Песнь степей

Как прошли его первые дни в команском плену, князь Радомир впоследствии не мог вспомнить. Они все слились в безликую неразличимую серую массу, когда он ничего не хотел и не ощущал, и не думал по-настоящему. Если бы он мог лишиться памяти, это показалось бы ему благом. Но битва и все, что было перед ней, врезались в память каленым железом. Каждую минуту все страшные события вставали перед глазами: кровь, стоны, нестерпимая жажда, гибель сварожского войска, окруженного врагами. Ему казалось, он никогда не покинет проклятого берега Плачеи-реки. Кто дал ей такое пророческое имя? Или на свете уже был другой неразумный полководец, погубивший в здешних краях свое войско? Дни проходили или седьмицы, а может, и месяцы? Ничего этого не замечал Радомир, и не думал ни о чем ином. Когда-то так много значившие для него честь и слава померкли, превратились в пустые слова. Казалось, что время, когда он к ним стремился, было бесконечно давно, в другой жизни. В той, когда он был князем, окруженным доблестной дружиной, когда была у него милая лада-Сияна, прекрасные дети, любимый брат, племянники. Теперь он не смог бы поглядеть людям в глаза, и страшней всего было сознавать, что он сам, и никто иной, виноват в случившемся. Разбитый и больной телом и душой, славгородский князь лежал на войлочной постели в команском шатре, и ничего не видел вокруг. Он почти не спал, а, когда от усталости закрывались глаза, ужасы недавнего сражения как наяву вставали перед ним. Он снова видел, как падает под команскими саблями Турволод, как гибнут от ран и жажды сварожские воины. Просыпался в холодном поту и долго потом лежал, обессиленный, невидящими глазами глядя в темноту. Он едва ли замечал и Ждана, хотя тот все время был при нем, перевязывал князю раненую руку, ухаживал за ним. Сейчас Радомиру было ни до кого, он не способен был даже отозваться на преданную заботу. Кроме Ждана, к пленному князю приставили, по распоряжению хана Атрака, еще одного человека. В шатре вместе с ними поселился парень, во внешности которого мешались черты команские и сварожанские. Звали его Улаш, и, как узнал Ждан, он в самом деле был полукровкой от отца-комана и матери - пленной сварожанки. Поэтому он хорошо говорил на обоих языках, из-за чего и был приставлен к пленному князю. Ждан сперва встретил Улаша неприветливо, не сомневаясь, что тот подослан как соглядатай. Но выбора не было, приходилось терпеть. Впрочем, полукоман с соломенными волосами и смуглой от степного солнца кожей никаких особенных поводов для неприязни не подавал. Даже был полезен, поскольку, живя в кочевье, мог здесь достать все необходимое, и гораздо лучше Ждана умел наладить нехитрый быт пленников. Сам же князь Радомир в начале плена не замечал и Улаша. Он вообще ни на кого не глядел, и едва ли произнес хоть десяток слов за это время. Молча принимал их заботы, полностью погруженный в свои тягостные мысли. Безучастно позволял им перевязывать его рану, переодевать его. Так же равнодушно съедал принесенную пищу, не чувствуя вкуса и ни разу не поглядев, что лежит у него в миске. Ждан и Улаш водили его под руки, как ребенка, сам же по себе в первые дни князь не подумал бы подняться с постели. Рана его постепенно затягивалась, но сам он худел и бледнел день ото дня. Улаш, как ему было велено, постоянно сообщал хану Атраку о состоянии пленника. Опасаясь, что тот зачахнет и умрет или сойдет с ума, Атрак позволил княжичу Брониславу повидаться с отцом. Войдя в шатер и откинув полог, Бронислав изумился, увидев изможденного, исхудавшего до восковой желтизны человека, глядевшего провалившимися глазами в пустоту. Князь Радомир за короткое время превратился в старика с отросшей, поседевшей бородой. Бронислав сел возле его ложа, взял исхудавшую руку отца и поцеловал. Из глаз юноши скатились несколько слезинок, точно живая вода. - Отец, ты меня слышишь? Я здесь. Я пришел к тебе. Мы оба живы. Боги хотят, чтобы мы справились с этой напастью. Радомир взглянул на сына, словно не верил, что это он, и заговорил медленно, надтреснутым голосом, точно со дна глубокого колодца: - Как? Разве наши храбрые дружины возвратятся из Ирия? Или можно вернуть время до моего несчастного похода? - Прошлого не вернуть, отец, это правда, - согласился юноша, причесывая гребнем спутанные волосы князя. - Но мы ведь еще живы, можем вернуться домой. Славгородщина ждет тебя, отец. Но Радомир устало покачал головой. Он не верил, что дома примут его. - Мама ждет. Меньшие братья и сестра ждут тебя домой. Если бы мама была тут, она бы утешила тебя гораздо лучше, но и мне поверь... При этих словах в славгородском князе впервые загорелась искра жизни. Он увидел сына, свежего и отдохнувшего, в сварожской одежде. Склонившись к нему, почувствовал еще оставшийся домашний запах, едва уловимый за запахами коней и пыли, и сыромятной кожи. Лицо юноши сделалось суровым, но сейчас в нем виделось глубокое сочувствие. Радомир обнял сына, вернее - крепко ухватился за него, точно тот был нитью, связывающей его с прежней счастливой жизнью. - Да, - проговорил он с трудом. - Правда... Твоя чистая и светлая мать способна простить преступника, протянуть руку оступившемуся. Сколько раз, когда я судил виновных, она просила меня смягчить наказание для тех, чья вина была незначительна или невольна. Я охотно исполнял ее просьбы, мне было приятно радовать ее... Но что скажут люди славгородские? - И матушка поймет, и славгородцы поймут, когда узнают, как доблестно сражались мы, - убеждал Бронислав, помогая отцу надеть свежую сварожскую одежду. Прикосновение тонкой льняной ткани напомнило Радомиру дом, и он чуть приободрился. Но тут же память вновь вернула его в кошмар битвы у Плачеи, и он сник, убито покачал головой. - Не вдовы и сироты ли погибших воинов меня простят? Не те ли, кого еще разорят команы, которых некому теперь остановить? Скажи, Бронислав: ты знаешь теперь, что там творится? Княжич не смог скрыть печаль, обуревавшую и его тоже. Стараясь выбирать слова, чтобы не повергнуть отца в еще худшее отчаяние, он проговорил: - Хан Атрак несколько раз приглашал меня на пиры, и я слышал... Много команских родов и вправду сейчас пошли на Славгородщину, а сам он остался пока в стороне, в своем кочевье. Вновь выжидает чего-то. Но наши владения держатся, ты слышишь, отец! Вчера к Атраку прискакал вестник от хана Тургута. Тот не смог захватить Любославль, возвращается обратно! Князь Радомир, сидевший на войлочной постели, вздрогнул, как от удара молнии, покачнулся и закрыл лицо руками. - Неужели это правда? Любославль, где сейчас Сияна с детьми! Мне и так никогда не простить себя, но если бы еще и они... еще и с ними что-то случилось из-за моего легкомыслия, лучше бы мне заживо зарыться в землю! - простонал он сквозь зубы. Княжич Бронислав крепко сжал руку отца. - Боги отвели от нас самую большую беду. Теперь нас остается только мужество и терпение, чтобы выдержать все. Вспомни, отец, ты сам учил меня быть сильным. Я верю, мы вернемся домой. Ты, я, дядя Турволод, Судислав с Вышемиром. И дружинников наших выкупим, сколько сможем. Я верю, ты будешь еще славгородским князем. - А если нет, то уступлю престол разумному не по годам сыну, - Радомир сумел пошутить впервые за долгое время. - Ты прав, мой Бронислав: мы должны выдержать. Если доведется вернуться домой, взгляну в глаза людям славгородским: пусть судят меня... После свидания с сыном Радомир стал по-настоящему выздоравливать. Теперь он начал замечать происходящее вокруг и разговаривать с людьми. Как почетному пленнику, ему позволено было под надежной охраной гулять по кочевью и даже ездить верхом. По ночам стражу ставили и возле его шатра, но внутри вместе с князем и Жданом находился постоянно только Улаш. Радомир остерегался его, однако полукровка держался всегда почтительно, обращался как с князем, а не пленником, и тот смирился с его присутствием. Но, постепенно оживая, Радомир продолжал переживать свое сокрушительное поражение не менее мучительно, чем поначалу. Только вместо прежнего беспросветного и бездумного отчаяния пришло время осознавать все, что произошло с начала его похода. И теперь Радомир подолгу вспоминал каждое событие тех злополучных дней. Безжалостно допрашивал сам себя, в чем совершил ошибку, каким образом вышло, что он подставил свое войско под мечи команов. С запозданием просчитывал теперь все возможности и осуждал себя, не ища никаких оправданий. "Вот о чем трижды предупреждали Боги: через моего расковавшегося коня, через затмение солнца и через духа степи. Но я был слеп, я не внял предупреждениям, и наши четыре солнца затянула черная мгла. Мне говорил Славята, а я не слушал его! Можно было увести войско от добытых богатств, ведь это же ловушка была, волчья яма с брошенной приманкой! Но ведь я тогда и не помыслил ни о чем таком, вместе со всеми радовался первому успеху и богатой добыче. А следовало бы. Князь и полководец обязан думать наперед и предусматривать все. Я же позволил себя одурачить, как малого ребенка. Моя вина во всем, и ничья больше! Если бы не жара, не беспощадная жажда... Снова я, и никто другой, пошел на войну летом. Почему не подумал, как мало в степи воды, как страшна жажда в такую жару? Да нет, куда там - и не задумался, чтобы что-то могло пойти не так. Мечтал о славе, об окончательной победе над команами - где теперь твои мечты? Куда улетела твоя слава? Утешит ли она тех, кто по твоей вине оплакивает близких, накормит их вдов и сирот? Ты хотел отомстить команам за набег, и открыл им свои незащищенные земли, и теперь там повторится не один Веселый Дол! Слава Богам, что хоть Любославль отстояли! Не по зубам команам наши укрепленные города. Благодарю вас, светлые Боги, что мою семью сохранили лучше меня!" Снова и снова он ворочал в памяти те страшные события, словно горячий нож поворачивал в ране, не ища и не желая себе оправданий. С беспощадной ясностью каждый раз определял: вина во всем только его, и ничья больше. "Воинов моих, павших и плененных, никто на свете не посмеет упрекнуть! Они, даже застигнутые врасплох, окруженные, выдержали два с половиной дня под палящим солнцем, страдая от жажды. Они совершили все, что было в человеческих силах, мои доблестные славгородцы и союзники их! А у кого повернется язык упрекнуть князей или воевод моих в малодушии?.. Турволод, брат мой! На свет еще не рождалось витязей, равных тебе! Пусть Боги сотворят еще чудо, возвратив тебе здоровье и свободу!.. А Судислав с Вышемиром, два молодых месяца наших! И даже мой Бронислав уже бился, как опытный муж. Да и все в наших дружинах - истинные герои. Ведь никто, даже страдая от жажды, не сдался самовольно, не пытался бежать, кроме "черных башлыков"... Ах, они! Если бы не их бегство, еще неизвестно, как сложилось бы... Впрочем, и их ни к чему осуждать. Они - степное отродье, шли за добычей, а не погибать от жажды. Когда поход благополучен, они с тобой, если счастье отвернется от тебя - не жди от них слишком многого. Такова их природа. По-настоящему во всем виноват лишь я один". Спустя несколько дней после свидания с сыном Радомиру позволили повидаться и с братом. Его проводили в стоявший на отшибе шатер, перед которым на шесте висел череп дикой лошади. Князь знал, что это шаманский знак. В шатре горел костер, а не нем варилось в котле, судя по острому запаху, какое-то зелье. Возле него, помешивая то по ходу солнца, то против, сидела старая команка. Поодаль на войлочной постели лежал человек, и, увидев его, Радомир торопливо подошел, уже не глядя по сторонам. Его брат лежал под тонким покрывалом, не скрывавшим туго наложенных повязок. Он открыл глаза и улыбнулся вошедшему Радомиру. Но голова его была полускрыта повязками, и по лицу его было ясно, что ему еще далеко до полного выздоровления. Радомир упал на колени и ласково поцеловал руку брата, только недавно могучую и грозную, а теперь ставшую слабей детской ручонки. - И ты, брат, едва не погиб из-за меня! - горько воскликнул он. Князь Турволод попытался сесть, но тут же болезненно сморщился и со стоном откинулся на подголовник. Прошептал, стараясь казаться бодрей: - Это пустяки, Радомир! Ты ведь знаешь, у меня голова бычья. Не успеешь оглянуться, как я буду здоров. Радомир хотел верить, но сейчас вид брата удручал его. Да и старая шаманка, напоив раненого отваром из трав, проговорила на команском языке: - Долго придется тебя лечить, большой князь, если вообще такие раны заживут полностью. Девять глубоких ран на твоем теле, крови вытекла чуть ли не половина. Тенгри очень хотел увидеть тебя на Верхнем Небе, узнать, что за удалец истребил столько наших храбрейших воинов. Да еще поглядеть, кому хватило дерзости повергнуть изваяние Владычицы Степей. Мне долго пришлось камлать, чтобы убедить Его оставить тебя пока с живыми. Но не поручусь, как надолго отсрочила приговор Могучего Бога. - Положим, к Тенгри-то я не попаду. Пойду после смерти к нашим Богам в Ирий, - возразил Турволод прежним неунывающим тоном, однако голос его был слаб. А у Радомира при словах шаманки мороз пробежал по коже. Когда раненый задремал, славгородский князь стал предлагать целительнице все бывшие при нем драгоценности, чтобы она сделала все возможное для полного исцеления Турволода. Но старуха отвела его руки. - Я и без того для каждого больного делаю все что могу; для того меня еще в молодости избрали благие духи. Твой брат очень силен, и я помогаю ему как могу. Теперь только духи знают, насколько он будет здоров. Уже пожелтела трава в степи, задул пронзительный полунощный ветер, неся издалека сухие листья и колючие кусты "перекати-поля. Потемнела и часто морщилась рябью вода в степных речках, притоках Желана, меньшего сына бурной Данатры. Все чаще лили осенние бесконечные дожди, и все до самого окоема окутывалась унылой серой завесой. Пролетали птичьи стаи, издавая протяжные жалобные кличи - до весны прощались с землей. А в судьбе князя Радомира Градиславича не происходило никаких перемен. Он, насколько мог, освоился в почетном плену и пользовался достаточной свободой, хотя и под неусыпным надзором. Но ни слова пока не слышал о том, сколько продлится такое положение, и что собираются с ним делать команы. В тот день он вместе со своими надзирателями охотился на поросшем тростником речном берегу. Команы настолько были уверены в своей победе, что не побоялись даже оружие дать пленному князю. В тростниках плескалась, остановившись для кормежки, разная птица, и Радомир уже подстрелил двух гусей. Теперь, осторожно раздвинув высокие, в рост всадника с конем, еще зеленые камыши, он увидел на речной заводи белого лебедя. Огромная белоснежная птица плескалась, взбивая воду сильными крыльями, по временам вытягивала длинную шею, озиралась по сторонам. Заметив всадника, лебедь стал на крыло и взмыл в небо с печальным трубным кличем. Князь, уже готовый наложить стрелу на тетиву, вдруг опустил руки. "Почему он так отчаянно кричит? Видно, не сладко и птице маяться одинокой в чужом краю. Отстал, должно быть, от стаи, не с кем перемолвиться по-своему, некому предупредить об опасности... Нет, не стану тебя стрелять. Желаю поскорей разыскать своих сородичей, - думал Радомир, глядя на улетающего лебедя, пока тот не скрылся, как сияющая белая точка, среди густо-сизых туч. - Если бы мне хоть на час твои крылья..." Подъехавший в это время к князю команский воин передал ему приглашение от хана Атрака явиться вечером на пир. Вечером в большом ханском шатре, размерами и богатством скорее заслуживающем имя походного дворца, пировала вся команская знать. Среди них были и начальники отрядов, только недавно вернувшихся со Славгородщины, и Радомир с болью в душе отводил от них взор. Сам хан Атрак указал ему сесть рядом на обитые шелком подушки. Тут же был и Бронислав в богатой сварожской одежде. Радомир с сыном поздоровались, не решаясь даже мысленно обменяться сочувственными взорами, чтобы не привлекать внимание команского владыки. Тот казался сегодня неподдельно веселым и широко ухмыльнулся, усаживая Радомира возле себя. - Я хорошо помню, как ты меня принимал у себя в гостях. Теперь вы - мои гости, не отказывайте себе ни в чем. Перед глазами Радомира вновь встали сварожские пленники в команском обозе. Он представил судьбу своих воинов, теперь проданных в рабство по разным кочевьям, а может, и иноземным скупщикам рабов. А сколько еще славгородцев теперь притащат в цепях и на арканах команы! Если взять всех людей, что ежегодно становятся добычей степняков, можно было бы заселить еще одно княжество. А вместо того Исконные Сварожские Земли скудеют и нищают, уцелевший народ с них бежит, и князья не дорожат ими, предпочитая свободный и богатый Лесной Край. Вот и теперь его, Радомира, страшная ошибка открыла дорогу черной беде и надолго ослабит Славгородщину. - Много воды утекло с тех пор, - с тяжелым вздохом произнес Радомир. - Нет, почему же? Война войной, такое у всех соседей иногда случается. А мы еще долгие годы собираемся кочевать в степи рядом с вами, а значит, договариваться придется и впредь, - Атрак был сама любезность. Заметив свою дочь, вошедшую в шатер с другими девушками, сказал ей: - Вот и ты, Наиля! Покажи со своими подругами, что мы не такие уж грубые варвары, и тоже знаем толк в красоте. Радомир едва узнал ханскую дочь. Она очень повзрослела за прошедшие несколько лет, из полуребенка превратилась в молодую девушку, тонкую и гибкую, точно лесная лань. Она плавно повела руками, начиная танец среди своих подруг. Зазвенели струны, запели флейты. Мелодия была плавной, волнующей. И под нее команские девушки закружились на многоцветном ковре в танце, похожем и не похожем на хоровод. Точно пестрые бабочки, порхали они, взмахивая рукавами своих ярких шелковых одеяний. В их волосах и на тонких смуглых руках блестели украшения, но еще ярче блестели их глаза, если удавалось в постоянном движении уловить их взор. При этом, у некоторых девушек в руках позвякивали в такт мелодии колокольчики, у других порхали, как птицы, яркие шелковые платки. И их взмахи тоже вписывались в причудливый рисунок танца, дополняя его. Даже Радомир невольно залюбовался ими, а сын его не мог отвести глаз. Кружась в танце, Наиля ненароком уронила платок у самых колен сидящего Бронислава. Тот вспыхнул румянцем и проворно схватил шелковый лоскут, спрятал за пазуху. Пока все наблюдали за пляской, Атрак склонился к уху Радомира: - Может быть, наш с тобой договор сохраняет теперь жизнь вам всем. Среди команов некоторые желают смерти тебе и твоей родне. Теперь уж трудно сказать, враг ли я вам или ваш первейший защитник. На этот раз славгородский князь не сумел промолчать: - Нам? А тем, кто томится у вас в плену, кого погубили вы на славгородской земле, кем считать тебя? Атрак невозмутимо пожал плечами: - Все на свете бывает. Не я в твой город пришел - ты в мои владения вторгся, думая нас выжить прочь. Одержал бы ты победу, команы стали бы у вас рабами - что, нет? Я победил - я теперь пользуюсь плодами победы. Теперь ты понял, что ни тебе, да и вряд ли какому князю под силу одолеть команов. А я давно понимаю, что, даже если бы мы захотели, нам не победить всех сварожан, не разгромить окончательно даже одного пограничного княжества вроде твоего. Жаль, что не все мои соплеменники это сознают. Стало быть, придется уживаться и впредь. Что было ответить славгородскому князю, на сердце которого тяжким грузом лежала гибель войска и несчастья родной земли? Он лишь подивился, как ловко перевернул все команский хан, выставляя себя уже не врагом, а союзником и покровителем для него. Несчастья научили Радомира обуздывать страсти и заботиться о возможных последствиях своих поступков. И он проговорил, сглотнув тугой комок в горле: - Ты умней меня. Не вашей силой, а моей глупостью вы одержали победу. Атрак приказал подать им с Радомиром кубки вина и, сделав первый глоток, проговорил так тихо, что, кроме князя, не слышал никто: - Признаюсь, Радомир: когда гостил у вас, мне жена твоя очень приглянулась. Не только хороша собой и добра, но ей также есть что сказать мужчине, и она никогда не позволит ему заскучать с ней рядом. Хотел бы я, чтобы мои жены такими были. Я сразу увидел, что вашу семью благословили Боги. Так вы не притесняйте мою Наилю, когда она войдет в ваш дом. - Обещаю тебе, - кивнул Радомир, мысленно вздрагивая: к чему это вздумал коварный хан говорить о Сияне? Какое же счастье, что сдержали стены Любославля команский натиск, иначе бы не миновать ей хищных лап! И еще одно отметил пленный князь: Атрак, говоря о его возвращении домой, как о решенном деле, обещая, что Бронислав станет мужем Наили, ничего не сказал о том, когда они смогут получить свободу. Зато намекнул, что среди команов кто-то желает смерти ему, Радомиру. Что на самом деле на уме у его свата? Вновь хочет запутать, то обещая, то угрожая? Но к чему это ему теперь? Но Радомир не подозревал, какой разговор о нем произошел в ту же ночь у хана Атрака с приехавшим внезапно ханом Тургутом. Беспощадный "степной волк", главный разоритель Сварожских Земель, вынужден был отступить обратно в степь гораздо раньше, чем ему хотелось бы. Теперь он, оставшись наедине, почти кричал на младшего годами, но более могущественного собрата. Тот же оставался невозмутим. - Я ничего не стану есть в твоем шатре, пока ты не выдашь мне для казни князя Радомира и его родичей! - требовал Тургут, отодвинув угощение, что принесли по приказу Атрака. - Я дам тебе любой выкуп! Всю новую добычу отдам, только позволь мне напоить землю их кровью! Это долг кровной мести, он свят, его нельзя нарушить! - Сварожских князей тебе не отдам, - твердо отвечал Атрак. - Они должны жить. Ни ты, и никто из твоих воинов не притронетесь к ним. - Но у меня двое сыновей погибли! - Тургут рванул на себе халат, отдирая золотые пуговицы. - Двоих моих сыновей, самых доблестных и прекрасных, лучших воинов в роду Волка, уж больше нет с нами! Никогда они не оседлают коней и не натянут лук. Старший погиб на Плачее, младший - под Любославлем. И все из-за Радомира и его родичей. Отдай их мне, Атрак, заклинаю Высоким Небом! Я сам перережу им глотки, а Радомиру - последним, чтобы он до конца узнал, что значит настоящее отчаяние! Лицо старшего хана, с нанесенными краской черными траурными знаками, исказилось от ненависти, глаза сверкали, как угольки, и он содрогался всем телом, точно безумный, сидя перед холодным, как скала, Атраком. - Я понимаю твою боль, но держи себя в руках, как подобает мужчине. И не кричи так, я не глухой, - сурово отозвался тот. - Князей тебе не отдам, это решено. Если хоть у одного из них упадет волос с головы, нам потом ни одного дня нельзя будет спокойно кочевать в степи. - Как раз если истребим все гнездо наших врагов, то уже некому будет преграждать нам путь, и мы сможем идти дальше, к богатым сварожским городам! - запальчиво возразил Тургут. - Правда? - Атрак насмешливо скривил губы. - Что же ты тогда не смог захватить даже Любославля? Не так-то просто завоевывать каменные крепости. А, если мы казним пленников, завтра все Сварожьи Земли ополчатся на нас. - Сварожские князья не ладят между собой! - Не ладят, пока благополучны; это и у нас между родами бывает так. Но кровь в них всех течет одна, и против общего врага могут и сговориться. Они дорожат своей честью и не позволят никому думать, что сварожских князей можно убивать безнаказанно. Если мы убьем Радомира, против нас поднимутся и те владетели, кто прежде ненавидел его. Ты хочешь собрать против себя все Сварожьи Земли, от Влесославля до Приморья? Тогда страшный поход Бронислава Великого при наших дедах покажется нам игрой. Тургуту такие возможности, похоже, не приходили в голову. Он помотал головой, фыркая от ярости: - Ты это выдумал, потому что хочешь пощадить жениха своей дочери. Откуда тебе знать, что сделают сварожские князья? - Всего я, конечно, знать не могу, но предполагать наперед стараюсь. Скажи, ты в шахматы не играешь, Тургут? Полезная игра... - Мне полезней сабля и лук, да боевой конь. Так испокон веков воспитывались доблестные воины, - презрительно отозвался старший хан. - Понятно, - не стал спорить Атрак, вздохнув про себя: вспомнил, как удивила его за шахматной доской княгиня Сияна... - Но тебе придется смириться, Тургут: я не позволю тебе совершить ошибку. Пусть ошибаются наши враги, а не мы. - Но мои сыновья! Неужели они поднимутся к Тенгри неотомщенными? И я, их отец и хан рода Волка, уступлю из страха перед призраками? - Тургут коснулся зловещих отметин на своих щеках. - Ты не знаешь, что значит терять близких, не знаешь последнего утешения - в мести. В последний раз прошу по-хорошему - назови любой выкуп, отдай мне пленных князей! Не то твоя дочка скоро завоет о своем женихе. Поищи лучше ей другого мужа, понял? Атрак вскочил на ноги, пронзительно глядя на хана-собрата: - Ты этого не сделаешь! Пленников сторожат мои воины днем и ночью, и я еще усилю охрану. Им будет приказано рубить любого, кто покусится на князей - будь то твои воины или ты сам! Его собеседник взвился, как змея, яростно прошипел сквозь зубы: - Не связывайся лучше со мной, Атрак! Я теперь на все готов. Не побоюсь ни тебя, ни сварожан, а Радомира из-под земли достану! Хотя бы только его одного, ведь он больше всех виновен в гибели моих сыновей! Он повернулся и ушел, не попрощавшись. А Атрак, оставшись один, призадумался всерьез. "Тургут не бросает слов на ветер, он на все пойдет, чтобы отомстить за своих сыновей. И стража его не остановит. Ее можно обмануть, усыпить, с помощью шамана отвести ей глаза... Да что там, просто подкупить вполне возможно. И все Сварожьи Земли поднимутся против нас, и сметут с лица земли команское племя. Жаль, что мало кто из людей думает о будущем, а Тургуту всегда застили ум сперва корысть, теперь месть. Я не могу отдать ему Радомира и других князей, но и отпустить их без выкупа не годится. Что же мне с тобой делать, Радомир? А делать надо поскорей, пока Тургут не принял свои меры." На стоявшем у него в шатре столе Атрак расставил на двухцветную доску шахматы, принялся задумчиво передвигать фигуры. Команские воины, знавшие за ним такую привычку, думали, что хан гадает на них, советуясь с духами, живущими в резных изображениях. На самом деле шахматы просто помогали ему сосредоточиться и находить верные решения.