Грешный Валентин

Гостиная поместья Забини была единственным местом на свете, где Теодор Нотт чувствовал себя почти человеком. Почти — потому что война оставила следы даже здесь, в этом теплом, пахнущем шоколадом убежище посреди холодной английской осени. Но если где-то и можно было забыть о том, что мир снаружи рассыпается на осколки, то только здесь. Камин пылал так, что языки пламени лизали чугунную решетку, отбрасывая на стены танцующие тени. Свечи в тяжелых подсвечниках мерцали мягким золотым светом. Кресла — глубокие, обитые темно-зеленым бархатом — стояли так, чтобы можно было видеть и огонь, и окно, за которым медленно умирал день. Блейз развалился в одном из них, закинув ноги на пуфик, и лениво помешивал ложкой в чашке с горячим шоколадом. На столике рядом дымился такой же напиток для Тео — с щепоткой корицы, без взбитых сливок, как он любил. — Значит, это правда, — Тео сделал глоток, позволил теплу растечься по горлу. — Драко сбежал. — Да, — Блейз даже не открыл глаз. Он смотрел в потолок, где тени от пламени сплетались в причудливые узоры. — Позавчера. Авроры до сих пор в истерике. Поттер, говорят, рвет и мечет. — Поттер всегда рвет и мечет, когда дело касается Малфоя, — Тео усмехнулся в чашку. — У них какая-то личная история. — У них у всех личная история, — Блейз приоткрыл один глаз, сверкнул белком в полумраке. — Ты видел лицо Уизли, когда ему сообщили? Говорят, он хотел лично ехать в Азкабан. Пришлось скручивать. — Идиот. — Который из них? — Оба, — Тео поставил чашку на блюдце, провел пальцем по краю фарфора. — Но мне сейчас интереснее другое. Что говорят авроры? Блейз сел прямее, поставил ноги на пол. Его лицо стало серьезнее, хотя в глазах все еще плясали блики камина. — Поттер его ищет. И сказали, что если Малфой не вернется в Азкабан добровольно в течение недели, на него начнется охота. — Охота? — Тео приподнял бровь. — Звучит драматично. — Потому что это драматично, — Блейз взял свою чашку, сделал глоток, поморщился — шоколад остывал. — Если не вернется, подключат Винчестеров. Тео замер. Рука с ложкой зависла в воздухе. — Винчестеров? — переспросил он тихо. — Тех самых? — Тех самых, — Блейз кивнул. — Охотников за головами. Третье поколение. Слышал, они берутся только за тех, от кого отказались даже дементоры. В комнате повисла тишина. Только камин потрескивал, да где-то за окном ветер шевелил ветви старых дубов. — Жестко, — наконец выдохнул Тео. — Это еще мягко сказано, — Блейз отставил чашку, потянулся к бокалу с огневиски, стоявшему на столике. Он пил его прямо из графина последние два дня — с тех пор, как узнал новости. — Если Винчестеры его поймают, его не вернут в Азкабан. Он просто… исчезнет. Навсегда. — А они могут не поймать? — Винчестеры? — Блейз усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Они поймали самого Долишвара в прошлом году. А Долишвар прятался двенадцать лет. Менял лица, страны, даже измерение пытался сменить. Нашли за три дня. Тео молчал. Думал. — А как Грейнджер? — спросил он наконец. Блейз посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, скорее подтверждение тому, о чем он и сам думал последние сутки. — А при чем здесь Грейнджер? — Не при чем, — Тео пожал плечами, но слишком уж небрежно. — Просто интересно. Она ведь теперь невеста Уизли. Скоро свадьба. Драко сбегает именно сейчас. Совпадение? — Ты думаешь, он побежал к ней? — А ты думаешь, к кому еще он может побежать? — Тео подался вперед, локти на колени, взгляд тяжелый. — У него нет семьи. Нет денег — все конфисковали. Нет друзей, кроме нас с тобой, а мы с ним, как ты знаешь, в розыске, потому что «подозрительно близки к беглому преступнику». Кто у него остался? — Грейнджер, — тихо сказал Блейз. — Грейнджер, — кивнул Тео. — Та самая, которую он держал в подвале. Та самая, которую он накачивал зельями. Та самая, которая теперь спит с рыжим и мечтает о серых глазах. — Откуда ты знаешь, о чем она мечтает? — Я видел её на свадьбе Поттера, — Тео откинулся на спинку кресла, и его лицо осветилось огнем камина, сделав его похожим на маску. — Она стояла у окна, смотрела на звезды и улыбалась. Но улыбка была не для мужа. Такие улыбки бывают только у тех, кто вспоминает. Я знаю, потому что сам так улыбаюсь, когда думаю о своей матери. Тишина снова опустилась на комнату. Блейз смотрел на друга, и в его голове что-то щелкало, складывалось в нехорошую картину. — За ней нужно приглядывать, Тео, — сказал он наконец. — Если Драко действительно решил к ней пойти, она в опасности. Не от него — от Винчестеров. Они не будут разбираться, виновата она или нет. Если встанет на пути — уберут. — Знаю, — Тео кивнул, и его голос стал жестче. — Поэтому я и говорю. За ней нужно приглядывать. — Хорошо, — Блейз встал, подошел к окну. За стеклом темнело небо, и первые звезды уже проклюнулись сквозь пелену облаков. — Я попрошу своих людей. У меня есть пара знакомых в Министерстве, они могут отслеживать её перемещения. Просто чтобы знать, что она в безопасности. — Не только её, — Тео поднялся следом, встал рядом, глядя в ту же темноту. — Нужно приглядывать за ней, но и за Драко тоже. Если он сделает глупость… — Он всегда делает глупости, когда речь о Грейнджер, — Блейз усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Помнишь, как он украл её из Хогвартса? Прямо из-под носа у Дамблдора. — Помню, — Тео вздохнул. — И чем это кончилось? Тремя годами Азкабана и добавленным сроком за попытку побега. А теперь он снова бежит. К ней. — Ты уверен, что к ней? — А куда еще? — Тео повернулся к другу. — Ты знаешь другой адрес, где его ждут с распростертыми объятиями? Блейз молчал. Он знал, что Тео прав. Драко всегда был одержим Грейнджер. С первого курса, когда она влепила ему пощечину за «грязнокровку». С тех самых пор он не мог забыть её взгляд — горящий, непокорный, такой живой, что у него самого внутри всё переворачивалось. — Ладно, — Блейз отошел от окна, вернулся к креслу, взял графин с огневиски, плеснул себе в бокал. — За ней пригляжу. А что ты? Ты сказал, тебе нужно на вокзал. — Да, — Тео посмотрел на часы. Стрелки показывали половину девятого. — Через час прибытие. — Зачем тебе на вокзал в такое время? Тео улыбнулся. Улыбка была странной — мягкой, почти грустной, но в глазах горел тот самый огонь, который Блейз видел у него только перед тем, как тот затевал что-то опасное. — Ну вот, — Тео подошел к вешалке, снял мантию. Темно-синюю, почти черную, с высоким воротником — не аврорскую, свою. — Поедешь со мной — узнаешь.

***

Они готовили ужин вместе — это был их ритуал, тихий и тёплый, как огонь в камине. Рон стоял у плиты, помешивая что-то в сотейнике, и отсутствие футболки открывало взгляду его широкие плечи, лопатки, двигающиеся под кожей при каждом движении, рыжие волоски на предплечьях, светящиеся в свете ламп. Гермиона смотрела на него несколько секунд, чувствуя, как внутри разливается что-то тягучее и нежное, а потом не выдержала. Она подошла со спины, обхватила его за талию, прижалась щекой к горячей коже между лопатками. Поцеловала позвонок, потом другой, поднялась к шее — туда, где волосы становились короче, а кожа тоньше. — Я люблю такие вечера, — сказала она тихо, чувствуя, как под её губами проходит лёгкая дрожь. — И я, — Рон отставил половник, накрыл её руки своими, переплёл пальцы. — Как ты? — Волнуюсь, — призналась она, и дыхание его сбилось на секунду. — По поводу Малфоя, — он не спрашивал, утверждал. Развернулся в её руках, оказавшись лицом к лицу, и она увидела в его глазах что-то тяжёлое, знакомое. — Не переживай, Гермиона. Он тебя никогда не тронет. Она хотела ответить, но он наклонился, и его губы накрыли её — мягко, почти невесомо. Поцелуй начался как всегда: осторожно, с той сладкой нежностью, которую она так любила и так ненавидела одновременно. Его ладони легли ей на щёки, пальцы запутались в волосах, и он целовал её так, будто она была сделана из стекла. А ей хотелось, чтобы он разбил это стекло. Поцелуй углублялся, но всё оставалось в тех же рамках — ласково, медленно, предсказуемо. Гермиона чувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение, смешанное с желанием. Она хотела, чтобы он сжал её так, что затрещат кости, чтобы прижал к стене, чтобы забыл, что она — его невеста, которую надо беречь. Она хотела льва, а не ручного кота. — Рон, — она отстранилась первой, и он посмотрел на неё с лёгким недоумением. — Почему ты так делаешь? — Как? — он моргнул, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность. — Как с фарфоровой куклой, — выдохнула она, чувствуя, как щёки заливает краска. — Я не ваза, Рональд. Я не сломаюсь, если ты… Он не дал ей договорить. В одно движение подхватил её под бёдра, рванул на себя, и Гермиона охнула, оказавшись сидящей на столешнице, прямо среди нарезанных овощей. Его руки легли по обе стороны от неё, и он навис сверху, глядя прямо в глаза. Теперь в его взгляде не было мягкости — только тёмное, опасное предвкушение. — Если я что? — спросил он, и голос его стал ниже, с хрипотцой, от которой у неё внутри всё сжалось. Он наклонился, и его губы впились в её шею — уже не нежно, а собственнически, жадно, оставляя дорожку поцелуев, в которых чувствовались зубы. Гермиона запрокинула голову, вцепившись в его плечи, и мир сузился до горячей кожи под её пальцами и его дыхания у ключицы. — Рон, — она почти простонала, когда он прикусил место, где шея переходит в плечо, и тут же зализал языком. — Я не… я хочу… — Что ты хочешь, Гермиона? — он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на неё, и она увидела, как расширены его зрачки, как тяжело он дышит. — Скажи. Она сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Покажи мне Льва, — прошептала она. — Прошу. Покажи мне Льва. На секунду он замер. А потом его руки сжались на её бёдрах так крепко, что она ахнула — на грани боли и наслаждения. Он ничего не сказал. Просто сделал то, о чём она просила. Рон стянул с неё свитер одним рывком, и она оказалась перед ним в кружевном белье, которое надела сегодня утром, сама не зная зачем. Его взгляд скользнул по её груди, задержался, и в глубине глаз вспыхнуло что-то первобытное. — Ты хотела грубости? — спросил он, и его пальцы прошлись по её животу, вверх, к краю лифчика. — Ты получишь. Он расстегнул её джинсы, стащил их вместе с бельём, и Гермиона осталась перед ним полностью открытой, сидя на холодной столешнице, среди лука и моркови, и почему-то это отсутствие контроля, эта потерянность в пространстве обыденной кухни заставили её желание вспыхнуть с новой силой. — Смотри на меня, — приказал он, и она послушалась, встретив его взгляд. Он вошёл в неё резко, одним движением, и Гермиона вскрикнула, вцепившись ногтями в его спину. Рон замер на мгновение, глядя на её лицо, и когда она кивнула, обхватила его ногами, начал двигаться. Жёстко. Глубоко. Так, что посуда на полках зазвенела в такт. — Ты хотела льва, — прорычал он, и его голос был низким, почти чужим. — Смотри, что ты сделала. Он ускорился, и Гермиона потеряла способность говорить. Её голова билась о навесной шкафчик, но она не чувствовала боли — только его руки, сжимающие её бёдра до синяков, только его дыхание, сбитое и горячее, только его тело, которое наконец-то перестало её жалеть. — Рон, — выдохнула она, чувствуя, как внутри нарастает волна, готовая смести всё на своём пути. — Моя, — прорычал он, и в этом слове было всё: ярость, нежность, страх, желание обладать. Его рука скользнула между их телами, и одно движение — уверенное, почти грубое — разорвало последнюю нить. Гермиона вскрикнула, выгибаясь дугой, и он поймал её губы в поцелуе, заглушив крик, а сам продолжал двигаться, пока она содрогалась в его руках, пока её тело выгибалось навстречу каждому толчку. Он кончил следом, с тихим рыком уткнувшись лицом в её шею, и они замерли так — сплетённые, мокрые от пота, тяжело дышащие посреди разгромленной кухни. — Лев, — прошептала она ему в волосы, когда смогла говорить. — Наконец-то. Рон поднял голову, и в его глазах медленно возвращалась мягкость, но где-то глубоко всё ещё тлел огонь. — Если я перестану тебя беречь, — сказал он хрипло, — это будет не потому, что я забыл. А потому, что ты сама об этом попросила. — Прошу, — выдохнула она, касаясь его губ. — Каждый день. Он усмехнулся — коротко, торжествующе — и поцеловал её так, что она снова забыла, как дышать. Ужин пришлось готовить заново.

***

Он смотрел в окно. Ночь была холодной, но Драко не чувствовал холода. Он стоял за старым дубом на краю сада, в тени, которую не могла разогнать даже луна, и смотрел на тёплый жёлтый свет, льющийся из кухонного окна. Смотрел, как Гермиона подходит к Рону со спины, обнимает, целует в шею. Как он разворачивается, и их губы встречаются. Смотрел, как её руки скользят по его спине — по той самой спине, которую Драко представлял иссечённой проклятиями, истерзанной, пустой. Пальцы, сжимающие палочку, побелели. Древесина тихо заскрипела под натиском. — Ну же, — прошептал он одними губами, глядя, как Рон поднимает её на стол. — Покажи, какой ты мужчина. Покажи, что ты умеешь. Он ждал. Знал, что Уизли будет ласковым. Знал, что Гермиона захочет большего. Знал, потому что когда-то она сказала ему — в другой жизни, в подвале Малфой-мэнора, под действием сыворотки правды, — что боится стать для кого-то слишком сложной. Слишком сильной. Слишком живой. Драко тогда поклялся себе, что никогда не сделает с ней этого. Что если она будет его — он будет брать её так, как она захочет. Жёстко. Грубо. До хрипа. До синяков на бёдрах. До того, как она забудет своё имя. Но она не стала его. Она стала Уизли. И сейчас, глядя в окно, Драко видел, как Рон наконец-то делает то, о чём она просила. Как его руки сжимаются крепче. Как он овладевает ею — грубо, жадно, по-звериному. Как стол ходит ходуном, а её ноги обхватывают его талию. Драко смотрел, и каждая клетка его тела кричала. Он представил, как его рука сжимает горло Уизли. Не палочка — просто рука. Как хрящи хрустят под пальцами, как глаза рыжего вылезают из орбит, а язык вываливается наружу, и он пытается что-то сказать, но не может, потому что Драко уже всё решил. — Я разрежу тебя, Уизли, — прошептал он в темноту, и его голос был спокоен — той спокойной яростью, которая не кричит, а ждёт. — На части. Медленно. Так, чтобы ты чувствовал каждый дюйм. Он уже видел это: подвал. Не свой — чужой, заброшенный, где никто не услышит криков. Беспалочковая магия, которой он научился в Азкабане, когда дементоры высасывали из него всё, кроме ненависти. Разрезы. Глубокие, но не смертельные. Ровно настолько, чтобы Уизли истекал, но не терял сознания. — Сначала язык, — продолжал Драко, и его губы растянулись в улыбке, которой не видел никто. — Чтобы ты не мог произнести её имя. Потом пальцы — те самые, которыми ты смел прикасаться к ней. Потом… Он замолчал, потому что в окне Гермиона выгнулась дугой, и её рот приоткрылся в беззвучном крике, и Драко знал этот крик. Он слышал его во сне. Каждую ночь в Азкабане. Этот крик, который она издала, когда Беллатриса вырезала «грязнокровку» у неё на руке. Но сейчас этот крик был другим. Счастливым. И от этого у Драко внутри всё оборвалось. Он отступил на шаг, в тень, и его спина ударилась о ствол дуба. Палочка выпала из ослабевших пальцев, но он не заметил. — Ты моя, — прошептал он, и в его голосе не было уверенности — только боль. — Ты всегда была моей. С первого курса. С первой пощёчины. Я носил эту пощёчину как клеймо. Я думал о тебе каждую ночь, когда меня пытали. Я выжил только потому, что знал — ты где-то есть. Что ты дышишь. Что ты жива. А теперь ты кричишь под ним. Драко опустился на корточки, прижимая ладони к вискам. В голове пульсировало: убить, наказать, забрать, убить, наказать, забрать. — Я приду за тобой, Гермиона, — сказал он уже не шёпотом — обещанием. — Не сейчас. Но я приду. И когда я приду, ты забудешь его имя. Ты будешь помнить только моё. Как я целую тебя. Как я беру тебя. Как я делаю тебе больно, потому что ты этого хочешь. Как я делаю тебе хорошо, потому что ты этого заслуживаешь. Он поднял палочку, провёл пальцем по древку, чувствуя, как магия пульсирует в ответ на его ярость. — А его я убью, — добавил он спокойно, почти равнодушно. — Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь он выйдет из дома, и я буду ждать. И я сделаю это медленно. Я сделаю это так, что дементоры позавидуют. А потом я принесу тебе его сердце, чтобы ты знала — ни один ублюдок больше не посмеет к тебе прикоснуться. В окне свет погас. Они ушли в спальню. Драко остался стоять под деревом, глядя на тёмное окно, и сжимал палочку так, что костяшки побелели. — Ты моя, — повторил он в последний раз, и в его голосе не было ни злости, ни надежды — только холодная, ледяная уверенность человека, которому нечего терять.