Грешный Валентин

Тишина в камере глубинного уровня была особенной. Она не просто давила — она проникала внутрь, заполняла легкие, вытесняя воздух, заставляла кровь медленнее бежать по венам. Драко уже не различал, где заканчивается его тело и начинается каменный холод стен. Он стал частью этой тьмы. Или тьма стала частью его. Шаги в коридоре раздались внезапно. Драко не шевельнулся. Он лежал на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел в никуда — туда, где когда-то мерцал магический огонек. Теперь даже его не было. Только чернота. Шаги приблизились. Лязгнул засов. Дверь не открылась — только смотровое окошко со скрежетом отъехало в сторону, впуская тонкий луч света, режущий глаза как нож. — Малфой. Голос был знакомым. Слишком знакомым для этого места. Драко медленно повернул голову. Свет бил прямо в лицо, заставляя слезиться глаза, но он не зажмурился. Он уже разучился жмуриться. — Забини, — голос Драко был сухим, хриплым, как наждачная бумага. — Пришел полюбоваться? Забрейни стоял по ту сторону решетки. Форма аврора сидела на нем безупречно, мантия темно-синяя, значок на груди поблескивает. Он изменился — шире в плечах, жестче в челюсти, в глазах появилось то выражение, которое бывает у людей, видевших слишком много, чтобы оставаться прежними. Но смотрел он на Драко с чем-то, отдаленно напоминающим старую дружбу. Или жалость. — Я не полюбоваться, — Блейз говорил тихо, быстро оглядываясь через плечо. — Я предупредить. Драко усмехнулся. Звук получился жутким — что-то между кашлем и смехом умирающего. — Все меня хотят предупредить в последнее время. Авроры предупредили. Добавили три года. За попытку побега, значит. — Это была не попытка побега, Малфой. Ты чуть не разнес камеру к чертям собачьим. Стены треснули. Авроры думали, к тебе прорвался дементор. — Может, и прорвался, — Драко пошевелился, с трудом поднимаясь на ноги. Движения были угловатыми, неестественными, как у марионетки, у которой перерезали половину нитей. — Какой теперь смысл разбираться? Он подошел к решетке. Свет упал на его лицо, и Блейз невольно напрягся. Драко похудел так, что скулы проступали сквозь бледную кожу, как лезвия. Глаза — серые, выцветшие, но в их глубине горело что-то. Не жизнь. Что-то другое. Что-то, что заставило Забрейни инстинктивно положить руку на палочку. — Учти, Малфой, — голос Блейза стал ниже, жестче. — Если ты задумаешь хоть как-то обидеть Грейнджер… поверь, тебя загребут в Азкабан. А может, будет даже хуже. Что-то пострашнее Азкабана. Поттер и Уизли очень злы на тебя. Они не простят, если ты… — Если я что? — Драко наклонил голову. Свет теперь падал на половину его лица, превращая его в маску. — Если верну то, что принадлежит мне по праву? Блейз на мгновение замер. Потом медленно, очень медленно выдохнул. — Она не принадлежит тебе, Малфой. Никогда не принадлежала. — Не говори того, чего не знаешь, Забни, — голос Драко был спокоен. Абсолютно спокоен. Это был не тот спокойный голос разумного человека. Это был голос человека, который заглянул в бездну и решил в ней остаться. — Ты не знаешь, что было между нами. Ты не знаешь, что она мне обещала. — Она тебе ничего не обещала, — отрезал Блейз. — Ты сам это придумал. Ты здесь три года, Малфой. Три года без связи с внешним миром. Три года ты сидел в темноте и… — И ждал, — перебил Драко. — Ждал, когда она поймет. Когда придет. Когда заберет меня отсюда. Он усмехнулся снова, и от этой усмешки у Блейза побежали мурашки по позвоночнику. — А она вместо этого выбрала рыжего. — Она выбрала человека, который не пытался убить Дамблдора. Который не впускал в школу Пожирателей. Который… — Блейз осёкся, увидев выражение лица Драко. — Ты пришел сказать мне это? — Драко приблизился вплотную к решетке. — Пришел прочитать лекцию о морали? Ты, Забрейни, чья мать была вхожа в дом моего отца? Ты, который сам едва не связался с Пожирателями, но вовремя переобулся? Лицо Блейза дернулось. — Я пришел как друг, Малфой. Хотя, видит Мерлин, не знаю, зачем. — Друг? — Драко рассмеялся. Тихий, скрежещущий звук отразился от стен, размножился, превратившись в хор безумцев. — У меня нет друзей. У меня нет семьи. У меня нет ничего, кроме нее. — У тебя есть жизнь, которую ты можешь построить заново, когда выйдешь. — Когда выйду? — Драко вцепился в прутья решетки. На этот раз медленно, почти нежно. Пальцы скользнули по холодному металлу. — Через три года? Через пять? Через десять? А что там будет, Блейз? Что я там увижу? Ее детей с рыжими волосами? Ее счастливое лицо? Ее дом, в котором нет и никогда не будет места для меня? Он замолчал. Тишина повисла тяжелая, вязкая. — Ты прав, — вдруг сказал Драко. — Я не должен ее обижать. Блейз нахмурился. Слишком быстрая перемена. Слишком гладкая. — Малфой… — Я не собираюсь делать ей больно, Забрейни, — губы Драко растянулись в улыбку. Безумную, прекрасную, ледяную улыбку человека, который уже все для себя решил. — Я не буду ее бить. Не буду проклинать. Не буду угрожать. Я просто заберу то, что принадлежит мне. — Она не принадлежит… — Она будет моей, — голос Драко стал тихим, почти ласковым. — Не потому, что я заставлю. А потому, что она сама захочет. Потому что она всегда хотела. Потому что этот рыжий урод — просто ошибка, которая рассосется. Всего лишь вопрос времени. Блейз смотрел на него, и в его глазах отражалось что-то, похожее на страх. Не перед Драко — перед той тьмой, которую он увидел в бывшем друге. — Ты не выйдешь отсюда прежним, Малфой. — Я уже не прежний, — Драко отступил на шаг, скрываясь в темноте. Только голос все еще доносился из черноты, ровный, спокойный, жуткий. — Я стал лучше. Я понял, что ошибался. Я думал, что мне нужно ее доверие. Ее любовь. Ее прощение. А нужно мне только одно — она сама. В любой форме. Любой ценой. Лязгнул засов. Блейз не стал закрывать смотровое окошко — свет упал на каменный пол, выхватив из мрака силуэт Драко, стоящего в центре камеры, с закрытыми глазами и легкой улыбкой на губах. — Береги себя, Малфой, — сказал Блейз, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на прощание. — Я буду, — ответила тьма. — Мне есть ради кого. Смотровое окошко захлопнулось. Шаги Блейза стихли в коридоре. Драко стоял в темноте и улыбался.

***

Кабинет мадам Фрэнсис находился в восточном крыле Святого Мунго. Гермиона знала эту дорогу наизусть — сорок семь шагов от лифта, поворот налево, мимо двери с табличкой «Целительская практика имени Мириам Стрэндж», еще двадцать три шага до нужной двери. Она шла ровно, с прямой спиной. Волосы убраны в гладкий узел. Мантия безупречна. Лицо спокойно. Такая же правильная девочка, какой была всегда. Никто не знал, что внутри нее все сжато в тугой узел. Что каждый шаг дается через силу. Что она считает шаги не потому, что ей нужно, а потому что иначе мысли начнут расползаться в темные, липкие углы, откуда их потом не вытащить. Кабинет встретил её запахом лаванды и бергамота. Мадам Фрэнсис сидела в своем обычном кресле у окна, седые волосы убраны в пучок, очки блестят в свете магических светильников. — Итак, Гермиона, — мадам Фрэнсис жестом пригласила её сесть. — Как вы? Гермиона опустилась в кресло. Мягкое, глубокое, оно словно обволакивало, заставляя мышцы расслабиться вопреки воле. Она ненавидела это кресло. — Прекрасно, мадам. — Она поправила сумку на коленях, пальцы машинально проверили застежку. — Я выхожу замуж. Мадам Фрэнсис не улыбнулась. Только чуть приподняла бровь и сняла очки, начиная протирать их мягкой тканью. Жест был таким будничным, что Гермиона на секунду почувствовала себя школьницей, пришедшей на исповедь к директрисе. — Я читала газету, — спокойно сказала мадам Фрэнсис. — «Ежедневный Пророк» от прошлой недели. Очаровательная фотография. Поздравляю. Но что-то вас мучает, раз вы пришли ко мне. Гермиона сжала пальцы на ремешке сумки. — Да. Прошло уже больше трех лет, и Малфой… не вернулся. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Лаванда вдруг показалась приторной, и Гермиона почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Гермиона, — голос мадам Фрэнсис был ровным, но в нем появилась та нотка, которая означала «мы это уже проходили». — Мы это обсуждали. Вы были напуганы. Очень сильно напуганы. Поэтому вы стали принимать его ласки. Это классическая реакция на травму. Вы привязались к объекту, который причинял вам боль, потому что это был единственный способ выжить. — Да, я помню, — кивнула Гермиона, и её голос звучал так, будто она заучивала урок. — Просто… когда я с Роном, мне хорошо. Все прекрасно. Но… Мадам Фрэнсис ждала. Её молчание было тяжелым, как свинцовое одеяло. — Дело в постели, — выдохнула Гермиона, и её щеки вспыхнули малиновым румянцем. — Ваш секс с мистером Уизли, — мадам Фрэнсис произнесла это так же буднично, как если бы речь шла о погоде. — Какой он? Гермиона закусила губу. Пальцы теребили край мантии. — Очень нежный, — слова давили на язык, выходили с трудом. — И это… раздражает. В какой-то степени. — Раздражает? — мадам Фрэнсис наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Чем именно? — Я же не хрустальная! — вырвалось у Гермионы громче, чем она планировала. Она тут же сжалась, понизила голос, но слова уже понеслись, как с горки: — В конце концов, с Малфоем было по-другому. Он… он не спрашивал. Он просто брал. И я… — она запнулась, сглотнула. — С ним я чувствовала себя живой. Понимаете? Она подняла глаза на мадам Фрэнсис и тут же пожалела об этом. Взгляд целительницы был острым, как лезвие. — С Малфоем было иначе, — тихо повторила мадам Фрэнсис. Не вопрос. Приговор. — Да, — выдохнула Гермиона. — Иначе. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Воспоминания нахлынули, липкие, горячие, невозможные. — Ты сегодня капризничаешь, Грейнджер, — его голос звучал отовсюду и ниоткуда. Она лежала на полу, связанная, с заклеенным ртом, и смотрела, как он ходит вокруг неё медленно, как хищник. — Не нравится твоя комната? Могла бы быть в Малфой-мэноре. Поверь, там подвалы гораздо хуже. Она мычала что-то сквозь пластырь, и он наконец сорвал его — резко, так что обожгло губы. — Пошел ты, Малфой, — прошипела она. Он рассмеялся. Рассмеялся, наклонился к её лицу, и его дыхание коснулось её щеки. — Острые слова для девочки, которая не может пошевелить и пальцем. Она плюнула ему в лицо. На секунду в его глазах вспыхнуло что-то опасное. Он медленно вытер слюну с щеки, облизал палец, и его улыбка стала совсем другой — предвкушающей. — Ну что ж, Грейнджер. Сама напросилась. Он развязал её так быстро, что она не успела понять, как оказалась на спине, а он уже был сверху, прижимая её запястья к холодному камню. — Кричи, — шепнул он ей в губы. — Я хочу, чтобы ты кричала. Она не кричала. Она кусалась. Царапалась. Пыталась ударить его коленом. Но он был сильнее, быстрее, он знал каждое её движение за секунду до того, как она его сделает. — Ты всегда так брыкаешься? — его голос был хриплым, он уже расстегивал её блузу одной рукой, не отпуская её запястий. — Или только со мной? — Только с тобой, Малфой, — выдохнула она, извиваясь под ним. — Потому что ты — отвратительный, мерзкий… Он заткнул ей рот поцелуем. Грубым, властным, забирающим дыхание. Она укусила его за губу, почувствовала вкус крови, и он отстранился, облизнулся, глядя на неё сверху вниз. — Дикая кошка, — усмехнулся он. — Мне это нравится. — Ненавижу тебя, — прошептала она, и в её голосе дрожала ярость. — Знаю, — он провел носом по её шее, вдыхая, и его голос стал ниже, тяжелее. — Но твое тело — не ненавидит. Она хотела сказать, что это ложь. Но в этот момент его рука скользнула под юбку, и слова застряли в горле. — Вот так, — прошептал он ей в ухо, и его пальцы уже знали, что делать. — Замолчи, Грейнджер. Просто замолчи. — Гермиона. Голос мадам Фрэнсис вырвал её из воспоминаний. Гермиона открыла глаза и увидела, что целительница смотрит на неё с выражением, которое она не могла прочитать. — Малфой поил вас зельями, — голос мадам Фрэнсис был жестким. — Он держал вас в плену. Это в какой-то степени считается… принуждением. Изнасилованием. Как бы вы это ни называли, это было насилие. — Я знаю, — голос Гермионы был хриплым. — Я знаю, мадам. Я не говорю, что это было правильно. Я говорю только о… ощущениях. Он знал, как… — она запнулась, подбирая слова. — Рон делает всё по учебнику. Он нежный, внимательный, спрашивает, не больно ли мне. А я… я чувствую, что хочу, чтобы он просто взял меня. Прижал к стене. Сделал так, чтобы я забыла, как меня зовут. Но он не может. Он смотрит на меня как на хрустальную вазу, которую боится разбить. — А Малфой разбил. — Да, — прошептала Гермиона. — Он разбил. И я до сих пор собираю себя по кусочкам, и каждый кусочек помнит его пальцы. — Гермиона, — мадам Фрэнсис сняла очки, устало потерла переносицу. — Вы слышите себя? Вы оправдываете насильника. Вы сравниваете здоровые отношения с травмой, и травма выигрывает. — Я не оправдываю! — голос Гермиона дрогнул. — Я просто… я хочу понять, почему я не могу чувствовать с Роном то же, что чувствовала с ним. Почему я закрываю глаза и вижу серые глаза. Почему, когда Рон касается меня, я вспоминаю холодный камень под спиной и запах его одеколона. Почему я… — Потому что вы не закончили с этой травмой, — перебила мадам Фрэнсис. — Потому что вы не прожили её до конца. Вы подавили её. Запихнули в самый дальний угол, заклеили пластырем правильной жизни и делаете вид, что всё в порядке. — Я делаю вид? — голос Гермионы стал тихим, опасным. — Да, — мадам Фрэнсис не отвела взгляда. — Вы делаете вид, что выходите замуж за Рона Уизли, потому что это правильно. Потому что это ожидают ваши друзья. Потому что это логичное завершение истории — герой войны женится на героине войны. Но вы не любите его. Не так, как нужно. — Как вы смеете! — Гермиона вскочила с кресла, её глаза горели. — Вы не знаете, что я чувствую к Рону! — Я знаю, что вы чувствуете к Малфою, — спокойно ответила мадам Фрэнсис. — Вы только что рассказали мне об этом. В мельчайших подробностях. Вы помните каждое его прикосновение, каждое слово. А что вы помните из ваших отношений с Роном? Гермиона открыла рот и закрыла. Ничего. Она не помнила ничего. Только общую картину — уют, тепло, безопасность. Но ни одного момента. Ни одного прикосновения, которое отпечаталось бы на коже. — Вот видите, — тихо сказала мадам Фрэнсис. — Вы не можете забыть Малфоя, потому что он оставил след. И вы будете сравнивать с ним всех мужчин, пока не проработаете эту травму. А вы не прорабатываете. Вы бежите. — Я не бегу, — прошептала Гермиона, опускаясь обратно в кресло. — Я просто… я боюсь. — Чего? — Того, что если я начну копаться в этом, то пойму, что… — она замолчала, закусила губу. — Что? — Что он был прав, — выдохнула Гермиона, и её голос разбился. — Что он всегда был прав. Что я действительно его. Что часть меня… хочет быть его. И это делает меня чудовищем. Мадам Фрэнсис молчала долго. Так долго, что Гермиона начала считать удары своего сердца. — Вы не чудовище, — наконец сказала целительница, и её голос был мягче, чем когда-либо. — Вы жертва, которая пытается выжить. И иногда психика жертвы выбирает странные способы защиты. Привязаться к насильнику. Идеализировать его. Забыть о боли и помнить только удовольствие. Это не ваша вина. Это механизм выживания. Гермиона смотрела на неё, и слёзы текли по щекам, но она даже не пыталась их вытереть. — Что мне делать? — прошептала она. Мадам Фрэнсис вздохнула. Открыла ящик стола, достала пергамент и перо. — Я выпишу вам зелья, — сказала она. — Сон без сновидений. Успокоительное на дневное время. И блокиратор воспоминаний — мягкий, не стирающий, просто приглушающий. Это поможет вам пережить ближайшие месяцы. Она быстро написала рецепт и протянула его Гермионе. — Но это временное решение, — добавила она, не отпуская пергамент. — Вам нужна настоящая терапия. Глубокая. Возможно, с использованием техник восстановления памяти. Вам нужно не забыть Малфоя — вам нужно прожить то, что случилось, и отпустить. — А если я не смогу отпустить? — спросила Гермиона, беря рецепт. Мадам Фрэнсис посмотрела на неё долгим взглядом. — Тогда не выходите замуж за Рона, — сказала она. — Потому что это будет нечестно по отношению к нему. И к вам. Гермиона застыла с пергаментом в руках. — Но свадьба через четыре месяца… — Свадьбу можно отложить, — мадам Фрэнсис надела очки, и её лицо снова стало профессионально-беспристрастным. — Или отменить. Жизнь — она одна. Не стоит начинать её с лжи. Гермиона медленно кивнула. Поднялась с кресла. На негнущихся ногах направилась к двери. У порога она остановилась. — Мадам Фрэнсис? — Да? — Если он выйдет… — голос Гермионы дрогнул. — Что мне делать? Мадам Фрэнсис сняла очки. Посмотрела на неё. В её глазах была усталость и что-то похожее на сочувствие. — Вы бежите, — сказала она. — Не к нему. От него. Вы бежите так быстро и так далеко, как только можете. И вы не оглядываетесь. Потому что если вы оглянетесь — он вас поймает. И в этот раз вы можете не захотеть убегать. Гермиона вышла в коридор. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком. Она сделала двадцать три шага до поворота. Мимо двери целительской практики. Сорок семь шагов до лифта. В лифте она закрыла глаза и позволила себе дышать. Слова мадам Фрэнсис бились в висках, как пойманные птицы. «Вы не любите его. Не так, как нужно». «Тогда не выходите замуж за Рона». «Если вы оглянетесь — он вас поймает». Гермиона открыла глаза. Посмотрела на свое отражение в зеркальной стене лифта — правильная девочка, гладкий узел, безупречная мантия, спокойное лицо. Но в глазах было что-то другое. Что-то, чего она не могла спрятать. Тоска. По тем серым глазам. По холодному камню под спиной. По голосу, который шептал: «Ты моя». Она ненавидела себя за эту тоску. Но она была. Лифт остановился. Двери открылись. Гермиона вышла в вестибюль, и её лицо снова стало правильным. Счастливая невеста Рональда Уизли шагала к выходу, сжимая в пальцах рецепт на зелья, которые должны были приглушить голос в её голове. Голос, который говорил: «Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Но ты никогда не забудешь». Она почти дошла до двери, когда её окликнули. — Мисс Грейнджер? Она обернулась. Молодой целитель в белом халате протягивал ей сложенный пергамент. — Вам записка. Только что доставили. Сказали, срочно. Гермиона взяла. Пальцы не дрожали — она научилась контролировать это. Развернула. Почерк — резкий, угловатый, с нажимом, продавливающим пергамент. Она никогда не видела его раньше. Но знала. Знала каждой клеткой своего предательского тела. «Помнишь, как ты просила меня? Как шептала: „я твоя“? Я помню. Каждую секунду. Скоро ты вспомнишь тоже. Ты всегда была моей, Грейнджер. Даже когда пыталась убедить себя в обратном».