Песнь степей

Два дня бились сварожане с команами у степной речи Плачеи, на третий было сломлено их сопротивление. Два с половиной дня непрекращающегося кошмара: кровь, изрубленные тела, тучи мух над ними, жажда, слепящее белое солнце, и вопль, неистовый вопль мчавшихся на них со всех сторон команов. К чести сварожан, они не дрогнули ни сразу, когда упоение победой стремительно сменилось бедствием, ни в последующие тяжкие часы. Если хан Атрак или кто-то другой, кто замыслил эту битву, рассчитывал сразу же сломить дух сварожан, в этом он просчитался. Команские орды нарочно надвигались с шумом, заполонившим всю степь. У каждого рода был свой боевой клич, и, когда все они, повторенные множеством голосов, сливались воедино, получался гул, как если бы чудовищной силы буря повалила разом целый вековой лес. Но в сварожских дружинах были опытные воины, знающие все команские хитрости. Правда, тут почти у каждого хоть на миг дрогнуло сердце, потому что такого большого войска степняки еще не выставляли на их памяти. Но тут же, как скомандовал Радомир, сварожане сомкнули ряды, со всех сторон стали лицом к окружившему их врагу. С какой бы стороны ни зашел враг, мог увидеть только их алые щиты. Алые, как кровь, как сердце. Даже ветер сегодня помогал команам, неся их стрелы в сторону сварожан. Первые из них ударили в щиты, лишились силы, поразив лишь немногих. Но команы, приближаясь на скаку, уже натягивали луки. И скоро небо почернело от туч стрел, косивших свои жертвы. - Сколько же их тут? - побелевшими губами спросил воевода Острозор, глядя на людское и конское море, вздымавшееся на них. - А тебе не все равно? - горько усмехнулся князь Радомир, разглядывая знакомые племенные знаки и знамена у противника. - Тут и Лебеди, и Ужи, Вороны, Волки, Коршуны... Все, подвластные Атраку и союзники его, собрались. Большую честь нам оказывают! На душе у него было скверно с того мгновения, как увидел заполоненную команами степь. Он понял теперь, как глупо обманулся. Враг оказался гораздо хитрей и успел подготовиться к этой встрече. Но славгородский князь еще надеялся вырваться из окружения, и постарался шуткой сгладить напряжение. И вот, приблизившись вплотную, два войска столкнулись, взялись за копья, в первой сшибке преломили их, выхватили мечи, когда уже оставалось места лишь для ближнего боя. И пошла сеча - страшная, кровавая, изматывающая. Казалось, ей не будет конца и края. Ни в первый, ни во второй день не могли команы пробить стены червленых щитов. Волна за волной накатывалась на нее, оставляя груды мертвых и раненых. Свистели стрелы, звенели мечи, гремело, лопаясь, железо кольчуг и шлемов. Стонали умирающие, дико визжали раненые кони. Почти как команы, то и дело вновь поднимавшие дикий рев. Струилась кровь по расщепленным щитам, окрашивая их еще ярче. Но, редея, сварожские ряды смыкались тесней и продолжали стоять. Только когда совсем стемнело, битва ненадолго прервалась, и изможденные люди получили передышку. Но лишь до рассвета. Едва взошло солнце, команы удвоили натиск, готовясь сломить противника. К середине второго дня у сварожан закончилась вода. Под палящим солнцем утомленным, израненным людям постоянно хотелось пить, и, как ни растягивай ее запасы во фляжках и бурдюках, они подошли к концу. Воины тяжело сглатывали пересохшим горлом, облизывали сухие потрескавшиеся губы. Стонали раненые, страдая от жажды больше, чем от боли. А солнце, такое же гневное, как во время их похода, палило землю своими жгучими лучами. То один, то другой воин с надеждой взглядывал на небо: быть может, придут тучи, принесут дождь? Но напрасно - даже облачка не мелькнуло, чтобы послать прохладу изнывающим от зноя сварожанам. Еще хуже приходилось их коням. Втиснутые на давно вытоптанный клочок земли, они не могли ни есть, ни пить, зато вынуждены были везти на себе вооруженных всадников. И скоро кони начали слабеть. Они тяжело дышали, шкура покрывалась "мылом" даже от небольших усилий. Они еще могли держать строй и выносить хозяев из-под вражеских ударов, но двигались уже медленно и тяжело. Один за другим, кони стали падать. То один, то другой с глухим стоном валился на бок и не поднимался больше. На остановившийся влажный глаз животного садилась пыль, и большие черные мухи с жужжанием облепляли его ноздри, уши, глаза. Те же мухи роились вокруг раненых и мертвых, и сварожане ничего не могли с ними поделать. Их назойливое жужжание сводило с ума не меньше, чем жажда. Совсем неподалеку текла Плачея. Там была желанная вода, что одна могла бы спасти сварожан, вернуть им силы. Но прорваться туда нечего было и думать: там, перегородив узкую степную речку, стояли, загораживая окоем, главные силы команов. В середине второго дня битвы был ранен стрелой князь Радомир. Он сам повел было воинов на прорыв, там где ему показалось легче найти выход. Собрав тех, у кого кони были покрепче, двинулся вперед. Но команы осыпали их стрелами, и Радомир схватился за плечо, глядя, как падают наземь, пронзенные, его лучшие воины. У него потемнело в глазах, и он не почувствовал, как его коня взяли под уздцы, отвели назад, под прикрытие щитов. Очнулся Радомир, когда стрелу вытаскивали из руки. Боль была такая, словно вынимали кость. Открыв глаза, он понял, что сидит на земле, и что кольчугу на нем успели расстегнуть. Его руку перевязывал Славята, туго замотав белым полотном. При виде него князь сразу вспомнил все его предупреждения и застонал сквозь зубы. Старик, еще больше исхудавший и бледный, закончил перевязывать рану, подвесил Радомиру руку на перевязь. - Что, больно, княже? Рана глубокая, но кость не задета, если ее не тревожить, заживет быстро. Радомир поднял на него измученные глаза. - Разве эта боль меня мучит? На мне кровь моего гибнущего войска! Старый боярин грустно улыбнулся, поцеловал князя в щеку. - Не бери на себя больше, чем нужно. Княжеская дружина, до последнего человека, обязана быть готова принять любую судьбу. Случится лишь то, что нам уготовили Боги. Я рад, если мне они позволят умереть, сражаясь, а не от старческой немощи. Меньше часа спустя боярин Славята был убит, отбивая очередной натиск команов. Лишившись былой силы и боевого задора, он в старости сохранил отменное владение мечом, и успел поразить не одного врага. Стрела с черным вороньим оперением прилетела извне и вонзилась ему в горло. Бывший княжеский наставник умер мгновенно. Скверные вести доходили и от других полков. Дружины родственников Радомира тоже таяли, как весенний снег. Снова сидя на коне, он видел сам, а чего не мог разглядеть, о том ему сообщали вестники. Уже больше половины дружинников бились пешими, лишившись коней. Но и их силы были на исходе, многие уже шатались на ходу. А воды по-прежнему не было ни капли. Вторая ночь была тяжкой. От усталости и жажда почти никто не мог заснуть. Томила жара. В темноте бредили раненые, чаще всего вспоминая о воде. Вздыхали изнемогавшие кони. Из-за жары уже поднимался смрад от трупов. Медленно ползла эта ночь, для многих наверняка последняя в жизни. Люди даже обрадовались, когда солнце поднялось над степью: теперь, по крайней мере, можно было что-то делать, а не ожидать своей судьбы, сложа руки. На рассвете третьего дня князья собрались на совет. При виде родичей у Радомира вновь кольнуло сердце: все были изможденными, серыми от пыли, как и их воины - будто призраки недавних счастливых победителей. Но никто не высказал ему и тени упрека, и славгородский князь, как предводитель похода, усилием воли подавил отчаяние. Если он их завел в ловушку, ему бы хорошо и вывести. Зоркий Судислав разглядел далеко впереди, за команскими полками, что-то темное. - Это, похоже, речная долина, там растут деревья! Вот бы добраться туда... При упоминании о реке каждый оживился, будто наяву чувствуя на губах вкус прохладной воды. Глаза у них блестели. - Мысль была бы неплоха, если бы нам удалось туда добраться. В лесу мы сможем закрепиться, там не возьмешь нас, как на открытом месте, - заметил Радомир. - Но команы нас так просто не выпустят, придется проложить себе путь мечом. - Пробовать надо, брат! - Турволод был крепче других и по-прежнему готов в любую битву. - Иначе мы все просто задохнемся от жажды! Я уже лишился половины дружины, все кони пали. Если уж погибать, то с честью, в сражении! Радомир почувствовал прилив сил при словах брата. Даже раненая рука стала меньше болеть. - Ты прав: лучше честная гибель, чем плен у команов. Попробуем проложить себе путь! Солнце уже взошло, и стали видны их враги. Они уже сидели верхом, окружая сварожан, но на сей раз не торопились начинать бой, и не оглашали степь своим диким воплем. - Что это они? Ждут чего-то? - с недоумением спросил князь Вышемир. - А куда им спешить? - Радомир усмехнулся криво, уголком рта. - Собираются нас взять измором, как ослабеем совсем. - Ну, этого не дождутся! - хрипло взревел Турволод, топнув по изрытой в пыль земле. Князья разошлись по своим местам, готовить свои полки. Радомир видел, как мало осталось их, окруженных сплошным вражеским кольцом. Меньше половины храбрых сварожских дружин, и почти все пешие. Теперь рядом с ним остался только сын. Они поцеловались на прощание. В ярком утреннем свете осунувшееся лицо юноши было совсем детским. - Мне жаль, что я и тебя затащил сюда, мой Бронислав, - сдавленно прошептал Радомир. - Ты меня не тащил, отец. Я выбрал сам, как и все мы, - рассудительно, как умудренный опытом воин, отозвался княжич. Отец обнял его здоровой рукой. - Как ты похож на свою мать... - слова, как песок, застревали в горле. Сын помог раненому князю сесть на коня. Его белолобый Месяц был крепче других скакунов, потому что запасливый Ждан умудрился сберечь для него немного овса. Княжеский конь, не так оголодавший, как другие, готов был нести всадника в решающий бой. С седла князь Радомир разглядывал вражеские ряды, видел, как колеблются на ветру команские знамена. Щурясь, потому что солнце било в глаза, смотрел, чьи полки перед ним. - Интересно, сам Атрак здесь сейчас или не вылезет вперед? - сказал сам себе. - Ну что ж, угостим кровавого свата нашего красным вином, да и сами попируем всласть... Дальнейший путь их сквозь команские полки и спустя много лет вставал в памяти ночным кошмаром, дорогой отчаяния и боли. Кровь и лязг железа, стоны умирающих, вид изломанных смертью, бьющихся в агонии тел, - вот что наполняло каждый шаг их. И все же сварожане двигались вперед, почти все пешие против конных - ослабевшие от жажды, израненные люди. Мечи их разили не наугад, и многие команские всадники лишились жизни именно теперь, когда думали, что им осталось только подобрать готовую добычу. До конца своей жизни, команы, видевшие битву у реки Плачеи, говорили молодым: "Быть может, сварожане поддаются обману, но не говорите, будто они были слабее нас. Кто стоял в поле против войска Радомира Славгородского, никогда не сможет презирать сварожан". Оказавшись, как княжеский конюший, поблизости от Радомира Градиславича, Ждан из Веселого Дола был среди тех, кто в жестокой сече прокладывал себе путь к свободе. То и дело перед ним мелькали нависавшие сверху люди и кони, тянулись руки с кривыми, как серп, саблями, мелькали смуглые от степного загара лица врагов, их рты, разинутые в боевом кличе. Ступали копыта коней, грозя подмять его. И он рубил мечом, как его учили, куда попало, а сам не чувствовал уже ни страха, ни радости победы - одну только жажду, сушившую рот, стягивающую обручем гортань. Ради того, чтобы пробиться к спасительной воде и тенистым зарослям, Ждан был готов на все. Да и многими сварожанами, поднявшимися в сокрушительном порыве, владела тоже жажда. Поднырнув под нависшего, как дом, коня, Ждан полоснул мечом по боку животного и пошел дальше, не глядя, как раненый конь с истошным ржанием вскинулся на дыбы, сбрасывая всадника. Он видел, как тесно смыкается вокруг кольцо, оттирает одного сварожанина за другим. Некоторых из них он знал в дружине. Вот упал с разрубленной головой воин Клен. А кто там, возле князя Вышемира, вынырнул из людского моря, весь растерзанный, без шлема, и тут же рухнул под ударами сабель? Лицо его показалось Ждану смутно знакомым. Не тот ли певец, что сказывал баснь о рождении степных рек и был награжден князем Радомиром? Не принесла ему счастья княжеская награда... Кровь, стоны и отчаянное сопротивление почти обезумевших от жажды людей... Они шли вперед, напирали - пешие на конных, - на превосходящую толпу людей, кололи и рубили, и двигались дальше, а желанная речная долина лишь смутно маячила вдалеке, за плотными рядами команов. При этом сварожане шли в свой самый страшный бой молча. Ни боевой клич не срывался с потрескавшихся губ, ни имена погибших, за которых следовало отомстить. Любой лишний звук был пыткой для воспаленного от жажды горла. Лишь мысленно они могли в этом бою взывать к Богам или к павшим ранее близким. Те, кто вообще мог рассуждать, а не рвался вперед с одной лишь мыслью утолить жажду. Но страшней всего битва кипела там, где дрался против множества врагов князь Турволод. Его могучая фигура виднелась издалека, шлем с золотыми насечками нестерпимо сверкал на солнце над головами сварожского воинства. Не зная устали, он рубил врагов своим мечом. От его ударов команские шлемы дробились вместе с черепами, самые крепкие из их доспехов не могли сдержать меча сварожского витязя. Точно могучий дикий бык, он разбрасывал врагов по сторонам. Там, где бился он против многих, команские кони шарахались прочь с пустыми седлами, а всадники их валились наземь, поверженные, окровавленные. Сейчас Турволод не чувствовал ни усталости, ни жажды. Ему сделалась нипочем любая земная немощь, потому что кровавое упоение боем целиком захватило его. Он слился волей и всеми чувствами с лезвием меча, таким же пламенным, как его душа, и в каждый удар его вкладывал всего себя. В ожесточенном ближнем бою Турволод уже получил несколько ран, но совсем не чувствовал их, не замечал бегущую по кольчуге кровь. Он забыл обо всем на свете: о чести и славе, о своем боровицком княжестве, о ласках милой жены и маленьком сыне. Ничто из этого не имело значения. Только битва. Огромный, залитый кровью, своей и чужой, Турволод без устали разил команов, прорубая путь. В сердца степняков стал закрадываться суеверный страх. Они начали сторониться боровицкого князя, поворачивали коней, увидев его горящее гневом лицо, исступленно налившиеся кровью глаза. С волнением и надеждой сейчас глядел на брата князь Радомир. Как никогда, сейчас гордился им и боялся вместо него, когда команские сабли грозили сомкнуться над головой Турволода. Сквозь тучу пыли, что заволокла поле, он замечал иногда и племянников - они тоже еще сражались, хоть и из последних сил, как и все сварожское войско. Сам Радомир, правя конем лишь ногами, тоже рубил мечом приближавшихся врагов, и ему было жаль, что из-за раненой руки приходится биться вполсилы. Рядом с раненым князем был его сын и немногие воины, которым повезло сохранить коней, они теснились вокруг, охраняя его. В страшном кровавом месиве тяжкие вздохи их пересохших глоток слышались едва ли не страшней лязга мечей и стонов умирающих... Многие воины все-таки не выдерживали жажды и последнего неимоверного усилия. Они шатались и падали в изнеможении, продолжали ползти на четвереньках под копытами коней, не замечая ничего, лишь бы утолить жажду. Команы ловко захватывали арканами несчастных, одного за другим выдергивали из строя, тащили за собой, уже неспособных сопротивляться. Все это видел князь Радомир. Он не мог смотреть, и все же смотрел, не отрываясь, на окончательную гибель своего войска. Их страдания терзали его тысячью отравленных шипов, и ему уже хотелось, чтобы какой-нибудь коман, прорвавшись к нему, своей саблей либо меткой стрелой избавил его от стыда и горечи поражения. Но степняки узнавали славгородского князя и хотели захватить его живым. А может быть, как подумал Радомир, Боги хотели, чтобы он сполна искупил свою вину здесь, в Яви. И он ехал на медленно бредущем Месяце сквозь боль и жажду, сквозь смерть и палящую жару. Но сам не чувствовал уже ничего, разбитый и сокрушенный. Но тут, под конец битвы, он увидел нечто такое, что привело его в негодование, вернув угасшие силы. Слева, вместе с дубравнинцами, шли "черные башлыки", тоже спешенные, как и все. И вот, Радомир разглядел с седла, как те опустили оружие, и команы расступились, пропуская их. Он увидел, как недавние союзники уходят прочь, не оглянувшись. Вскипев яростью, славгородский князь пришпорил коня, и тот вынес его вперед, далеко от сражавшихся полков. - Бура-хан! Так-то ты ценишь честь сварожскую, боевое братство наше! - загремел Радомир вновь обретшим звучность голосом, бросаясь в погоню за беглецами, желая их повернуть назад. С ним поравнялись сын и немногие конные воины, схватили под уздцы его коня. - Не езди за ними, княже! Они сейчас злые, просто зарубят тебя, если станешь останавливать, - уговаривал воевода Власт. Бледный, дрожащий от ярости, Радомир с ненавистью глядел вслед "черным башлыкам". Тех оставалась почти треть от его войска, и с их уходом таяла последняя надежда сварожан. - Будьте вы прокляты, вероломные скоты! - просипел он враз севшим голосом. - Пусть вас не принимает ни одна земля, ни одно владение! Скитайтесь без приюта и сдохните, как подобает предателям! Проклятье Радомира "черным башлыкам", кстати, сбылось. Славгородцы, узнав об их предательстве, изгнали их прочь, и никакой другой сварожский князь не пожелал их принять на службу. Тогда Бура-хан увел свое племя в степь и опустился гораздо ниже своих предков-кочевников, дойдя, в итоге, до простого разбоя. Спустя много лет его и его сыновей изловили и казнили по приказу великого князя Станислава. Но гибнущим остаткам сварожского воинства сейчас ничто не могло помочь. Оторвавшись от своих, князь Радомир увидел, что наперерез ему уже скачут команы. Оглядел своих спутников. - Скачите прочь, пока можно! Поведайте в Славгороде, как бесславно сгинули мы... Предупредите: пусть готовятся, если команы нападут на них... - Нет, отец! - княжич Бронислав замер с ним рядом, поддержал в седле. - Я приказываю! - прохрипел Радомир, глядя горящими глазами на тех, кто еще мог спастись. Те, понурившись, бросились вслед за "черными башлыками". А Радомир решительно повернул коня навстречу врагам. Те уже раскручивали арканы, усмехались, готовясь захватить в плен вождя сварожского войска. Перехватив меч здоровой рукой, князь бросил прощальный взор на своих воинов. И увидел то, от чего почернело в глазах, и сердце, казалось, уже испытавшее все, в который раз сжалось в невыносимом ужасе. Уже не возвышался золоченый шлем князя Турволода впереди сварожских полков. Его тесной толпой окружили команы, и сразу несколько сабель поразили могучего витязя. Золотые насечки на изрубленном шлеме побагровели. Истекая кровью из новых и старых ран, Турволод рухнул в руки врагов. Они окружили его, связали арканами, потом, взвалив на коня бесчувственное тело, повезли прочь. Страшный вопль вырвался из уст Радомира, забывшего собственную опасность. Ему казалось, что земля разверзается под ним, что небесные стрелы Перуна рушатся на него, погубившего родного брата. Но длилось это лишь одно страшное мгновение. Тут же что-то стремительно обвилось вокруг груди Радомира, потащило, выдергивая из седла. Падая, славгородский князь ударился раненым плечом оземь, и свет померк в его глазах. Он уже не видел, как бросился к нему сын и тоже был взят на аркан; как был изрублен воевода Острозор, спешивший на подмогу; и как последних его воинов, среди которых оказался и Ждан, княжеский конюший, тут же захватили в плен. Битва завершилась. Обессилевшие от жажды и усталости сварожане уже не могли сопротивляться. Иные из них, даже схваченные арканом, казалось, не сознавали своего плена, продолжая рваться к спасительной воде. На четвереньках, хрипя в изнеможении, они упрямо ползли к реке, не замечая ничего, кроме невыносимой жажды. Их новые хозяева давали пить, и новые пленники с наслаждением вливали в себя теплую мутную воду из походных бурдюков. Только придя в себя, осознавали свое положение. Князь Радомир очнулся от того, что ему осторожно влили в рот немного воды. Одновременно кто-то мокрой тряпицей отирал его лицо, покрытое, как и у всех, засохшей коркой из пыли, пота и крови. Приглядевшись, он увидел своего сына: тот стоял на коленях перед ним, его руки были свободны. Но за спиной его возвышался коман, выразительно поигрывая свернутым арканом. Повернув голову, князь увидел, что его поддерживает под голову новый конюший, Ждан. Руки у того были связаны за спиной. Еще дав попить лежащему князю, сын торопливо зашептал на ухо: - Отец, за меня не бойся! Я все выдержу, что бы ни послали Боги. Я верю, мы скоро встретимся. Передай привет матушке и детям, если увидишь их раньше меня... Стоявший за ним коман тугой волосяной веревкой связал юноше руки, потянул на себя. Бронислав согнулся было, но тут же выпрямился и, сев на невзрачного команского конька, поехал за новоявленным хозяином. Радомир прикрыл глаза и, услышав над собой команскую речь, не сразу разобрал знакомые слова: - Вставай, князь! Хан Атрак желает видеть тебя. С помощью Ждана, подпиравшего его плечом, Радомир поднялся на ноги. В голове закружилось, плечо и рука заныли острой болью. Поглядев, он увидел, что сквозь повязку сочится кровь. Видно, рана открылась при падении. Но это его уже не волновало, как и вообще собственная судьба. Ждан помог ему сесть на запасного команского коня, в простое деревянное седло. Но и это князь принял как должное, ничего не чувствуя и не замечая. Душа его омертвела, даже княжеской гордости не осталось в ней, одно лишь осознание своей вины, настолько всеобъемлющее, что уже никакое наказание, что могло его ждать, не искупит ее полностью. Молча проехали они по полю только что отбушевавшей битвы, где еще стонали умирающие. Среди изломанных смертью тел трудно было отличить сварожан от команов. Кровь и пыль всех сделали одинаковыми, лица - неразличимыми. Но Ждан все-таки узнал одного человека. Тот еще дышал, и даже приподнял голову, когда они проезжали мимо. Но в животе его зияла страшная рана. Уже загустевшая, запекшаяся кровь не позволяла разглядеть ее ближе, но искаженное невыносимой мукой лицо раненого внушало ужас. Тучи мух уже жужжали над раной несчастного. Скорее по наитию Ждан угадал в нем бывшего конюшего Невзора, разжалованного князем. Он увидел, как Невзор, может быть, узнав их, приподнялся и почти сел, но тут же, содрогнувшись, зарылся лицом в пыль и не двигался больше. И эта смерть, одна из множества в те страшные дни, потрясла Ждана сильней всего. Ведь они с Невзором, можно сказать, поменялись судьбой, вернее, их поменял князь, поставив его, Ждана, своим конюшим. Теперь он, как княжеский слуга, жив и здоров, и, может быть, и в плену останется при господине. А, будь простым воином, погиб бы так же жутко, как теперь Невзор?.. И страшно было об этом думать, и почему-то Ждан чувствовал свою вину перед погибшим конюшим, хотя уж никак не просил себе его место. В небе уже кружилось воронье, хрипло каркая. Своим резким кличем они созывали все новые стаи на богатое пиршество. Кружась над полем боя, ожидали только, чтобы люди ушли поскорей. Тогда они спустятся клевать трупы, закроют своими черными крыльями добычу. Самые смелые уже усаживались с краю на тела людей и коней. Молча, ни на кого не глядя, проехал по полю князь Радомир. Ему казалось - каждый труп здесь обретает голос, и все проклинают его, своего убийцу. Но ни слова на самом деле не раздалось против него. Хан Атрак встретил его, сидя на кошме возле своей кибитки, в боевом доспехе, но без шлема. Лицо его осталось сосредоточенным, когда к нему подвели раненого князя. Поздоровался с ним без злорадства или насмешек, и заговорил сразу о деле. - Так вот, Радомир: ты мой пленник. Я выкупил тебя. До тех пор, как ясно будет, что с тобой делать, поживешь в отдельном шатре, - он указал рукой куда-то в сторону. - Обходиться с тобой будут, как подобает твоему званию. - И на том спасибо, - без выражения, мертвым голосом сказал Радомир. - А как же мои родные? - Пока тоже у меня. Твоему сыну ничто не угрожает, я по-прежнему его считаю женихом моей дочери. С прочими - поглядим. Может быть, тебе будет позволен увидеться с ними. Брат твой тяжело ранен. Его лечат шаманы. - Благодарю и на том, - в голосе Радомира впервые мелькнула тень жизни, хоть услышанные вести нельзя было назвать обнадеживающими. Хан Атрак окинул взором разбитого телом и духом, находящегося на последнем пределе сил князя. - Теперь ступай к себе. Отдыхай и лечись, - посоветовал он миролюбиво, будто ничего не произошло. Ссутулившись, Радомир вышел вслед за провожатым-команом. Когда речь опять зашла о нем самом, он вновь сделался безучастным, и был готов идти куда угодно, даже на казнь. Только когда воины хотели было увести Ждана, князь тихо проговорил: - Не надо. Это мой слуга. Команы обернулись к своему хану. Тот подтвердил: - Оставьте его, пусть прислуживает князю и лечит его рану.