Песнь степей

Уже ночь спустилась над команским становищем, а князь Радомир лежал на войлочной постели без сна. Поодаль уже мирно посапывал Ждан. Улаш еще хлопотал возле очага, подкладывал туда перед сном сухой травы и таловых веток. Но князь не смотрел на огонь и не прислушивался к потрескиванию языков пламени, лижущих сырое топливо. Он вновь думал о случившемся, о своей судьбе, и не только о своей. Он ничего не говорил, мысли текли сами, как слова новой песни. Но князь не собирался слагать песню. А если бы попытался об этом спеть, на любой лютне оборвались бы струны, самая сладкозвучная свирель охрипла бы в ужасе... Где твое войско, князь? Томится в цепях, страдает от ран, терпит холод и голод в рабстве у команов! Радомиру не было позволено видеться с ними, но их судьба и без того ядовитым жалом терзала его сердце. Где твоя слава, князь? Утонула в мелководной Плачее, развеялась по седым ковылям в степи! Если и вспомнят тебя в Сварожьих Землях, то разве что с заслуженным проклятьем. Где твои союзники, князь? Ты самонадеянно бросился в поход лишь со своими ближайшими родичами, не предупредив никого из более могущественных владетелей, и теперь никто из них не поспешит к тебе на помощь. Одного за другим Радомир представлял тех, кто мог бы отомстить за него. Вот Глеб Милонежич, князь дедославльский, старший в роду Драгомира и хотя бы по имени - первый из сварожских князей. Сколько раз Радомир с Турволодом сражались за него, помогая ему сохранить пошатнувшуюся власть! А соберет ли Глеб войско для помощи им? Вряд ли. Он уже стар и осторожен, и не так уж крепко держится на престоле. Скорее всего, он, когда узнал об их поражении, заплакал и проговорил: "Неразумные родичи мои не спросили у меня совета, и сами погубили себя и свои земли". А приморяне, родичи его Сияны, неужели не приведут свои храбрые дружины, не разгонят полчища команов, как соколы - диких гусей? Но князь Ладомысл Звениславич и тесть Радомира, Берислав Остромирич, сами уже не поведут войска - не те годы и здоровье. Есть Боривой... Но ему теперь надо свои рубежи стеречь, чтобы не вторглись гордые своей победой команы. Тут уж не до помощи другим. А ты, хитромудрый Станислав Мирославич, князь брониславльский, истинный великий князь в Сварожьих Землях? Тебе-то никакой враг не угрожает, ты в своей лесной столице лишь собираешь силы год от года. Высоко сидишь, далеко глядишь со своего престола. Уже и Великую реку сделал сварожской рекой. Что же ты не вмешаешься, когда Исконные Земли топчут команы? Ведь и твои предки правили в этих краях, почему не придешь на помощь? И полузабытым воспоминанием шевельнулись в памяти слова Стемира Сильного, сказанные на княжеском собрании в Брониславле: "Сколько раз я видел, как в бою глупость или измена губили все!.. Ненадежные союзники, глупые и нерасторопные воеводы - вот беда любого князя, гибель войска!" В то время, после неудачного стояния под Орлиной Вежей, Радомир по юношескому легкомыслию не очень-то думал, в чем корень бед. Теперь-то он слишком хорошо знал, что значит горечь и боль полководца, потерпевшего поражение! И сам он неразумным своеволием погубил свое войско, не только тем, что попался в ловушку или пошел в неурочное время, но уже тем, что не пытался привлечь более сильных князей. Не поверил в их помощь? Или не хотел ни с кем делиться славой, думал все сделать сам? А теперь уж поздно на кого-то надеяться. Если бы другие князья все же поднялись - не за него, а за растерзанную, истекающую кровью Славгородщину... Но этого-то не будет, потому что и они не лучше него... Из тяжелых мыслей Радомира выдернули голоса часовых у входа в шатер. Послышался смех и оживленные мужские голоса. Князь сразу сел на ложе. Тут же проснулся Ждан, незаметно достал из-под тюфяка припрятанный нож. В шатер вошел ханский сын Итлар, за ним следовал кто-то еще. На лице молодого комана играла усмешка, будто он предвкушал нечто очень забавное. - Ты не спишь, князь? Очень хорошо! А я, по приказу моего отца, дарю тебе женщину, чтобы помогла тебе развеять мрачные думы. Тут как раз Улаш зажег чадящие плошки с бараньим жиром, и при их свете Радомир разглядел женскую фигуру в команском платье. Он равнодушно отвел от нее глаза. - Благодарю тебя, но не от всех мрачных дум так легко избавиться. Я не хочу ваших женщин... - Нет уж, мы с отцом думаем, что этой ты обрадуешься! - Итлар сорвал с головы своей спутницы платок и шапку, открывая ее лицо и золотые косы. - Сияна... - Радомир отшатнулся, не веря своим глазам. Она стремительной ласточкой метнулась к нему, обхватила его за шею, целовала в глаза, в губы, в щеки, гладила обеими руками по голове и плечам. Долго никто из них не мог заговорить. Наконец, князь, пронизанный ужасным подозрением, отпрянул прочь, хрипло воскликнул: - Сияна!.. Сияна, откуда ты здесь?.. Или наши города пали, и тебя захватили в плен? Женщина снова крепко прижалась к мужу, чувствуя, как учащенно бьется его сердце. - Нет, нет! Я сама к тебе пришла. Наши земли выстояли. Дальше Любославля враг не прошел. Ханский сын, наблюдавший за встречей супругов, произнес многозначительно: - Ну, я пойду. Не теряйте времени, пока ночь темна, а стража отдыхает. И он вышел, плотно завесив полог. А Сияна быстро рассказала мужу о своем путешествии. Радомир вместе с Жданом слушали ее сбивчивый рассказ, как самую захватывающую песнь. К ним сразу вернулись силы и готовность действовать. Не все было понятно в уловках хана Атрака, но с помощью Сияны и Беловоя можно было сбежать из плена немедленно. В первый момент Радомир даже забыл об Улаше, который сидел у костра, словно его ничто не касалось. Но, спохватившись, князь подал знак своему конюшему, и они приготовились вместе навалиться на команского соглядатая, прикончить его или, по крайней мере, связать, чтобы не поднял тревогу. Но Улаш обернулся и протянул руки ладонями вверх в просительном жесте. - Возьми меня с собой, государь! Я давно мечтал служить сварожскому князю. Моя мать была сварожанкой, она меня научила своему языку и обычаям, и, умирая, просила, чтобы я их не забывал. Когда в детстве меня дразнили за то, что полукровка, матушка мне говорила, что в Сварожьих Землях любого человека примут таким, как есть, там каждому найдется место, лишь бы был верен принявшей его земле. Ты никогда мне не доверял, государь, и я молчал до поры до времени. Когда меня приставили к тебе, воины смеялись, что безродный полукровка только и годится прислуживать пленнику. Но для меня служить тебе - большая честь. Радомир впервые пристально пригляделся к Улашу. Тот говорил горячо, сбивчиво, но глядел смело, не отводя глаз от князя. Смуглое лицо его раскраснелось от волнения, светлые волосы растрепались, выбившись из косиц. Прежде князь не замечал, что его надсмотрщик на сварожанина походит сильней, чем на комана. Сияна мягко коснулась руки мужа. - Послушай, давай поверим этому юноше. Я чувствую, он не лжет. Команы сами отвергли его, а нам он может очень помочь. Чуть помедлив, князь подал Улашу руку, которую тот почтительно поцеловал. - Клянусь Сварогом и Тенгри, я тебя не подведу, государь! Я уже сложил запасы, теперь приведу коней, - он не услышал из шепота княгини про оборотня. Не пришлось ей этого сказать и сейчас. Потому что неподалеку от шатра кто-то коротко взвыл, а затем послышался шум, будто все команское становище пришло в движение. Мчались кони, лязгало железо, слышались отрывистые вопли. Потом они отдалились, унеслись прочь. - Беловой, - прошептала Сияна одними губами, догадавшись, что именно волкодлак был причиной ночного сполоха. Сумеет ли уйти от погони? В силе и опыте своего родственника княгиня не сомневалась, но как им теперь выбраться из плена? Но Радомир уже твердо все решил. Он пока еще не знал о сорванном покушении, но и так понимал, что команы хотят избавиться от него. А уж Сияну он и лишнего часа не оставил бы в плену! Жаль было покидать сына. и раненого брата, племянников и других пленных воинов. Но он надеялся, что на свободе лучше сможет им помочь. Конечно, если славгородцы простят его вину и не потребуют наказания. Радомир знал, что в прошлые времена, когда сварожские князья обладали меньшей властью и избирались всенародным вече, если князь тяжело провинится перед своим народом и землей, его могли казнить или приказать самому броситься на меч перед ликами Богов. Уже много поколений, как такого не случалось ни в одном княжестве, но теперь, когда он погубил свое войско и всех, кого разорили команы, - старинный обычай могут и вспомнить. Но Радомир был готов принять любую судьбу. Лучше узнать приговор из уст своего народа, чем в плену дожидаться, что тебе перережут горло. Не показывая никому своих тайных опасений, князь воодушевленно сказал: - Если в становище теперь суета, нам легче будет уйти. Улаш, раздобудь коней и команскую одежду. Тот быстро вышел вместе с Жданом. Радомир улыбнулся жене. - Все будет хорошо, чудо мое. Мы обязательно выберемся. - Чудо сотворил скорее хан Атрак. А на моем месте могла быть любая женщина, которой не совсем безразличны ее муж и дети, - проговорила Сияна, уткнувшись лицом в плечо мужу. Они улеглись на постель и притворились спящими, но сами напряженно вслушивались, когда Улаш подаст условленный сигнал. Наконец, в ночи послышался пронзительный свист. Радомир с Сияной вышли из шатра, и тут же услышали храп и разноголосое сопение спящих охранников. Те лежали вповалку прямо перед шатром, и княгиня в темноте чуть не наступила на руку одному из них. Здесь же валялся и опустевший винный бурдюк. "Нам повезло, что стражу догадался усыпить Атрак, а не наши враги", - подумал Радомир, еще не подозревая всего, что случилось недавно. Ночь встретила беглецов сыростью и холодом, запахом мокрой от дождя земли. Пригибаясь, они метнулись туда, откуда слышался свист. Ждан и Улаш сидели верхом, еще двух коней держали в поводу. Князь с княгиней надели команские кожухи из валяной шерсти и овчинные шапки. Теперь в темноте их фигуры трудно было отличить от прочих всадников, ездивших повсюду, несмотря на ночное время. Улаш ловко пристроился к отряду, выходившему из становища, и спутники его поехали вместе с команами. Никто и не подумал их подозревать. Только у входа в становище один из часовых поднял факел и презрительно усмехнулся. - Хо, полукровка с соломенными волосами! Никак, и тебя отрядили в погоню за чудищем? Ну поезжай: хоть в хвосте, да все же достойней, чем на побегушках у пленного сварожского князя! На сварожан, ехавших сзади, вовсе никто не обратил внимания. Ехали быстро, подгоняя коней. Впереди перекликались команы, мелькали багровые цветы факелов. Вот уже и становище осталось позади. Поначалу команы держались все вместе, затем рассыпались по сторонам, отыскивая в темноте следы. Воспользовавшись этим, Улаш повернул коня и нырнул в длинную балку, предлагая спутникам следовать за ним. Проехав по дну ее, поднялись наверх, убедившись, что рядом нет никаких команов. Те перекликались в стороне, и пока не спешили сюда. Сварожанам удалось оторваться от них. - Теперь вперед, вскачь, сколько выдержат наши скакуны! - приказал Радомир. - Чем дольше они нас унесут до утра, тем больше у нас надежды опередить будущую погоню. Они полетели галопом, и пронзительный осенний ветер будто подхватил их и подталкивал в спину. Услышав бешеный топот коней, на реке всполошились лебеди, трубно закричали, заплескали крыльями. В зарослях что-то зашуршало, может быть, проползла змея. Далеко в степи завыли волки, будто спрашивая друг друга, что случилось. А Радомир со спутниками подгоняли коней, и те мчали их, будто на крыльях. Все дальше и дальше, сквозь серые тени заступницы-ночи, берегом узкой степной речки. Верста за верстой оставались позади. Их отмеряла жажда свободы, их подстегивал страх, но вместе с ним скалила зубы отчаянная решимость. Они сбежали, когда ночь только начиналась. Уже стоял грудень-месяц, и беглецы успели уйти далеко вперед. Лишь когда рассвело, бросили они измученных коней и укрылись в приречных зарослях. День пережидали в овражке, прикрытом облетевшими, но еще густыми тальниковыми зарослями. Ехать дальше было нельзя: кони находились при последнем издыхании, и их пришлось бросить, не заботясь об их судьбе. После этого беглецы затаились в самом глухом месте, что только удалось найти. Днем все равно идти было опасно: погоня наверняка уже спешила за ними. Лежа в овраге на торчащих из земли корнях деревьев, княгиня Сияна успокаивала спутников: - Я не сомневаюсь, Беловой жив и разыщет нас. Он при первой возможности вернется и найдет нас по следам. Радомир, хуже нее знавший волкодлака, хмурился: - А пока не найдет, будем прятаться днем, а ночью идти. Если Боги помогут, выберемся! Мне только жаль, лада моя, что ты со мной вместе должна скрываться, как зверь, терпеть холод и голод. Не для женщины такая жизнь. - Не думай обо мне. Главное - что мы с тобой вместе, и все складывается совсем не так уж плохо, - Сияна укуталась в кожух, от сырости и ползущего за шиворот песка, с отвращением стряхнула заползшую на руку мокрицу. Обедали вяленым мясом и овечьим сыром, припасенным Улашем. Огня разводить было нельзя. Вокруг казалось тихо, но беглецы не очень-то доверяли этой тишине, и сами сидели в своем укрытии, как мыши. И так незаметно было их присутствие, что даже стайка робких чибисов, прилетев, принялась кормиться на берегу, никого не опасаясь. Беглецам видно было, как они бегают взад-вперед, клюют что-то в прибрежном иле, оставляют следы-крестики. Время от времени чибисы поднимали украшенные хохолком головы, озирались по сторонам. При виде них у Радомира отлегло от сердца. Если уж чибисы, самые осторожные птицы, спокойно кормятся, значит, точно никто не приближается сюда. Хоть и короток был осенний день, но беглецам он казался нестерпимо долгим. С каждой минутой овраг ощущался ими все более сырым и холодным, а древесные корни выпирали все сильней. Никто не смог сомкнуть глаз даже на минуту, хоть и сильно устали прошлой ночью. Наконец, стемнело достаточно, чтобы идти. Все четверо двинулись дальше, стараясь не удаляться далеко от реки. В эту ночь идти было куда легче, потому что луна, только начавшая уменьшаться, вынырнула из-за туч, и своим тусклым серебряным светом озаряла унылую степь. Все дороги были хорошо видны, каждый встречный камень или куст в лунном свете чернел, точно вырезанный. Им видно, да зато и их следы найти было теперь куда легче. Не успела миновать и четверть ночи, как пока еще издалека послышался топот копыт. - Прячься! - свистящим шепотом воскликнул Радомир и метнулся в камыши, упал на землю вместе с Сияной. Рядом с ними затаились Ждан и Улаш. Лежа тихо, боясь даже дышать, они напряженно прислушивались. Каждый молился всем сердцем, чтобы команы проехали мимо, по своим делам. Но топот приближался, земля уже дрожала под копытами. Вскоре послышались и возгласы, какими всадники обменивались на скаку. Точно стая волков: пока преследуют добычу - воют, а как доберутся - смолкают. - Неужели это все? - простонал сквозь зубы Ждан, выхватив из-за пояса нож. - Неужели конец? В глазах Улаша стояли слезы, но он, зажав в кулаке пучок стрел, уже прилаживал одну на тетиву. Полукровке тоже не хотелось попасть в плен к бывшим сородичам. И вдруг ночь прорезал самый настоящий волчий вой, жуткий и оглушительный, словно выл волк размером с медведя. Голос начинался с низкого басового рокотания, поднимался все выше, взлетал до ноты, пронзительной, как северный ветер зимой, и такой же леденящей. Жутко, конечно. Но это кому как. Позади ржали и хрипели команские кони, воины кричали, пытаясь осадить их, и не могли справиться. Усугубляя панику, послышался новый волчий вой, уже с противоположной стороны. Сияна захлопала в ладоши, так что Ждан даже покосился: не сошла ли княгиня с ума, что радуется завыванию ночного чудовища? - Беловой! Это его голос! Он нас скоро найдет! - объяснила княгиня свою радость. - Ты в этом уверена? - настороженно спросил Радомир, на всякий случай все же взведя лук наизготовку. - Неужели ты думаешь, я не узнаю голос своего родича, с которым вместе прошла через степь? - укоризненно спросила Сияна. - Увидишь, он и теперь поможет нам. Беловой! - крикнула она, увидев огромного волка, мчавшегося широкими прыжками по залитой лунным светом степи. Хоть князь Радомир и его спутники и были предупреждены, но с невольной опаской глядели на здоровенного волка, которого Сияна преспокойно трепала по ушам и загривку, обнимала и только что не целовала. - Я знала, что ты сумеешь скрыться от них. Но скажи: ты сейчас вполне цел? Не слишком сильно пострадал? - обеспокоенно спросила женщина. - Что мне сделается? Все зажило давно... лучше, чем на собаке, - волкодлак хитро прищурился, кивнул князю Радомиру: - Рад тебя видеть на свободе. Многовато что-то ты спутников с собой прихватил, я, признаться, не рассчитывал... Князь оглядел себя, жену и Ждана с Улашем. - А ведь вправду, пожалуй, трудновато тебе будет нам помочь, Беловой Ратмирич, - растерянно проговорил он. - Нам бы хоть пару коней, взамен загнанных... - Коней команских теперь до утра по всей степи не соберешь, - усмехнулся Беловой. - А нам братец мой поможет, Могута. Он сюда бежит, второй голос подал мне в ответ. Тут уж даже Сияна покачала головой. - Когда ты успел еще и брата позвать, Беловой Ратмирич? - Я и не звал. Он сам за мной пошел, по следам. Решил, что непременно мне пригодится. Да вот и он! На славгородского князя и его спутников, уже не настолько пораженных изумлением, мчался по степи второй огромный волк, куда больше и темней Беловоя. Поравнявшись, они встретились, ударили лапами друг друга, поднялись на дыбы, как были, в волчьем виде, снова встали на лапы, закружились, радостно подвывая. Лишь спустя несколько минут они обернулись к людям. - Здравствуй, сродник Радомир Градиславич! - произнес большой оборотень. - Я тут немножко погонял твоих преследователей. Как пустились они вскачь - ну, кого кони не сбросили, понятно! А всего-то я песню подпел, услышав брата... ну, показался им из степного лога на миг. - Хорошо отличился, Могута, - похвалил Беловой младшего брата. - А у меня к тебе еще просьба: разреши княжеским спутникам поехать на твоей спине. Так мы за два дня доставим их домой. - Уф! При нашей жизни и по нашим дорогам только на волкодлаках и ездить, как жители Полунощных Земель - на собачьих упряжках, - Могута щелкнул белоснежными зубами. - Ладно уж, садитесь, будете вспоминать в старости... Сперва Ждан, а затем и Улаш с опаской решились сесть на оборотня. Радомир уже устроился на спине Беловоя, крепко обняв Сияну, сидевшую впереди. А затем братья-волкодлаки пустились вскачь, так что мужчинам подумалось, что прежде они не знали, что значит скорость. На рассвете уже добежали туда, где безымянная степная речка впадала в глубокий полноводный Желан. Тут уже заканчивалась власть степных кочевников, тут начинались Сварожьи Земли, и можно было не опасаться погони. Здесь усталым беглецам, наконец, можно было остановиться для передышки, развести огонь и, подстрелив нескольких уток, зажарить их на костре. Князь Радомир умылся речной водой, ледяной, как в Студеном Море, так что от одного ее прикосновения стучали зубы. Но он, не чувствуя холода, касался ее, точно сказочной живой воды. - Желан, сварожская река! Значит, я уже дома! Боги все-таки позволили мне, недостойному, увидеть родной край. Теперь можно принять любую судьбу. Желан, твои волны столько раз носили боевые насады и купеческие струги, принеси и весть, что удалось мне вырваться из плена. Хоть не получил я ни чести, ни славы, оставил в плену родных и войско свое, и сам, точно волк, что выдрал лапу из капкана, оставив шерсть и клочья мяса. Только Сияну, ладу мою, величайшую из жен, удалось мне сохранить, наперекор всем бедам. Ты, Желан, хотя бы ради нее, укажи нам путь домой, на Славгородщину!.. Волна плеснула на берег, и в ее шуме князю послышалось: - Всякое случалось в Сварожьих Землях, и мне, как и сестрам моим, большим и малым рекам, доводилось видеть и победы, и поражения сварожан. Но не по моей вине терпели они беды, не предам я их и впредь. Вполголоса Радомир повторил свой разговор с рекой, когда жена разыскала его на берегу. - Что ты шепчешь? Новую песню слагаешь? - улыбнулась она. Он медленно поднял голову, не сразу возвращаясь к обычным мыслям. - Нет... То есть, не совсем. Может быть, и это будет в песне. В той самой, которую Светозар Ростиславич мне предсказал, помнишь? - Хочешь рассказать, как было все? - догадалась Сияна, садясь на землю рядом с мужем. - Я не то чтобы хотел, это другое совсем, - у Радомира нервно задрожали уголки губ. - Я обязан это сделать, вот и все. Рассказать, как все было, не оправдывая себя. Пусть знают о моей вине целиком, мне теперь все равно! А главное - рассказать, как сражались сварожские воины. Ни численное вражеское превосходство, ни коварство их, ни жара и жажда не могли сломить их! Только лишь я закрою глаза, и вижу, как они бьются с множеством врагов. Брат мой, доблестный Турволод, милый мой сын Бронислав, храбрые племянники, отважные воины наши!.. Каждый из них, павших и плененных - великий герой, хоть и не суждено им было одержать победу. Я обязан сложить о них песню. Нельзя позволить, чтобы потомки забыли их подвиг. Я сложу песню и запишу слова, отдам переписчикам, чтобы сохранили на века, как все было. - Запишешь, обязательно запишешь, - согласилась Сияна, обнимая мужа за плечи. Ее радовало его желание: значит, его душа выздоравливает постепенно после тяжких потрясений. - Есть еще одна причина, - продолжал Радомир, полузакрыв глаза. - Я должен повиниться не только за себя, но и других людей предостеречь от моих ошибок. Рассказать о других князьях, нынешних и давних, что, подобно мне, только для себя искали чести и славы. Помнишь, как когда-то говорил Стемир Сильный, как опасно своеволие удельных князей и бояр? Но кто тогда постиг смысл его слов, даже после Орлиной Вежи? Уж точно не я. Вот только теперь начинаю понимать, когда сам проиграл битву. Может, хоть в песне получится объяснить доходчивее? - Надеюсь, что будет. Песни ведь все слушают с удовольствием, - согласилась Сияна. - Мне бы сложить эту песню не для застольных удовольствий. Пусть она не услаждает, а тревожит, бередит незаживающие раны. Не для упившихся старым медом, а для тех, у кого сердце обливается кровью за родную землю, будет песнь моя. - Значит, так и будет. Кому это лучше знать, чем тебе, - покорно проговорила Сияна. Радомир глубоко вдохнул чистый речной воздух. Песня уже складывалась в его воображении, многие события его неудачного похода сами пересказывались теперь на песенный лад, но он понимал: чтобы закончить ее и перенести на пергамент или бересту, времени потребуется немало. И, хоть он по-прежнему готов был, что славгородцы потребуют его казни, сейчас ему вновь захотелось жить. Ради Сияны и детей, а теперь еще и ради будущей песни, в которую перельется опыт его ошибок. Жаль будет, если не позволят ему сложить ее... Но об этом Радомир никому не говорил. А Сияна, впервые после встречи как следует разглядев мужа при дневном свете, с болью в душе заметила, как сильно он изменился. Он был худ и изможден, провалившиеся глаза лихорадочно блестели, в каштановых волосах и бороде обильно проступила седина, которой совсем не было до нынешнего злосчастного похода. Сияна, не размыкая объятий, притянула к себе мужа, и он, склонив голову на плечо ей, заснул так крепко и спокойно, как ни разу не отдыхал после своего поражения. Рядом с ним Сияна незаметно задремала и сама, и во сне сползла, растянувшись на земле. Не замечая холода и сырости, они лежали в обнимку под серым открытым небом - не князь с княгиней, а просто двое измученных путников, от усталости забывших даже про обед, что готовили их спутники. А мимо с неумолчным плеском текли воды Желана, постоянно стремясь к матери-Данатре.