let us.

никто его не осуждал. ну то есть, поводов действительно не было, ничего чонгуку он не делал и искренне всем так и говорил "если бы я знал, почему он так ведёт себя, я бы сказал". а раз говорил он это искренне, то верили ему все, не было смысла сомневаться, ведь это... хосок. врать он всё равно не умеет, да и более того, его расстроенная мина говорила сама за себя. он в растерянности, непонимании, в клубке таком запутанном, что наушники проводные позавидуют. хосок не такой сильный, чтобы небо удерживать на плечах, а потому лежит просто, под этим грузом огромным, придавленный. трудно дышать, трудно двигаться, а ещё вокруг ничего не видно. темнота. и в этой темноте где-то же должен брезжить свет, иначе он не чон хосок, но пока... пока света этого не видно. чонгук не признаётся, в чём дело, чонгук не разговаривает с хосоком даже в те минуты, когда это вообще-то необходимо, может максимум кивнуть или покачать головой отрицательно, и то зрительный контакт не устанавливая. как это сказывается на хосоке? сильно. так сильно, что он иногда забивает на принятие пищи, ибо слишком подавлен для простого и обыденного движения челюстями по направлению друг к другу. так сильно, что взгляд на танцевальную студию, обычно дарующую ему чувство непередаваемого счастья, грустный и безжизненный. он почти каждую секунду старается понять, что сделал не так, где свернул не туда, но ответов не находится ни у него, ни у ещё кого-либо из группы. а потому в какой-то момент он начинает искренне винить себя. прожигать сгорбленную спину чонгука расстроенным взглядом, пока они словно в замедленной съемке (а по правде весьма размашистыми и быстрыми шагами) идут со сцены, закончив финальную тренировку. на общей спортивной тренировке для физического развития и поддержания себя в форме, как щенок побитый, наблюдать за явно слишком активно усердствующим чонгуком. ему вообще-то нельзя перегружать свой график, а ещё за этим пристально следит тренер вроде как, но он всё равно умудряется выкрасть лишнюю минуту, присесть на двадцать раз больше, пока мужчина отворачивается от того, пробежать лишних десять минут, обосновав это тем, что бежал на меньшей скорости, чем обычно (чистейший пиздеж). и хосок не понимает, зачем тот так себя изводит, но ему какого-то чёрта (возможно из-за взглядов мимолетных, которых он по идее "не замечает", прилетающих в него от чонгука) кажется, будто всё из-за него. и если вначале он просто был напуган и растерян, то со временем это переросло в жуткую панику, до самобичеваний в закрытой музыкальной студии под адель и губ вечно искусанных, хотя раньше такой глупой привычки не имел. просто чонгук какого-то хуя избегает его. и это типо длится не день или два, да чёрт с ним, хоть неделю, нет! это длится уже столько, что чон сбился с череды этих однообразных, беспросветных недель. у него всё хорошо в семье, у группы всё отлично с успехами, наградами, продвижениями, но у него нихрена не в порядке с собой. его гложет чувство вины, он то и дело продумывает у себя в голове сценарии разнообразные, где чонгук, наконец, улыбается ему как обычно своей кроличьей и ленное "доброе утро, хён" тянет. а ещё лучше обнимет со спины со сбивчивым "это был просто тяжелый период, прости, что напугал", но хосоку не за что было бы прощать, он бы просто был счастлив от того, что этот внезапный и пугающий бойкот закончился. хосок просто не может поверить, что чонгук может оказаться плохим парнем в этой истории, ведь он золотой макнэ, он пусть наглый порой, но младшенький, он тот, кто никогда не бросит своих хёнов в беде, и это не просто слова какие-то возвышенные, так всегда и было. поэтому это точно чон хосок во всём виноват. он сам и никто другой. обидел, наверное, как-то, может сказал что не то, да "бох" знает что ещё могло случиться. а ещё взгляды эти опечаленные от остальных парней, каждодневное "ну как он?" и пустое качание головой в ответ, всё это по нервам бьёт, так же жестко, как хабиб. чон злится на себя каждый день, наказывает себя задержками в танцевальной студии до темноты темной, не ест почти, с кривой усмешкой думая о том, что может освобождение от еды и солнечная диета ему позволят познать дзен. "дзен" происходит только по голове подзатыльником от джин-хёна и ворчливое, но заботливое "жри нормально". ||| ноги подгибаются сами по себе, а коридор перед глазами плывет вихрями и вспышками головного мозга, но хосок умудряется (только таким словом) добраться до своего номера. там и только там он позволяет себе рвано воздуха в грудь загнать, чтобы после секундой задержки того в грудной клетке, судорожно выдохнуть с вибрирующим сокращением лёгких. его штормит. бросает на хуй то о стены фантомные, то о пол, по которому так круто расплываться беспомощной лужицей бренного существа. разум нашел в дальней заначке закоулков не открытую бутылочку шотландского виски и ушёл по дуновению семи ветров, даже не помахав на прощание белым платочком. ведь какого-то хуя чонгук его только что поцеловал. и условия сложились такие, что на шутку там какую-нибудь это скинуть просто невозможно, как бы не хотелось придумать младшему оправдание. у бтс принято многое, действительно многое сходит с рук в расчете выходок друг к другу. можно лежать сверху, можно обниматься хоть несколько часов подряд, спать вместе в одной кровати, даже кусаться, бывала такая хуйня, но скорее там ситуация должна была сложиться подобным образом, но ни в коем случае никто из них не целовал друг друга в губы. ни разу блять за шесть лет (упуская один роковой момент на рокки кинг, где это вообще-то не по собственному желанию было, так что не счи-та-ет-ся). так что это не глюк, не случайность, это пиздец и хосок даже знать не хочет, что в голову младшего ударило, из-за чего всё вот как-то так происходит.

меня полностью нет абсолютно всерьёз ситуация хэлп ситуация сос

а самое раздражающее прямо сейчас, что хосок просто сбежал из комнаты младшего, он, чёрт побери, в таком шоке от происходящего был, что даже не помнит, что в пылу непонимания сказал чонгуку. и это тупо. это никуда не годится потому, что нужно было остаться, ну конечно, остаться и дойти до сути, до правды, чтобы пусть и узнать что-то возможно страшное, но по крайней мере не мучиться больше от незнания. чон хосок в гневе от своей тупизны. следующий такой раз, когда он наберётся смелости поговорить с макнэ, произойдет не скоро. хосок трус, хосок очень много чего боится и, возможно, он из тех людей, к которым нужно подходить мириться, типа он будет только рад и лишь завидев фигуру извиняющегося человека, сразу простит ему всё, ещё и с объятиями накинувшись, но вот первому подойти... это же так сложно. у этого романа нет пометки "фантастика". хосок лежит на кровати поверх одеяла какое-то время абсолютно обездвижено, даже безжизненно. дышит медленно, едва насыщаясь кислородом и в стену напротив смотрит, но по сути куда-то в пространство, где мысли собственные блуждают. а потом медленно прикрывает глаза. губы болезненно поджимает. а в следующую секунду его лицо уже искажает гримаса некрасивого плача. жалкого. горького. он так устал от всего это дерьма, господи, так устал. ну сколько это всё может продолжаться, сколько ещё терпеть всё непонятки и недомолвки, как долго будет длиться эта зима с ледяным чонгуком и метелями на душе, вместо оттепелей. хосок сжимается в эмбрион, а потом новыми рыданиями заходится, когда вспоминает слёзы на щеках макнэ. он не может ненавидеть того, даже если он совершит куда более необдуманные поступки, но он может ненавидеть себя за эти опустошенные глаза младшего, за боль в словах скользящую и за свои фразы опрометчивые. пусть хосок совсем не понимает, что с чоном происходит, но он всё равно не должен быть таким черствым, таким безучастным. хочется ползком добраться до комнаты макнэ, чтобы просто плакать в его объятиях, извиняться ни за что и за всё одновременно, а потом по волосам гладить, приговаривая "я с тобой, чтобы не случилось", как однажды шептал младший, но хосок не делает и шага к выходу из комнаты. только слезами душится, размытым взглядом выхватывая темные очертания комнаты. и гнусаво всхлипывает, надеясь, что просто вырубится через секунду, чтобы мысли до утра не сжирали плотоядно. но к утру от него остаются только обглоданные остатки, а сам он так и не сомкнув глаз, пытается встать с кровати под звон будильника. ||| чонгук выглядит убито. в буквальном, мать его, смысле. прошло несколько долгих дней, в которые успели пройти последние концерты в европе и сейчас группа возвращается в корею, но чонгук выглядел раздавленным абсолютно везде, кроме как на сцене. на сцене невозможно быть отчаянно подавленным, люди приходят туда не смотреть на страдания и боль, а вполне за конкретной целью развлечься, отвлечься от задолбавшей бытовухи, увидеть, наконец, любимейших кумиров, да просто весело и круто отдохнуть. запечатлеть в голове невероятное, яркое и светлое воспоминание, чтобы раз за разом возвращаться к нему в тяжелые периоды времени. чонгук это понимал, но также понимал это и хосок, которому так до чёртиков больно было видеть его ярчайшую, откровенную улыбку на сцене и потом наблюдать за подавленным мужчиной в гримёрке. неужели хосок так сильно влияет на настроение младшего? глядя в иллюминатор самолёта, хосок пытался в этой паутине горящих улиц, что выглядели в чернеющей ночи как какие-то светящиеся нейронные сети, найти хоть какие-то ответы на свои же вопросы, но находил только меланхоличное молчание и давящее на затылок чувство ответственности за состояние макнэ. ему грудь разрывала одна мысль о том, что чонгук может точно в таком же положении сидеть сейчас на сидении за ним и пытаться найти ответы на сложившейся пиздец у горящих фонарей и софитов далеко внизу. эти все метафоры про отчаянно бьющихся о грудную клетку птиц, были такими клишированными, но так чертовски хорошо описывали этот шторм в груди. птицы ломали крылья о ребра, так сильно хотели на свободу, что превращали свое мирное щебетание в реквием по сдохшим нервным клеткам хосока. а возможно это был реквием по самому хосоку. самолёт очень тихо жужжал как-то на периферии и этот мерный звук мог бы неплохо успокоить, увести в страну снов, где переживания притупляются, но вместо него чон сосредоточился на звуках, что исходили с заднего сидения. вернее, на их отсутствии. пару минут назад тэхён что-то тихо, чтобы не разбудить уже уснувших мемберов, обсуждал с чонгуком. они неспешно переговаривались, а хосок просто был рад от того, что макнэ хоть на время отвлекся от своего явного самобичевания, а сейчас... сейчас вновь воцарилась тишина. хосок мог сдохнуть от гложущего чувства интереса, ведь какого-то черта после всего-всего дерьма между ними за последние месяцы, он так нормально с чонгуком и не поговорил. а надо бы. он с ним не поговорил и вообще впервые за шесть лет не осведомлен о проблемах того, впервые совсем не знает, что у него на душе. спит ли он сейчас беспечно или прожигает взглядом спинку хосокова сидения, может фильм тихо смотрит в наушниках или музыку слушает, а может просто в окно пялится или в игры на телефоне играет, возможно он... хосок свои мысли обрывает слишком резко. он скоро загнётся от нехватки чонгука. смеха его, улыбки с прищуром, наглости особенной, только ему присущей, от нехватки разговоров тихих и танцев один на один, когда взгляд друга на друга немного дикий, но такой искренний, игривый. и горело бы всё ярким пламенем, а он больше не может быть в изоляции от чонгука. разговор или ничего. и пусть в голове ещё слишком свежо было воспоминание о... господи. о поцелуе. хосок не чувствовал и капли отвращения к этому поступку, даже маленькой частички брезгливости и это, разум говорил, ненормально, но к а к он вообще может ненавидеть чонгука? к а к? как может злиться на него или чувствовать отторжение, это же чонгук, чон чонгук. куки. это из разряда миссия невыполнима, за гранью фантастики, невозможнее пути туда, не зная куда для того, чтобы найти то, не зная что. импосибл, блять. поэтому он поговорит с ним дома, ведь решать всё это нужно. и чем быстрее, тем лучше. ||| решиться окликнуть того, стоит таких самоотверженных усилий, что хосок просто в ебаном шоке о того, как трусит его всего внутри. с каких бы это пор ему бояться разговаривать с младшим, чувствовать весь этот сумбур внутри от простой необходимости заговорить. — куки... — звучит слишком жалко. хосок стоит у него на пути, но тот естественно на старшего не смотрит и в тот момент, когда надо бы поднять голову и спросить "что?", младший просто обходит его стороной так, будто рэпер помеха какая-то на пути или того вовсе не существует. внутри гулко ухает непониманием, растерянностью, от которой ощущение появляется, что чон хосок полное дерьмо, которое и мимолётного внимания не стоит. обидно. просто по человечески обидно и стрёмно. чон ещё стоит на месте пару секунд, как изваяние с чуть приоткрытым ртом. прошёл мимо чонгук, а ощущение будто сама жизнь. потому оттаяв, хосок новых попыток заговорить сейчас не делает, стушевавшись, буквально убежав из этого чокнутого коридора в противоположную от макнэ сторону. да пошло оно всё, да пошло оно всё, да пошло оно всё. но. внутри хосока больше нет и капли спокойствия, цель с чонгуком поговорить такая отчаянная, такая непробиваемая всеми хосоковыми отнекивающимися мыслями, что тому приходится вновь найти в себе силы попробовать. попытать/удачу или себя/ся. — чонгук-а... — сейчас они один на один в танцевальной студии, вот-вот придут остальные мемберы или хореограф, но пока ещё есть несколько минут, и по крайней мере за это время можно успеть начать разговор, чтобы потом отойти в место потише. так это выглядит в голове хосока, когда он неуверенно подходит к младшему и, о чудо, ему удается даже поймать взгляд того, но кажется чон младший уже давно решил для себя не вестись на любую попытку танцора. он отворачивается и спешно покидает зал, случайно или намеренно хлопнув дверью. хосок стоит, как в воду опущенный, а перед глазами боль во взгляде младшего будто бы вековая. он даже не успевает подумать о том, что его снова проигнорировали, потому что все мысли начинают крутиться только вокруг состояния младшего. это типо состояние не стояния, состояние противостояния самому себе и всему миру сразу, а потому впервые за долгие месяцы, хосоку хочется перестать бояться этого разговора и просто глупо броситься вслед за младшим, чтобы крепко заобнимать того сквозь сопротивление, но в комнату заходит чимин с сокджином, за ними следом идёт чонгук, разговаривающий с юнги, и хосоку ничего не остается, кроме как восстать из пепла, чтобы начать тренировку. если бы он только мог забрать всю эту боль чонгука себе. ||| в какой-то момент хосок чувствует сраную невесомость, пока лежит у себя в кровати, с воткнутыми в уши наушниками. его тело обуревает сила тысячи и тысячи людей, которые живут сейчас такими же мыслями полёта, он словно всё и ничего, жизнь и смерть, только вот потолок над головой давит на черепную коробку. ему плохо. впрочем, это уже не ново. день изо дня продолжается одна и та же круговерть и вроде бы ничего на месте не стоит, вовсе нет, но у них с чонгуком всё повисло в безвоздушном пространстве, там тихо и темно, а ещё монстры таятся за каждым поворотом. и в какой момент вся жизнь хосока начала крутиться вокруг этого парня? шесть лет назад, три месяца назад, сегодня? ощущение будто чонгук всегда был с ним, невозможно представить существование без того, и вроде как это логично, ведь с остальными мемберами дела обстоят точно также, но н е т. это какие-то едва ощутимо, но всё же весом разные привязанности. диаметрально противоположные. музыка льется в уши айдола, заставляя потерянно хвататься за край одеяла. на соседней кровати сопит чимин, но хосок не слышит ничего, кроме печального голоса в наушниках, толкающего не совершать ошибки, о которых в будущем пожалеешь. красивый голос говорит бороться за счастье, держаться за дорогих людей, он плачевно завывает, а хосок готов ныть вместе с ним, но, вместо этого, он решает ныть с ним. с кровати поднимается, едва сдерживаясь от того, чтобы возле неё не загнуться в рыданиях, комкает все эмоции в себе в снежный ком, который до весны не должен растаять, а с той зимой, которую устроил им обоим чонгук, март наступит ещё не скоро, поэтому бояться вроде как нечего. ступает тихо, чтобы макнэ не спугнуть, хотя тот вообще-то десятый сон должен видеть, а потом в комнату того дверь незакрытую отворяет, медленно проходя внутрь. внутри ломаются кости. чтобы не потерять опору, хосок наваливается на косяк двери, размытым взглядом глядя в спину младшего, что в наушниках сидит за своим компьютером, активно задротя в овервотч. чон может видеть только широкие плечи и макушку, а потому сам по себе в голове проводит параллель с тем мальчишкой из далекого прошлого, который боялся заговорить с ними и мылся только по ночам, чтобы не потревожить старших. такой родной, ну черт подери, как он может быть таким дорогим сердцу человеком, даже полностью игнорируя хосока. чон ничего не может с собой поделать, когда силы свыше толкают его тело к младшему само по себе, несколько шагов и он стоит уже прямо за ним и вместо того, чтобы снять наушники того и позвать, вместо того чтобы намекнуть ему о своём существовании у него за спиной, хосок просто обнимает со спины. младший дергается в его руках, тут же от наушников избавляясь, а когда понимает кто его обнимает, ещё и от хосока пытается избавиться, но у того хватка такая, будто последний раз в жизнь выдается секунда, чтобы крепко обнять макнэ. хосок жмурится крепко, носом утыкаясь чонгуку в шею, отчего тот будто бы цепенеет враз. старший вдыхает запах того, как с катушек слетевший, дышит, надышаться не может, что аж голова от переизбытка кислорода начинает кружиться и только через какое-то время понимает, что по щекам едва заметные дорожки слез текут. – я скучаю. я так скучаю. – он беспомощно всхлипывает, не в силах сдерживать в себе свои тупые эмоции, не в силах хоть немного в руках себя держать. – я так скучаю. – с надрывом проговаривает он, ломаясь с каждой секундой внутри всё больше. он готов быть растоптанным холодным взглядом младшего, готов превратиться в пыль, что осядет на плечах того, лишь бы быть вместе как можно дольше, но давящее чувство пропасти не дает ему поверить в то, что всё, наконец, наладится. всё будет хуёво тысячи лет и дольше, потому сейчас, только сейчас он позволяет себе все эти никому не всравшиеся слабости. – я так скучаю, солнце. – чон наверное как тупой, недоразвитый ребенок выглядит, всё продолжая твердить одну и ту же фразу бесконечное количество раз. глупо. необязательно. бараноподобно. продолжает до тех пор, пока внезапно чонгук на ноги с кресла не встает, не вырываясь из хватки старшего, а лишь в ней же разворачиваясь лицом к тому. обнимает так же крепко, даже сильнее, отчего вообще-то задохнуться можно было бы, но хосок только рад сдохнуть таким образом. – прекрати всё это, пожалуйста. – шепчет чонгук, отчего хосок лишь заходится новыми рыданиями, некрасиво всхлипывая и носом швыркая. чонгук гладит его по спине, убивая этим. просто убивая. без эпитетов, метафор и сравнений. – зачем это всё, чонгук? зачем ты... почему... чонгук-ка. – хосок уже просто голову задрал, позволяя слезам течь по щекам вниз, пока его разрывает на куски нежностью младшего и его противоположными действиям словами. – просто объясни мне, пожалуйста. ну, пожалуйста. пожалуйста. — последнее слово произносится на грани слышимости, пропадая в очередном всхлипе. чон такой ничтожный на фоне макнэ, жалкий кусок дерьма, пытающийся добиться правды, кроме него одного, похоже, больше никому не нужной. – хён... – и только благодаря этому короткому слову, чон понимает, что макнэ сейчас отчаянно борется со слезами. чонгук никогда не любил быть слабым, уж хосоку ли не знать и сейчас этот самый хосок его таковым быть практически заставляет. – неужели ты ничего не понял тогда? – а что я должен был понять? откуда я могу знать, что у тебя в голове творится, чонгук. откуда?.. – буря хосока не прошла, вовсе нет, но будто замерла перед этим наконец-то начавшимся диалогом, который старший искал уже три блядских месяца с копейками. диалогом страшным, горьким, но необходимым. – сок-а. – и хосока аж дрожью прошибает от этого шепота, от обращения совершенно чонгуку не свойственному потому, что это против правил. никогда ещё младший не обращался так неформально к нему, так близко, близко, что ближе некуда. – когда люди целуют других людей? и вопрос такой серьёзный, что чон дыхание задерживает в глаза младшего глядя. когда?.. очевидно, когда встречаются или ну, набухаются, но чонгук тогда был точно трезв, да и не встречаются они совершенно точно, поэтому когда же? возможно где-то на далекой периферии, где когда-то бегало странное желание смотреть на бедра макнэ, залипать на руки и широкие плечи, а возможно и ещё дальше бегает маленькое осознание того, что пытается донести до хосока чонгук. только вот хосок поверить в это не может, ему кажется невозможной та шальная, мельком пробегающая мысль, ведь ну, это же чонгук. чон чонгук. тут наверняка скрывается что-то другое, ведь быть такого не может, быть такого не может. – когда влюблены.