Грешный Валентин

Зимний перрон дышал холодом, как живое существо. Каждая выдохнутая струйка пара таяла в воздухе, смешиваясь с запахом угля и старых шпал. Фонари горели тускло-жёлтым, размывая границы между платформой и темнотой за её пределами. Где-то вдалеке раздавался гудок приближающегося поезда, и этот звук был единственным, что нарушало тягучую тишину. Блейз Забини стоял, прислонившись к колонне, и его невозмутимость была обманчива. Он следил за Тео краем глаза, пытаясь разгадать замысел друга. Теодор замер у края платформы, в пальто с высоким воротником, и его профиль на фоне фонарей казался высеченным из камня. — Ты в Хогвартс что ли хочешь поехать? — Блейз нарушил молчание первым, и его голос прозвучал громче, чем он намеревался. — Сомневаюсь, что Малфой там. Тео не обернулся. Его взгляд оставался прикован к рельсам, где уже показались первые огни. — При чём тут Малфой, — ответил он ровно, без тени интереса. Блейз хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он перевёл взгляд на перрон, где уже собирались редкие фигуры встречающих. Его пальцы в карманах пальто нервно сжимались и разжимались — привычка, от которой он никак не мог избавиться. Тео что-то задумал. Блейз чувствовал это чутьём, которое редко его подводило. Но спрашивать напрямую было бесполезно — Нотт умел хранить тайны лучше любого окклюмента. Поезд подкатил к платформе с тяжёлым металлическим вздохом, выпуская облако пара, которое на мгновение скрыло всё вокруг. Двери с шипением открылись, и перрон наполнился звуками — шагами, голосами, стуком чемоданов. Но пассажиров было немного: несколько семикурсников с сонными лицами, пара первокурсников в сопровождении преподавателя, худощавый волшебник с клеткой, из которой доносилось недовольное уханье. Тео не двигался. Он ждал. И тогда из тамбура последнего вагона вышла она. Блейз не узнал её сразу. Сначала он увидел только тёмное пятно волос на фоне серого плаща, и где-то в глубине сознания мелькнула мысль: Дафна. Но Дафна не могла быть здесь. Дафна была в Италии, далеко от этого промозглого вокзала, и он сам сделал всё, чтобы их пути больше никогда не пересеклись. Девушка спустилась на перрон, и в свете фонарей стало видно её лицо — бледное, с острыми скулами, тёмными глазами и чёрными, как смоль, волосами, рассыпавшимися по плечам. — Тео, дорогой, — произнесла она, и Блейз узнал голос. Этот голос с лёгкой хрипотцой, которая всегда появлялась к вечеру, был ему слишком знаком. Астория. Тео шагнул к ней навстречу, и она обвила его шею руками, прижалась щекой к его плечу. Он обхватил её за талию, и в этом жесте было что-то собственническое, почти хищное, что Блейз замечал в нём только рядом с ней. Тео отстранился первым, но его руки всё ещё лежали на её плечах. Он смотрел на её волосы — чёрные, густые, падающие на спину тяжёлыми волнами, — и в его глазах мелькнуло что-то, что Блейз не мог прочитать. — Астория, — сказал Тео, и в его голосе прорезалась нотка удивления, которую он обычно скрывал так тщательно. — Ты… ты покрасилась. Она улыбнулась — той самой полуулыбкой, которая делала её неуловимой, как тень. — Да, — она провела рукой по волосам, и в этом движении была лёгкая, почти вызывающая гордость. — Решила, что пора что-то менять. Она повернулась к Блейзу, и её тёмные глаза встретились с его. В них не было ничего, кроме спокойного любопытства, но Блейз чувствовал, как всё его тело напрягается. Гринграссы всегда умели заставлять его чувствовать себя не в своей тарелке. — Привет, Блейз, — сказала она, и её голос был мягким, но в нём слышалось то самое, что он так ненавидел и так хорошо знал. — Давно мы с тобой не виделись. Он выдержал паузу, прежде чем ответить. Достаточно долгую, чтобы показать, что её появление не выбило его из колеи. По крайней мере, он на это надеялся. — Два года, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, почти холодно. — Мы не виделись два года. Астория наклонила голову, и чёрная прядь упала на лицо, делая её похожей на портрет старинной аристократки. — Точно, — она улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Дафна до сих пор вспоминает то кольцо, которое ты подарил. Надеюсь, Панси счастлива. Слова упали в тишину, как камни в воду. Блейз почувствовал, как желваки заходили на скулах. — Мы не вместе, — сказал он, и в голосе его прозвучало больше резкости, чем он хотел. Астория не ответила. Она просто смотрела на него — и в этом взгляде было знание, которое она не собиралась озвучивать. А Блейз уже не видел ни её, ни вокзала. Перед его глазами стояло другое лицо. Дафна Гринграсс в тот вечер была прекрасна той страшной красотой, которая предвещает катастрофу. Она стояла в центре гостиной, и её тёмные волосы развевались вокруг головы, как нимб из змей. В руке она сжимала фамильную вазу — ту самую, которую её бабушка привезла из Венеции, ту, которую Блейз разбил потом своим неловким движением, когда пытался удержать её за руку. — Ты спал с ней? — спросила Дафна, и её голос был тихим, но в этой тишине слышалось то, что громче любого крика. Блейз молчал. Он не мог сказать правду. Он не мог солгать. — Два года, Блейз, — Дафна рассмеялась, и смех был страшнее слёз. — Два года мы были вместе. Я ждала, пока ты созреешь. Ждала, пока ты скажешь, что я тебе нужна. А ты всё это время… Ваза полетела в стену. Блейз даже не вздрогнул. За ней — канделябр, потом статуэтка, которую он подарил ей на Рождество. Она разбивала их не глядя, и каждый удар осколков о камень был ударом ножа в его собственную грудь. — Дафна, — сказал он, и его голос сел. — Это было до нас. — До нас? — она обернулась, и в её глазах горело пламя. — Ты встречался с ней два года до того, как мы начали встречаться? Или вы встречались два года после? Он не ответил. Потому что правда была сложнее. Потому что Панси была той, кто согревала его постель в те ночи, когда он думал, что Дафна слишком хороша для него. Панси была той, кто не ждала, не требовала, не смотрела на него с надеждой, которая убивала. — Ты не заслуживаешь даже того, чтобы я прокляла тебя, — сказала Дафна, и в её голосе вдруг появилась усталость. — Убирайся. Он ушёл. И больше они не виделись. Только потом, через полгода, он узнал, что Дафна хранит кольцо, которое он подарил ей в первую годовщину. Что она не выбросила его, как выбросила всё остальное. И что иногда, по ночам, она достаёт его из шкатулки и смотрит на камень, который когда-то был зелёным, как его глаза. Но Панси была другой. Панси никогда не хранила его подарков. Панси сожгла всё в ту же ночь, когда Блейз сказал ей, что между ними ничего не было. И Панси была права. — Блейз? Голос Тео вернул его в реальность. Астория уже взяла жениха под руку и смотрела на Блейза с выражением, которое он не мог разобрать. — Что? — спросил он, прокашливаясь. — Я спросила, — голос Астории был мягким, но Блейз слышал в нём сталь, — не хочешь ли ты поужинать с нами? Тео рассказывал, что у тебя сегодня нет дел. Он посмотрел на неё. На её чёрные волосы, которые делали её такой похожей на Дафну. На её глаза, в которых не было ни капли жалости — только спокойное, холодное любопытство. — Нет, — сказал он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — У меня есть дела. Тео посмотрел на него с лёгким недоумением, но Блейз уже разворачивался, делая шаг в сторону выхода. — Блейз, — окликнула его Астория, и он замер, не оборачиваясь. — Передавай привет Панси. Если увидишь. Он не ответил. Он просто пошёл вперёд, чувствуя, как взгляд Астории жжёт спину, как холодный воздух обжигает лёгкие, как внутри него поднимается что-то, что он так долго пытался похоронить. Он не знал, что этот вечер станет последним, когда он ещё мог уйти. Что уже через несколько часов Гермиона Грейнджер исчезнет из Хогвартса, и их мир перевернётся. Что чёрные волосы Астории — это не просто новая причёска, а начало цепочки событий, которые приведут туда, откуда нет возврата. Он просто шёл по пустынному перрону, чувствуя, как февральский холод пробирается под пальто, и думал о том, что некоторые вещи нельзя исправить. Никакой магией. Никаким временем. Где-то позади хлопнула дверь экипажа, и Блейз остался один на вокзале, который медленно погружался в темноту.

***

Кабинет Гарри Поттера тонул в сумерках. За высокими окнами дождь хлестал по стеклу с такой яростью, будто февраль решил напомнить, кто здесь хозяин. Капли сбегали вниз, искажая огни вечернего Лондона за ними, превращая город в акварельный развод — мутный, тревожный, чужой. Внутри было тепло, но это тепло не согревало. Рон расхаживал по комнате, как маятник, отмеряя шагами расстояние от стола до книжного шкафа и обратно. Его тень металась по стенам, накладываясь на портреты бывших министров, которые с обиженным видом делали вид, что спят. Никто не хотел вмешиваться в этот разговор. — Повтори, — сказал Рон, останавливаясь у окна. Лоб прижался к холодному стеклу, и голос стал глуше, словно шёл из-под воды. — Медленно. Чтобы я точно понял, что не ослышался. Гарри сидел за столом, откинувшись в кресле, и смотрел на друга. Перед ним лежали три пергамента, но ни один из них он не прочитал. Руки сплетены в замок на груди, очки чуть сползли на нос — он не поправлял их уже час. — Блейз Забини, — повторил Гарри, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он вытаскивал их из глубокого колодца, — нанял частную охранную фирму. Маглов. Бывших военных. Они будут дежурить возле дома Гермионы. Сменами. Круглосуточно. Рон рассмеялся. Коротко. Сухо. Так смеются, когда внутри всё кипит, а наружу вырывается только пар. — Забини, значит, — он развернулся, прислонившись спиной к подоконнику. Дождь за его плечами стекал по стеклу, как слёзы. — Твой аврор. Твой подчинённый. Который, между прочим, сам находится под следствием. — Формально — нет, — Гарри снял очки, протёр их краем мантии. Без них его лицо казалось беззащитным, но глаза оставались острыми. — У нас нет доказательств. Только подозрения. — Подозрения, — Рон усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. — Он каждый вечер торчит в кабинете допросов, изучает материалы по побегу Малфоя. Имеет доступ ко всем отчётам. Ко всем зацепкам. А теперь ещё и охрану для Гермионы нанимает. И ты не видишь здесь ничего странного? — Вижу, — Гарри надел очки обратно, и мир снова обрёл резкость. — Поэтому я и приказал ограничить ему доступ к закрытым документам. С сегодняшнего утра. Рон поднял бровь. — И как он отреагировал? — Спокойно, — Гарри вздохнул, потёр переносицу. — Слишком спокойно. Сказал, что понимает. Что у него самого есть вопросы к себе. И что он готов отстраниться, если я прикажу. — И ты поверил? — Я поверил, что он умён, — Гарри встал, подошёл к окну, встал рядом. Теперь они оба смотрели в темноту, разделённые только дюймом стекла. — Забини всегда был умён. Он не будет делать глупостей, которые можно отследить. Но если он действительно помогает Малфою — мы это узнаем. Рано или поздно. — Может, слишком поздно, — Рон повернулся к нему. — Гарри, этот человек нанимает охрану для моей невесты. Не ты. Не я. Не авроры. А человек, который, возможно, работает на того, от кого мы её защищаем. Ты не находишь это абсурдным? — Нахожу, — Гарри посмотрел на друга в упор. — Но я также нахожу, что он прав. — Что?! — Он прав, что Гермионе нужна защита, — Гарри не повысил голоса, но в нём появилась та сталь, которая заставляла замолкать даже самых громких крикунов. — Потому что Винчестеры не будут разбираться. Потому что Драко — если он действительно решил к ней прийти — не будет играть по правилам. Потому что мы с тобой, — он сделал паузу, и в голосе проступила горькая честность, — мы с тобой не можем её защитить. Не так, как надо. — Это ещё почему? — Потому что она не позволит, — Гарри шагнул к столу, опёрся о край. — Ты же знаешь Гермиону. Она не будет сидеть под охраной. Она не будет ждать, пока кто-то решит её судьбу. Она сказала «нет» аврорам, потому что не хочет жить в клетке. Ты хочешь запереть её силой? Рон молчал. Его кулаки сжались, разжались, снова сжались. — Я хочу, чтобы она была в безопасности, — сказал он наконец. Голос его сел, и в нём прорезалась та уязвимость, которую Гарри слышал только в самые тяжёлые времена. — Я хочу, чтобы этот ублюдок даже не думал о ней. Чтобы он знал: если приблизится, я… — Что ты сделаешь? — Гарри прищурился. — Убьёшь его? У тебя есть разрешение на убийство? Или ты готов сесть в Азкабан за то, чтобы доказать, что ты — лев? Рон посмотрел на него. В его глазах горело что-то тёмное, тяжёлое. — А ты бы не убил? — спросил он тихо. — Если бы кто-то кружил вокруг Джинни? Если бы сбежал из Азкабана, чтобы стоять под окнами вашей спальни и смотреть, как вы… — он не договорил, но Гарри понял. — Я бы убил, — признал Гарри. — Не сомневайся. Но я бы сделал это так, чтобы никто не узнал. И чтобы меня не посадили. Потому что если меня посадят, кто защитит Джинни? Рон усмехнулся — на этот раз по-настоящему, хотя и горько. — Ты всегда был умнее, Поттер. — Не умнее. Просто у меня было больше времени научиться ненавидеть правильно, — Гарри отошёл от окна, сел в кресло. — Слушай. Я не говорю, что нам не нужно действовать. Нужно. Но действовать надо головой, а не кулаками. — И что ты предлагаешь? — Рон скрестил руки на груди. — Ждать, пока он сам явится к ней с цветами и извинениями? — Я предлагаю навестить его мать. Рон моргнул. — Нарциссу Малфой? — переспросил он медленно. — В Мэноре? — Да, — Гарри кивнул, и его лицо стало жёстче. — Она его мать. Если кто и знает, где он может прятаться, или к кому может пойти — это она. Даже если она не в курсе, она может дать нам зацепку. Или, по крайней мере, мы поймём, чего ожидать. Рон отошёл от окна, прошёлся по кабинету, остановился у стола. Его пальцы пробежали по краю полированной столешницы — туда-обратно, туда-обратно, нервно, как по клавишам. — А Забини? — спросил он. — Если он действительно помогает Малфою, он предупредит. Или уже предупредил. — Возможно, — Гарри пожал плечами. — Но это ничего не меняет. Мы едем не по официальному делу. Не как авроры. Мы едем как… — он замялся, подбирая слово, — как люди, которые хотят предотвратить то, что может случиться. Если Забини узнает — что ж. Может, это даже к лучшему. — К лучшему? — Если он передаст Малфою, что мы идём к его матери, Драко поймёт: мы ищем его не для того, чтобы сдать Винчестерам. А для того, чтобы… — Гарри замолчал, понимая, что сам не знает, зачем они ищут Малфоя. — Чтобы что? — Рон смотрел на него в упор. — Чтобы понять, — тихо сказал Гарри. — Что он задумал. И на что готов пойти. Рон долго молчал. Дождь за окном то усиливался, то затихал, будто не мог решиться, лить ему или остановиться. — Ты помнишь, что было в последний раз, когда мы пришли в Мэнор без приглашения? — спросил он наконец. — Помню, — Гарри ответил сразу, без паузы. — Добби. Пыточные заклинания. Ты, кричащий на потолке. И Гермиона с меткой на руке. Рон вздрогнул. — И ты хочешь вернуться туда? Снова? — Хочу, — Гарри подался вперёд. — Потому что сейчас там нет Беллатрисы. Нет Волан-де-Морта. Нет Пожирателей. Там только одна женщина, которая потеряла мужа, сына, состояние и репутацию. Женщина, которая солгала Волан-де-Морту в лицо, чтобы спасти меня. Потому что я пообещал, что найду её сына. — Ты пообещал? — Рон уставился на него. — В Запретном лесу, — Гарри опустил взгляд. — Когда она спросила, жив ли Драко, я сказал «да». Она спасла мне жизнь, Рон. Не потому, что любила меня. Потому что хотела увидеть сына. И она его не видела уже два года. Рон молчал. В комнате было слышно только дыхание и дождь. — Ладно, — сказал он наконец. — Едем. Но я ставлю условие. — Какое? — Если она начнёт темнить, если я пойму, что она врёт — я не сдержусь. Я не буду молчать, Гарри. Я спрошу её прямо: «Вы знаете, где ваш сын? И если да — то почему вы не сказали об этом раньше, пока он не превратился в монстра, который крадётся к моей невесте?» Гарри вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно. — Хорошо, — сказал он. — Но тогда ты позволишь мне задавать вопросы. Ты будешь рядом, но говорить буду я. Договорились? Рон посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах всё ещё горел огонь, но он кивнул. — Договорились. Завтра утром, в восемь. Он направился к двери, но на пороге задержался, обернулся. Дождь за его спиной превратил стекло в сплошную стену воды. — Гарри, — сказал он, и голос его вдруг стал тихим, почти исповедальным. — Ты ведь тоже видел. В тот вечер. После кухни. Она была счастлива, да? А потом что-то изменилось. Она стала… отстранённой. Будто ждёт чего-то. Гарри не ответил. Он смотрел на друга, и в его голове проносились образы: Гермиона на свадьбе, стоящая у окна; Гермиона на кухне, с горящими глазами; Гермиона, которая сказала «нет» аврорам, но не сказала «нет» страху. — Будто она ждёт его, — закончил Рон и вышел, оставив дверь открытой. В кабинете остался только дождь. Он лил, не переставая, и Гарри смотрел на календарь, приколотый к стене. 8 февраля.

***

Косой переулок в первые дни февраля напоминал шкатулку, набитую бархатом и золотом. Снег, выпавший накануне, ещё лежал на карнизах, но магия уже взялась за работу: дорожки были расчищены, фонари горели ровным тёплым светом, а витрины сияли так, что глазам становилось больно. Из распахнутых дверей «Флориш и Блоттс» пахло старым пергаментом и кожей, из «Сладкого королевства» тянуло карамелью и шоколадом, а у витрины «Твилфитта и Тэттинг» собралась небольшая толпа — там выставили новую коллекцию весенних мантий, которые переливались всеми оттенками рассвета. Астория шла под руку с Тео, и её чёрные волосы, распущенные по плечам, притягивали взгляды прохожих. Она переменилась не только цветом — в ней появилась та самая уверенность, которая раньше была скорее маской, чем сутью. Теперь маска стала лицом. Тео чувствовал это по тому, как она держала спину, как выбирала направление, как коротко бросала продавцам: «Это заверните, это примерю позже». — Ты сегодня в ударе, — заметил он, когда они вышли из бутика с тремя пакетами, которые парили в воздухе следом за ними. — Я всегда в ударе, когда трачу твои деньги, — Астория стрельнула в него глазами, и в их темноте блеснуло что-то острое и живое. Тео усмехнулся, но ответить не успел — Астория замерла, глядя вперёд, и её пальцы на его рукаве чуть заметно напряглись. — О, — сказала она, и в этом коротком звуке было всё. — Кажется, нас ждёт семейное воссоединение. Из дверей «Мадам Малкин» выходила Дафна Гринграсс. На ней была тёмно-синяя мантия, подбитая лисьим мехом, и она выглядела так, будто только что сошла со страницы модного журнала — если бы журналы печатали портреты женщин, которые умеют убивать взглядом. Она увидела сестру почти сразу, и её брови взлетели вверх, но только на секунду. Дафна была Гринграсс, а Гринграссы никогда не показывали удивления дольше, чем требовалось, чтобы его использовать. — Астория, — сказала она, подходя ближе, и в её голосе не было ни тени радости — только холодное любопытство. — Я слышала, ты решила сменить имидж. — Решила, — Астория не отпустила руку Тео, но выпрямилась, становясь с сестрой на один уровень. — Как тебе? Дафна склонила голову, изучая чёрные волосы, и на её губах заиграла та самая улыбка, которая у Гринграсс означала: «Я ещё не решила, буду ли я тебя ревновать или презирать». — Ты стала похожа на меня, — сказала она наконец. — Лет десять назад я бы устроила скандал. Сейчас… — она пожала плечами с королевской небрежностью, — сейчас я, пожалуй, польщена. Астория рассмеялась — искренне, звонко, так, что прохожие оборачивались. — Не льсти себе, Дафна. Просто чёрный цвет делает лицо более выразительным. А тебе, между прочим, шло бы что-то посветлее. Ты с возрастом стала слишком… мрачной. — С возрастом? — Дафна приподняла бровь. — Сестра, мне двадцать четыре. — А выглядишь на все тридцать. — Это стресс. Знаешь, когда твой бывший жених оказывается тем ещё… Она не договорила, потому что в этот момент дверь соседней лавки — «Волшебные аксессуары Аполлона» — открылась, и на пороге показался Блейз Забини. Он был один, в длинном чёрном пальто, с парой свёртков под мышкой, и выглядел так, будто только что вышел из зала суда — собранный, холодный, невозмутимый. Увидев компанию, он на секунду замер, и этой секунды хватило, чтобы Дафна забыла о сестре. — Блейз, — её голос стал вязким, как патока, и в нём появилось то самое, от чего Тео невольно сделал шаг назад. — Какая неожиданная встреча. Ты тоже решил обновить гардероб? Или просто следуешь за мной, надеясь, что я сменила гнев на милость? Блейз посмотрел на неё с выражением человека, который только что понял, что забыл палочку дома, а ему навстречу идёт дракон. — Дафна, — сказал он ровно. — Я не знал, что ты в Лондоне. — О, я часто бываю в Лондоне, — она сделала шаг к нему, и в её движениях было что-то кошачье — опасное и грациозное. — Просто стараюсь выбирать места, где не встречаются люди, которые… как это сказать помягче… разбили мне сердце, а потом два года встречались с моей лучшей подругой. — Дафна, — Блейз сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. — Ах да, прости, — она коснулась пальцами его пальто, словно стряхивая невидимую пылинку. — Вы не встречались с Панси. Вы просто… делили постель. Два года. Пока я ждала, что ты скажешь мне те самые слова. Помнишь? — Дафна, — теперь в голосе Блейза появилась сталь. — Не сейчас. — А когда? — она наклонила голову, и её улыбка стала ещё шире. — Может, за чашечкой чая? Или на твоей свадьбе с той, кого ты выберешь после того, как переспишь со всеми моими подругами? Астория, стоявшая в стороне, тихо хмыкнула. Тео положил руку ей на пояс, предостерегающе сжимая. — Дафна, — сказал он мягко. — Может, оставим… — Оставьте, Теодор, — Дафна не обернулась. — Это разговор двух старых знакомых. Которые, между прочим, давно не виделись. И я просто хочу убедиться, что у Блейза всё хорошо. Что он счастлив. Что его совесть его не мучает. — Моя совесть чиста, — Блейз выпрямился, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное. — Чиста? — Дафна рассмеялась, и смех её был похож на звон разбитого хрусталя. — Ты разбил мою фамильную вазу, Блейз. Ту, которую бабушка привезла из Венеции. Ты даже не извинился. — Я пытался извиниться. Ты выгнала меня и сказала, что если я появлюсь, ты проклянёшь меня семейным реликварием. — И правильно сделала, — Дафна поправила воротник его пальто, и в этом жесте было что-то собственническое, почти интимное. — Потому что ты этого заслуживал. Она отступила на шаг, окинула его взглядом с головы до ног и покачала головой. — Знаешь, я, наверное, должна тебя поблагодарить. Ты научил меня одной важной вещи. — Чему же? — Блейз смотрел на неё с осторожностью человека, который ждёт удара. — Что даже самые красивые обещания не стоят ничего, если человек, который их даёт, не умеет держать слово, — она улыбнулась, и улыбка её была ледяной. — Так что спасибо, Блейз. Благодаря тебе я теперь выбираю мужчин, которые хотя бы пытаются быть честными. Она развернулась, взяла Асторию под руку и потянула её в сторону витрины с новыми мантиями, бросив через плечо: — Пойдём, сестра. Покажу тебе платье, которое мне сшили на заказ. Оно такое… красное. Мне сказали, что цвет крови очень идёт брюнеткам. Астория, бросив на Тео быстрый взгляд, в котором читалось «разберись с ним», позволила увести себя. Девушки скрылись в лавке, оставив на улице Тео и Блейза. Некоторое время они стояли молча. Блейз смотрел на закрывшуюся дверь, и его лицо было непроницаемо, но Тео видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих свёртки. — Она права, — сказал Блейз наконец. Голос его был глухим. — Я был идиотом. — Был, — согласился Тео, доставая пару сигарет из внутреннего кармана. Магические, с лёгким дымком, который пах лавандой. — Но она тоже была не права. Ты пытался. — Недостаточно, — Блейз взял сигарету, щёлкнул пальцами, зажигая её. Вдохнул глубоко, выпустил клуб дыма в морозный воздух. Они отошли к фонарному столбу, когда девушки скрылись за дверью кафе. Снег кружился в воздухе медленно, нехотя, будто февраль никак не мог решиться — то ли продолжать зиму, то ли уступать весне. В Косом переулке зажигались вечерние огни, и витрины светились тёплым золотом, обещая уют тем, кто готов за него заплатить. Блейз достал сигареты — тонкие, с серебряным ободком, — протянул одну Тео. Тот взял, щёлкнул пальцами, высекая искру. Затянулся, выпустил дым в морозный воздух, и тот смешался с паром от дыхания. — Ладно, — Блейз прищурился, глядя на него сквозь сигаретный дым. — Рассказывай. Что это за любовные нити с Асторией? Тебе же Полумна Лавгуд нравилась. Я помню, ты на седьмом курсе так на неё смотрел, что даже Драко замечал. Тео усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Нравилась, — признал он. — Но Астория… — Что Астория? — Астория больше. Блейз выпустил клуб дыма вверх, наблюдая, как тот растворяется в темнеющем небе. — Не втыкаю, — сказал он честно. Тео вздохнул, поправил воротник пальто. История была не из тех, что рассказывают на перекуре между примеркой мантий, но Блейз был единственным, кому он вообще мог её рассказать. — Говоря вкратце, — начал он, и голос его стал тише. — После того случая с Малфоем. Больше трёх лет назад, когда его посадили в Азкабан. — Так. — Родители Астории разорвали помолвку с Драко в тот же день, как пришла новость об аресте, — Тео говорил ровно, но Блейз слышал в его голосе то, что обычно скрывалось под слоем циничности. — Она была в печали. И не только из-за Драко. — Из-за проклятия, — догадался Блейз. — Ты сам знаешь, — Тео кивнул. — Их толком в жёны никто не берёт. Ни Дафну, ни Асторию. После разрыва с Малфоем Астория стала для всех испорченным товаром. Так и говорили за спиной: «Помолвлена с Пожирателем, ещё и проклятая к тому же». Блейз молчал. Он знал, как жесток бывает их мир. Знатность и богатство — это хорошо, но когда на кону продолжение рода, никто не хочет рисковать. — Ну, — сказал он, чтобы нарушить тишину, и в голосе его проскользнула та самая лёгкость, которая всегда бесила Тео, — начнём с того, что Дафна покрасивее, чем Астория. Он сказал это без злого умысла, скорее машинально, как констатацию факта, подкреплённую личными, очень личными воспоминаниями. Но Тео повернул голову, и взгляд его был таким, что Блейз вдруг вспомнил, почему Ноттов боялись даже в самые тёмные времена. В этом взгляде читалось чёткое: ещё одно слово — и я забуду, что мы друзья. — Молчу, — быстро сказал Блейз, поднимая свободную руку вверх. — Молчу, Тео. Дафна — страшная, как банши. Астория — писаная красавица. Продолжай. Тео ещё секунду сверлил его взглядом, потом смягчился, но в глазах всё ещё тлело что-то опасное. — Так вот, — продолжил он, возвращаясь к сигарете. — Когда мы вернулись в Хогвартс доучиваться, она… она плакала. По ночам. В гостиной Слизерина, когда все уходили. Сидела у окна и плакала так тихо, что если бы я не ходил туда же, чтобы не спать, я бы не услышал. — И ты её утешал, — Блейз кивнул. — Я просто сел рядом, — Тео говорил медленно, будто собирал картинку из осколков. — Сказал, что она красивая. Что она не заслужила того, чтобы с ней так поступили. Что проклятие — это не её вина, а её родителей, и если кто-то не хочет на ней жениться из-за этого, то он просто идиот. Блейз хмыкнул, выпуская струйку дыма в морозный воздух. В его глазах заплясали знакомые чёртики. — Ииии, — протянул он с лёгкой усмешкой, — ты её трахнул. Тео резко обернулся, и Блейз рефлекторно сделал шаг назад, потому что выражение лица у друга было такое, будто он сейчас вспомнит, что у него есть палочка, а Блейз забыл свою в кармане пальто. — Ты дебил, — сказал Тео ледяным тоном. В голосе не было злости — только глубочайшее, вселенское разочарование в друге. — Прости, прости, — Блейз замахал руками, чуть не уронив сигарету. — Сорвалось. Сам не знаю, что на меня нашло. Давай дальше. Я буду молчать. Честно. Тео подождал, пока Блейз примет максимально виноватый вид, и продолжил: — Мы с Асторией стали много времени проводить вместе. Сначала я просто хотел, чтобы она не плакала. Потом… потом я ловил себя на том, что жду вечера, чтобы пойти в гостиную и увидеть её. Мы разговаривали. Часами. О книгах, о музыке, о том, каким был мир до войны. О том, каким он мог бы стать после. — И она в тебя влюбилась, — сказал Блейз, на этот раз без усмешки. — И я в неё, — Тео кивнул, и в его голосе впервые появилась та мягкость, которую Блейз слышал только когда речь заходила об Астории. — Это не было громко. Не было ярко. Мы просто… оказались рядом. И поняли, что никого другого нам не нужно. Блейз затушил сигарету о фонарный столб, наблюдая, как тлеющий кончик рассыпается искрами. — Я думал, у вас всё как у всех, — сказал он задумчиво. — Сначала секс, потом свадьба. — Ой, Забини, — Тео закатил глаза, и в его голосе появилось раздражение, которого не было минуту назад. — Я не могу. Он оглянулся в сторону кафе, где за стеклом мелькали силуэты Астории и Дафны. Дафна как раз повернулась к окну, и Блейз, проследив за взглядом Тео, встретился с ней глазами на секунду — и тут же отвернулся. — Дафна, забери его! — крикнул Тео в сторону витрины, и голос его прозвучал так отчаянно, что несколько прохожих обернулись. — Забери его, пожалуйста! Я с ним больше не могу! Блейз схватил его за рукав, шипя: — Ты что, с ума сошёл? Она же выйдет! — И правильно сделает, — Тео попытался вырвать руку, но Блейз держал крепко, с ужасом глядя на стеклянную дверь кафе. — Может, она тебя окончательно добьёт при всех. Будет мне уроком, как шутить про «сначала секс». — Теодор Нотт, я тебя умоляю, — в голосе Блейза смешались паника и злость. — Если она сейчас выйдет, я не знаю, что скажу. — Скажешь, что она красивая, — Тео усмехнулся, и в его глазах заплясали чёртики. — Что её проклятие — это не её вина. Что ты был идиотом. Ну, или что-то в этом роде. — Ты издеваешься? — Немного, — Тео отступил на шаг, поправляя воротник пальто. — Но только потому, что ты заслужил. Блейз посмотрел на кафе. Дафна сидела за столиком, скрестив руки на груди, и смотрела на них с выражением, которое Блейз не мог прочитать. Астория что-то говорила ей, но та не слушала. — Ладно, — сказал Блейз, отворачиваясь первым. — Ты выиграл. Но если она меня сейчас проклянёт, я тебя убью. — Буду ждать с нетерпением, — Тео хлопнул его по плечу и направился к кафе, бросив через плечо: — А теперь пойдём. Моя невеста, наверное, уже выбрала мне новый галстук, и я должен сделать вид, что мне это нравится.

***

Гермиона перебирала документы уже третий час, и глаза начинали предательски слезиться. Пергаменты были старыми — из тех, что десятилетиями пылились в архивных шкафах Мунго, пока кто-нибудь не решался навести порядок. Гермиона вызвалась добровольно. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не сойти с ума. Рабочий кабинет находился в восточном крыле, там, где редко бывали посетители. Длинный стол, заваленный папками, тусклая лампа под зелёным абажуром, тишина, нарушаемая лишь шорохом пергамента и далёким гулом больничной суеты за толстыми стенами. Идеальное место для того, чтобы работать. Идеальное место для того, чтобы сойти с ума от тишины. Скрежетнуло. Гермиона подняла голову. В коридоре за дверью было пусто — она видела это сквозь матовое стекло. Тени от фонарей лежали на полу неподвижными лужами. Показалось. Она опустила глаза, снова вчитываясь в отчёт о зельеваренных инцидентах 1987 года. Слова расплывались. Она не спала уже вторую ночь. Или третью? Она сбилась со счёта после того вечера на кухне. Скрежетнуло снова. Теперь громче. Ближе. Гермиона замерла, не поднимая головы, и её пальцы сами собой сжались вокруг пера. Она смотрела на буквы, но не видела их. Всё её внимание было приковано к двери. Тишина. — Там никого нет, — прошептала она себе, и её голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Там никого нет. Ты просто не выспалась. Ты просто… Чей-то шаг. Один. Тяжёлый. Металлический поднос? Нет. Это не поднос. Это подошва, наступившая на каменный пол. Гермиона резко поднялась, стул с грохотом отлетел назад. Сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала его удары в висках, в кончиках пальцев, в каждом дюйме кожи. Она сделала шаг к двери. Потом ещё один. В коридоре было пусто. Свет фонарей дрожал, отбрасывая на стены причудливые тени. Коридор уходил в обе стороны, длинный, пустой, выложенный бледно-зелёной плиткой, которая казалась сейчас цвета застоявшейся воды. Никого. — Я схожу с ума, — выдохнула она, прижимая ладонь к груди, где сердце всё ещё бешено колотилось. — Я просто… Дыхание. Гермиона замерла. Она не слышала его — она почувствовала. Тот самый холодок между лопатками, который появлялся, когда кто-то смотрел в упор. Она знала это чувство. Оно преследовало её с детства, задолго до Хогвартса, задолго до войны. Но сейчас оно было другим. Более… острым. Более личным. — Кто здесь? — спросила она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Тишина. Она медленно обернулась, прослеживая взглядом коридор налево. Пусто. Направо. Пусто. Но тени… Тени двигались. Не от света, не от сквозняка. Они двигались так, будто кто-то стоял между ними и фонарём, и этот кто-то дышал. Медленно. Спокойно. Так дышат хищники, когда уверены, что жертва никуда не денется. — Я знаю, что ты там, — сказала она, и её пальцы сами собой потянулись к палочке, которая лежала на столе среди пергаментов. — Выходи. Ничего. Гермиона сделала шаг назад, к столу, не сводя глаз с того места, где тени сгущались сильнее всего. Ещё шаг. Ещё. Её рука нащупала палочку, и прикосновение к древесине принесло мгновенное облегчение. — Я вызову охрану, — предупредила она. Тени дёрнулись. И замерли. А потом — тишина. Настоящая. Та, в которой нет дыхания, нет движения, нет ничего, кроме шороха собственного пульса в ушах. Гермиона стояла, сжимая палочку, и ждала. Минуту. Две. Пять. Ничего не случилось. Она медленно опустила руку, чувствуя, как дрожь проходит по телу, оставляя после себя опустошающую усталость. Стул всё ещё лежал на боку. Она подняла его, села, уронила голову на руки. Это не могло быть плодом воображения. Она знала это. Знала так же отчётливо, как знала, что солнце встаёт на востоке, а после войны не бывает победителей. За ней следили. Следили уже несколько дней. С того самого вечера на кухне, когда она чувствовала чей-то взгляд за окном, а потом проснулась ночью от ощущения, что кто-то стоит у кровати. Рон сказал, что ей показалось. Гарри сказал, что это нервы. Но Гермиона знала. Она всегда знала, когда кто-то смотрит на неё. Это было её проклятием — или её даром, она так и не решила. Она чувствовала взгляды затылком, спиной, каждой клеткой тела, которая когда-то, в подвале Малфой-мэнора, научилась различать опасность раньше, чем мозг успевал её осознать. И сейчас она чувствовала. — Ты здесь, — прошептала она в пустоту, и её голос сорвался на полуслове. — Я знаю, что ты здесь. В ответ — тишина. Но она изменилась. Стала тяжелее, плотнее, будто кто-то накрыл комнату невидимым куполом. Воздух перестал двигаться. Время перестало течь. Гермиона подняла голову. В дверном проёме, за матовым стеклом, стояла фигура. Слишком высокая для медперсонала. Слишком прямая для случайного посетителя. Она не двигалась. Просто стояла, и её тень ложилась на стекло так, что становилось видно очертания плеч, головы, рук, опущенных вдоль тела. Гермиона не дышала. Она смотрела на этот силуэт, и внутри неё боролись два чувства: первобытный животный страх, который требовал бежать, звать на помощь, запираться в самой дальней комнате, и другое — тёмное, тягучее, которое шептало: останься. посмотри. узнай. Фигура не двигалась. Сколько они простояли так — минуту? Час? Гермиона не знала. Ей казалось, что время распалось на атомы, и каждый атом тянулся вечностью. Она смотрела на матовое стекло, и в какой-то момент ей показалось, что она видит глаза — серые, бледные, с вертикальными зрачками, как у змеи. Но это было невозможно. Стекло было непрозрачным. Или она просто хотела это увидеть? — Гермиона? Голос раздался сзади, и она подскочила на месте, обернувшись. В дверях, ведущих в больничное крыло, стояла коллега-целительница, молодая женщина с рыжими кудряшками и веснушчатым лицом. — Ты как? — спросила она, заглядывая в комнату. — Я слышала, ты что-то уронила. Гермиона перевела взгляд на дверь с матовым стеклом. Фигуры не было. — Всё в порядке, — сказала она, и её голос прозвучал чужим. — Просто… стул упал. Коллега кивнула, не выказывая особого любопытства, и скрылась за дверью. Гермиона осталась одна. Она медленно подошла к матовому стеклу. Прижалась к нему ладонью. Стекло было холодным, как лёд. Она провела пальцами по поверхности, ища следы дыхания, тепла, чего угодно. Ничего. Она открыла дверь и выглянула в коридор. Пусто. Фонари горели ровно, не мигая. Тени лежали неподвижно, как и положено теням. Ни звука, ни движения, ни намёка на то, что здесь кто-то стоял. Гермиона вернулась к столу, опустилась на стул, и только тогда позволила себе закрыть глаза. Ты сошла с ума, — сказала она себе. — Ты сошла с ума, потому что хочешь, чтобы это был он. Эта мысль была страшнее любой тени. Страшнее любого взгляда, за которым она могла бы спрятаться в удобной паранойе. Потому что она понимала: если это был он — если Драко Малфой действительно стоял за дверью и смотрел на неё через матовое стекло, — то её реакция должна была быть одной. Она должна была вызвать авроров. Она должна была бежать. Она должна была ненавидеть. Но она не позвала. Не побежала. И ненависти не было. Было только глухое, постыдное, разрушительное облегчение. Он жив. Он пришёл. Он здесь. Она ненавидела себя за эту мысль. Она ненавидела себя за то, что её пальцы всё ещё сжимали край стола, словно она боялась упасть, словно земля уходила из-под ног. Она ненавидела себя за то, что внутри, глубоко-глубоко, под слоями правильных чувств и правильных решений, что-то трепетало, как птица в клетке. — Нет, — сказала она вслух, и слово повисло в пустоте. — Нет. Этого не может быть. Она снова взялась за пергаменты. Руки дрожали, буквы плыли перед глазами, но она заставляла себя читать, переворачивать страницы, ставить пометки. Она делала вид, что работает. Она делала вид, что ничего не случилось. Но фигура за дверью. Тени, которые дышали. И взгляд, который она чувствовала каждую секунду последних трёх недель. Она подняла глаза на часы. Стрелки показывали половину восьмого. Через полчаса придёт Рон, чтобы проводить её домой. Через полчаса она уйдёт из этого кабинета, и всё повторится завтра, и послезавтра, и каждый день, пока она не сломается. Или пока он не сделает шаг. Гермиона отложила перо, опустила голову на сложенные руки, и позволила себе то, что запрещала с того самого дня, когда проснулась в спальне Рона с чувством, что кто-то стоит у кровати. Она позволила себе вспомнить. Подвал Малфой-мэнора. Холод, от которого стыла кровь. Его голос — тихий, почти ласковый, когда он наклонялся к ней и спрашивал: «Ты боишься?» Она не ответила тогда. Но сейчас, спустя годы, она знала правду. Она боялась не смерти. Она боялась, что он перестанет на неё смотреть. Гермиона резко выпрямилась, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. Она схватила пергамент, заставила себя читать, водить пальцем по строкам, считать цифры. Ты невеста Рональда Уизли, — сказала она себе. — Ты любишь его. Ты хочешь быть с ним. Ты построила жизнь, о которой мечтала. Тогда почему ты ждёшь, когда за тобой снова придут? Она не знала ответа. И это было страшнее всего. За окном Мунго опускался вечер, и тени становились длиннее, гуще, опаснее. Гермиона сидела в пустом кабинете, перебирая документы, и чувствовала, как кто-то смотрит на неё из темноты. Она наложила дезинфекцию на руки, вышла через аппарационный пункт и трансгрессировала, оставив давящую тишину больничного коридора позади. Вечер опускался на дом номер двенадцать по Гриммо, и вместе с ним приходило то самое тепло, которое Гермиона научилась ценить больше всего на свете. Не магическое — другое. Живое. Оно рождалось из треска поленьев в камине, из запаха жареного мяса и трав, из смеха, который разлетался по кухне, как брызги шампанского. Гермиона стояла у плиты, помешивая соус, и чувствовала, как Рон обнимает её со спины, утыкается носом в макушку. — Пахнет невероятно, — сказал он, и в голосе его было то самое, от чего она всегда улыбалась, даже когда устала. — Ты точно хочешь быть целительницей, а не поваром? — Точно, — она откинула голову ему на плечо. — Потому что если бы я стала поваром, ты бы весил как Хагрид. — Звучит как угроза. — Это обещание. Дверная трель разорвала кухонную идиллию, и Рон, вздохнув, пошёл открывать. Гермиона слышала, как он возится с замком, как бурчит что-то про «вечно опаздывающих Поттеров», а потом голос Гарри — спокойный, с лёгкой усталостью аврора, только что с дежурства: — Мы не опаздываем. Мы вовремя. Это вы открываете раньше, чем надо. — Джинни, твой муж — зануда, — донеслось из прихожей. — Я знаю, — голос Джинни звенел, как колокольчик. — Но он хотя бы красиво накладывает защитные чары. Это я к тому, что твои, Рон, всё ещё пропускают сквозняк. — Это не сквозняк, это проветривание. — Это магия низкого уровня, Уизли. Гермиона вытерла руки о полотенце и вышла в коридор, где уже вовсю шла война комплиментов и оскорблений. Джинни, раскрасневшаяся с мороза, в ярко-красной мантии, скидывала ботинки и стреляла в брата лукавыми глазами. Гарри стоял позади, держал бутылку огневиски и коробку с пирожными из «Сладкого королевства», и улыбался той усталой, но счастливой улыбкой, которая появилась у него только после свадьбы. — Гермиона! — Джинни бросилась к ней, обняла, пахнущая снегом и корицей. — Ты выглядишь потрясающе. Как тебе удаётся? Я после рабочего дня похожа на банши. — Потому что ты работаешь с банши, — заметил Гарри, чмокая жену в висок. — С драконами, Поттер. И они, между прочим, гораздо приятнее в общении, чем некоторые авроры. Рон сделал вид, что обиделся, но уже через секунду тащил Гарри на кухню, чтобы открыть огневиску. — У нас есть новости, — сказал Гарри, усаживаясь за стол, который Гермиона накрыла льняной скатертью. — Хорошие. — Отличные, — поправила Джинни, усаживаясь рядом. — Гарри повысили. — Не повысили, — Гарри поморщился. — Просто дали больше ответственности. — Это и есть повышение, — Рон разлил огневиску по бокалам. — Поттер, ты начальник аврората. Что там может быть выше? — Например, не сойти с ума от отчётов, — Гарри взял бокал, сделал глоток. — И от Блейза Забини. Гермиона, которая как раз ставила на стол горячее блюдо, замерла на секунду. Имя, произнесённое вслух, отозвалось где-то под рёбрами глухим толчком. Она быстро взяла себя в руки, улыбнулась. — А что Забини? — Работает так, будто хочет доказать, что он самый лучший аврор в отделе, — Гарри покачал головой. — Это подозрительно. — Или он просто хороший работник, — заметила Джинни. — Гарри, не ищи заговора там, где его нет. — Я аврор, я везде ищу заговоры, — он улыбнулся, но в глазах осталась тень. — Ладно, не будем о работе. Рон поднял бокал: — За повышение Гарри. И за то, чтобы у нас был повод собраться чаще. — За нас, — добавила Джинни. — За нас, — повторила Гермиона, и их бокалы встретились звоном, который разлетелся по тёплой кухне. Ужин начался. Гарри и Рон говорили о квиддиче — новом сезоне, шансах «Поттермута» и о том, что Рон обязательно должен сходить на матч, потому что билеты у Гарри есть. Джинни рассказывала о драконах, о том, как один из новичков чуть не спалил ей брови, и смеялась так заразительно, что даже Гермиона не могла не улыбнуться. Потом заговорили о детстве, о Хогвартсе, о том, как Джинни впервые запустила в Рона летающим котлом, и Рон делал вид, что обижен, но его уши предательски краснели. Гермиона слушала, кивала, смеялась в нужных местах. Но где-то на периферии сознания, за тёплым светом ламп и ароматом жареного картофеля, жило другое. Она чувствовала взгляд. Не здесь. Не в этой комнате. Но где-то там, за окном, за темнотой, которая сгущалась за стеклом. Она знала это ощущение — холодок между лопатками, который появлялся, когда кто-то смотрел в упор. Она чувствовала его уже несколько дней. В Мунго, когда перебирала документы. На улице, когда шла домой. Ночью, когда просыпалась и лежала без сна, прислушиваясь к звукам за стеной. — Гермиона? — голос Рона выдернул её из мыслей. — Ты с нами? — Да, — она моргнула, поняв, что смотрит в одну точку на скатерти. — Просто… задумалась. — О чём? — спросила Джинни, и в её голосе было искреннее любопытство. — О работе, — быстро сказала Гермиона. — Много документов накопилось. Гарри и Джинни понимающе кивнули. Рон накрыл её руку своей, сжал, и она почувствовала тепло его ладони — грубой, честной, такой знакомой. — Тебе нужно отдыхать, — сказал он, и в его голосе была забота, от которой у неё сжалось сердце. — Ты слишком много работаешь. — Я знаю, — она улыбнулась ему, и улыбка вышла настоящей, потому что он был рядом, и он был её, и она любила его. Но даже когда она смотрела в его голубые глаза, в голове мелькали другие — серые, с вертикальными зрачками, которые она видела только в кошмарах и снах. Или, может, не только там. — Давайте выпьем за здоровье, — предложила Джинни, поднимая бокал. — За нас. За то, что мы есть друг у друга. — За это стоит пить, — Гарри кивнул, и они снова чокнулись. Гермиона пила и чувствовала, как огневиска разливается по телу теплом, но то, другое, холодное, не уходило. Оно сидело где-то под рёбрами, сворачиваясь клубком, и ждало. После ужина они перешли в гостиную. Рон разжёг камин, и комната наполнилась танцующими тенями. Джинни устроилась на диване, положив ноги на колени Гарри, и они о чём-то тихо переговаривались, иногда смеясь. Рон сел в кресло, потягивая огневиску, и смотрел на Гермиону с той самой улыбкой, которая когда-то заставила её сердце биться быстрее. Она сидела на подоконнике, у окна, и смотрела в темноту. Снег падал за стеклом, медленный, тяжёлый, и фонари на улице горели тусклым жёлтым светом. — Ты уверена, что всё в порядке? — спросил Рон тихо, когда Гарри и Джинни увлеклись обсуждением предстоящего матча. — Да, — она повернулась к нему, и на этот раз улыбнулась так, чтобы он поверил. — Просто устала. Он кивнул, не сводя с неё глаз, и она знала, что он чувствует: что-то не так. Но он не надавливал. Он всегда был терпеливым с ней. — Может, сходим куда-нибудь в выходные? — предложил он. — В Косой переулок? Там открылась новая лавка с зельями, говорят, очень интересно. — С удовольствием, — она кивнула, и её взгляд снова скользнул к окну. В темноте мелькнула тень. Гермиона замерла, всматриваясь. Сердце забилось быстрее, но через секунду она поняла — ветка старого дуба качается на ветру, отбрасывая причудливые силуэты. — Гермиона? — Рон подошёл, встал рядом, положил руку ей на плечо. — Что ты там видишь? — Ничего, — она отодвинулась от окна, чувствуя, как по спине бежит холод. — Просто показалось. Он обнял её, прижал к себе, и она уткнулась носом в его свитер, пахнущий дровами и чем-то родным, домашним. — Я люблю тебя, — сказал он в её волосы. — Я тоже тебя люблю, — ответила она, и слова были правдой. Они были правдой всегда. Но даже когда она закрыла глаза, прижавшись к Рону, перед внутренним взором стояли другие глаза. Серые. Холодные. И они смотрели на неё из темноты, и в этом взгляде было обещание, от которого кровь стыла в жилах. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Гарри и Джинни собирались уходить. — Спасибо за вечер, — сказала Джинни, обнимая Гермиону на прощание. — Ты выглядишь уставшей, правда. Отдохни. — Обязательно, — пообещала Гермиона. Гарри пожал руку Рону, поцеловал Гермиону в щеку, и они вышли в ночь, оставив за собой тишину и запах мандаринов. Рон закрыл дверь, повернулся к Гермионе. — Может, чай? — Да, — она кивнула. — Чай — это хорошо. Они пошли на кухню, и Гермиона, проходя мимо окна, не удержалась, бросила быстрый взгляд в темноту. Никого. Только снег падал на подоконник, и фонарь вдалеке мигал, как живой. Она отвернулась, и пошла ставить чайник, чувствуя, как Рон обнимает её сзади, как губы касаются её шеи, как тепло разливается по телу. И она позволила себе поверить, что всё хорошо. Что это просто нервы. Что ей показалось. Но когда они пили чай, и Рон рассказывал что-то смешное про Гарри и его вечные отчёты, Гермиона поймала себя на мысли, что прислушивается к звукам за окном. И ждёт. Сама не зная чего.

***

Камин в гостиной Теодора Нотта был сложен из чёрного камня, который помнил ещё его деда, и горел он так, будто внутри него поселилось маленькое, ручное солнце. Огонь лизал чугунную решётку, отбрасывая на стены танцующие тени, и в этом свете всё вокруг казалось древним, тягучим, немного опасным. Астория сидела на ковре, прислонившись спиной к дивану, и её чёрные волосы разметались по плечам, впитывая золото пламени. В руках она держала книгу стихов на старофранцузском — ту, которую Тео подарил ей на день рождения, но читала невнимательно, водя пальцем по строчкам и не видя слов. Тео стоял у камина, наблюдая за ней. В свете огня его лицо казалось вырезанным из тени — резкие скулы, приоткрытые губы, глаза, в которых отражалось пламя. Он смотрел на неё так, будто она была единственным, что имеет значение в этой комнате, в этом доме, в этом мире. — Ты смотришь, — сказала она, не поднимая глаз. — Смотрю, — согласился он. — Это неприлично. — Я всегда был неприличным. Астория улыбнулась, откладывая книгу, и наконец подняла на него взгляд. В её глазах, тёмных, глубоких, плясали те же блики, что и в камине. — Иди сюда, — сказала она, и это прозвучало не как просьба — как приглашение, от которого невозможно отказаться. Тео сделал шаг, опустился на ковер рядом с ней, и она почувствовала жар, исходящий от его тела, смешанный с запахом дров, старого пергамента и того, чем пах он сам — горьковатым, терпким, будто лес после дождя. — О чём ты думала? — спросил он, касаясь пальцами её подбородка, поворачивая лицо к свету. — О том, — она прикрыла глаза, чувствуя его прикосновение, — что раньше боялась темноты. А теперь боюсь только одного. — Чего? — Что ты когда-нибудь перестанешь на меня смотреть. Он не ответил. Вместо этого наклонился, и его губы коснулись её виска — медленно, почти благоговейно. Потом щеки. Потом уголка губ. Астория выдохнула, и этот выдох смешался с его дыханием, и она не знала, где заканчивается она и начинается он. Её пальцы вцепились в его рубашку, притягивая ближе, и когда их губы наконец встретились, в комнате стало тихо — только камин потрескивал, да где-то далеко за окном ветер шевелил ветви. Он целовал её так, как умел только он — с той тёмной, выверенной страстью, которая не кричит, а ждёт, нарастает, захлёстывает. Его рука скользнула в её волосы, перебирая чёрные пряди, и она почувствовала, как по спине бежит дрожь — не от холода, от того, что он был слишком близко, и всё равно недостаточно. — Тео, — прошептала она в его губы, и её голос сорвался. — М-м-м? — он отстранился на миллиметр, глядя на неё из-под полуопущенных век, и его глаза потемнели, став цвета расплавленного янтаря. — Ничего, — она коснулась его губ снова, коротко, почти украдкой. — Просто хотела убедиться, что ты настоящий. — Настоящий, — он улыбнулся той улыбкой, которую никто не видел, кроме неё, — и прижал её к себе, укутывая в тепло, которое было сильнее любого пламени. Они сидели так, сплетённые, и смотрели, как догорают поленья, и думали об одном и том же — о том, что этот вечер, эта комната, этот миг принадлежат только им. И пусть мир снаружи рушится, пусть кто-то бежит, кто-то ищет, кто-то ненавидит — здесь, у камина, в доме Ноттов, время замирает. Астория закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом чувстве. Она знала: завтра будет новый день, и в нём будет страх, и тревога, и, возможно, боль. Но сейчас — только он. Только Тео. Только огонь, который горит для них. — Я люблю тебя, — сказала она, и слова прозвучали так естественно, как дыхание. Он поцеловал её в макушку, прижимая крепче. — Я знаю. — Дракон, — усмехнулась она, ткнув его локтем. — Твой дракон, — поправил он, и она почувствовала, как он улыбается в её волосы. Камин догорал, но им было тепло. Им всегда было тепло друг с другом. Кабинет Блейза Забини находился в восточном крыле поместья, и окна его выходили в сад, который зимой превращался в белое безмолвие. Здесь было холодно — он не зажигал камин, предпочитая, чтобы воздух оставался колючим, как его мысли. На столе горела единственная свеча, и её свет выхватывал из темноты стопки пергаментов, чернильницу, дрожащую руку, сжимающую перо. Блейз сидел, глядя на чистый лист, и не мог написать ни слова. Перед ним лежал адрес: отделение Винчестеров, Лондонский офис, конфиденциально. Он знал, что должен сделать. Знак, что он — аврор, что он обязан сообщить им о передвижениях подозрительных лиц, о возможных местах укрытия беглого преступника. Но пальцы не слушались. Он отложил перо, провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость давит на плечи. За окном кружил снег, и Блейз смотрел на него, а перед глазами вставало другое. Дафна Гринграсс в тот вечер была в платье цвета слоновой кости. Она стояла на балконе его поместья, облокотившись на перила, и смотрела, как сад умирает под первым снегом. Блейз вышел к ней, держа в руках два бокала с огневиской, и замер, потому что в свете луны она казалась нереальной — фарфоровая, хрупкая, слишком прекрасная для этого мира. — Ты замёрзнешь, — сказал он, накидывая ей на плечи свою мантию. — Я не мёрзну, — ответила она, не оборачиваясь. — Я думаю. — О чём? — О том, сколько ещё мы будем притворяться, что между нами ничего нет. Блейз замер. Бокалы дрогнули в его руках. — Дафна… — Я знаю, — она повернулась, и её глаза блестели в темноте. — Я знаю про Панси. Я знаю, что ты не умеешь говорить о чувствах. Я знаю всё. Но я не могу больше ждать, Блейз. Я не могу каждую ночь засыпать с мыслью, что завтра ты скажешь, что я была просто игрой. — Ты не игра, — слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — Тогда что? — она подошла ближе, и он почувствовал запах её духов — ирис и горький миндаль, — и его сердце пропустило удар. — Ты… — он не мог договорить. Слова застревали в горле, потому что он никогда не умел говорить то, что чувствовал. Вместо этого он поставил бокалы на перила, взял её лицо в ладони и поцеловал. Она ответила так, будто ждала этого всю жизнь. Блейз резко открыл глаза. Свеча почти догорела, воск стекал по подсвечнику, застывая причудливыми каплями. Лист перед ним оставался пустым. Он взял перо, обмакнул в чернила, и написал: «Уважаемые господа Винчестеры». И замер. В голове снова была она. Дафна, стоящая у двери, с разбитой вазой в руках, с глазами, полными слёз, которые она отказывалась пролить. — Ты спал с ней? — спросила она, и голос её был тих, но Блейз слышал в нём смерть. — Дафна, это было до нас. — До нас? — она рассмеялась, и смех был страшнее крика. — Ты встречался с ней два года, Блейз. Два года, пока я ждала, пока я верила, что ты… — она замолчала, сжала губы так, что они побелели. — Дафна, прости. — Прости? — она шагнула к нему, и он инстинктивно отступил, потому что впервые видел её такой — не гневной, не обиженной, а опустошённой. — Ты даже не понимаешь, что ты сделал. Ты не просто изменил мне. Ты заставил меня поверить, что я для тебя — что-то особенное. А я была просто… просто следующей в очереди. Она развернулась и ушла, оставив его стоять в коридоре, где ещё пахло её духами. Больше они не виделись. Блейз посмотрел на письмо. Начатая фраза смотрела на него, как обвинение. Он резко скомкал лист, бросил в угол, где уже лежало несколько таких же комков. Потом взял новый пергамент, написал: «Уважаемые господа» — и замер. Перед глазами стояла Дафна сегодня, в кафе, с её ледяной улыбкой и словами, которые резали глубже любого проклятия. — Ты научил меня одной важной вещи. Что даже самые красивые обещания не стоят ничего. Блейз отложил перо. Понял, что не может писать. Не сегодня. Не сейчас. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу, и смотрел, как снег падает на сад, где когда-то они стояли на балконе, и она была в его мантии, и он думал, что у них есть вечность. Глупец. Он так и не отправил письмо. И не знал, сможет ли когда-нибудь его отправить. Поместье Гринграссов стояло на холме, окружённое вековыми дубами, и зимой оно напоминало иллюстрацию из старой сказки — заснеженное, тихое, спрятанное от мира. В комнате Дафны горел камин, и его свет делал стены золотыми, а тени — длинными и таинственными. Дафна сидела в кресле, закутавшись в шерстяной плед, и держала в руках книгу. Старое издание «Сонетов» Петрарки, которое она купила в Косом переулке много лет назад, когда была молодой и верила, что любовь — это просто. Она не читала. Она смотрела на страницу, где когда-то, в другой жизни, Блейз Забини написал на полях карандашом: «Для тебя, Данте». Она тогда посмеялась, сказала, что он спутал итальянского поэта с её именем, а он ответил: «Я не спутал. Ты — моя Беатриче». Дафна провела пальцем по пожелтевшей бумаге, и её щёки залились краской. Она чувствовала это тепло — стыдное, глупое, которое поднималось откуда-то из глубины, где она прятала всё, что связанно с ним. Она помнила его пальцы, перелистывающие страницы этой книги. Они сидели в библиотеке её отца, и он читал ей вслух сонеты, а она смотрела на его профиль и думала, что хочет запомнить этот миг навсегда. — Ты краснеешь, — заметил он, поднимая глаза. — Это жарко. — В библиотеке? Зимой? — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чёртики. — Или это я? — Ты невыносим, Забини. — Но ты меня терпишь. Она не ответила. Он наклонился, и она чувствовала его дыхание на своей щеке, и сердце билось так, что, казалось, вот-вот выскочит. — Дафна, — сказал он тихо, и его голос был как тёплый шоколад — тягучий, сладкий, опасный. — Что? — выдохнула она. — Ничего, — он коснулся губами её виска, и она закрыла глаза. — Просто хотел посмотреть, как ты краснеешь. Дафна захлопнула книгу, чувствуя, как лицо горит. Она отбросила её на пуфик, как будто та могла укусить, и уставилась в огонь, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Идиотка, — сказала она себе. — Два года прошло. Два года, а ты всё ещё краснеешь, как девчонка. Но воспоминания не слушались. Она вспоминала, как он дарил ей кольцо — просто так, без повода, и сказал: «Это чтобы ты помнила, что я всегда буду рядом». А она носила его на цепочке под одеждой, чтобы никто не видел, и касалась пальцами холодного металла, когда думала о нём. Она вспоминала, как узнала про Панси. Как всё внутри оборвалось, и она стояла посреди своей комнаты, сжимая это кольцо в кулаке, и не могла дышать. Потом была ваза. Потом слова, которые она не должна была говорить, но сказала. Потом его лицо — виноватое, растерянное, чужое. И после — пустота. Дафна прижала ладони к горящим щекам, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не плакала по нему два года. Не позволяла себе. Но сегодня, после встречи в Косом переулке, после того как он сказал «и не только по вазе», после того как она увидела в его глазах то, что так хотела увидеть когда-то… — Нет, — сказала она вслух, и голос её прозвучал глухо в пустой комнате. — Нет. Я больше не позволю себе. Она встала, подошла к окну, распахнула его, впуская холодный воздух. Снег летел в лицо, обжигая кожу, и она стояла так, пока жар не спал, пока щёки не стали ледяными, пока сердце не успокоилось. Закрыв окно, она вернулась в кресло, взяла книгу, открыла на той странице, где была надпись. Посмотрела на карандашные буквы, на потёртый край, на закладку, которую он сделал для неё из ленты. — Идиот, — прошептала она, но в голосе не было злости. Только боль, которую она так долго прятала. Она закрыла книгу, положила на столик, и долго сидела у камина, глядя на огонь. Где-то там, за снегом, в своём кабинете, Блейз сжимал перо и не мог написать письмо. Здесь, в своей комнате, Дафна прижимала к груди книгу, которую не могла выбросить. И оба смотрели в темноту, думая друг о друге, и не знали, что завтра всё изменится. Что похищение Гермионы — которое уже произошло, о котором они ещё не знают, — перевернёт их мир, заставит забыть о старых обидах и вспомнить о том, что время — это не бесконечная река, а хрупкая нить, которая может оборваться в любой миг. Но сейчас, в этот вечер, они были каждый в своей комнате, каждый со своей памятью, и огонь в каминах горел одинаково — ровно, тепло, обещая, что завтра будет новый день. И, может быть, в этом новом дне найдётся место для прощения. Ночь разлилась над особняком Паркинсон тяжёлым бархатом, и в этом доме, где когда‑то гремели балы, сейчас царила тишина, густая, как патока. Панси сидела в будуаре на втором этаже, закутавшись в шёлковый халат цвета индиго, и держала в руках листовку. Бумага была дешёвой, типографской, но она вглядывалась в неё так, будто это было единственное, что осталось от мира, который когда‑то принадлежал ей. На листовке — лицо Драко Малфоя. Довоенное, острое, с высокомерным изгибом бровей. Он смотрел прямо в объектив, и казалось, знает, что она будет рассматривать его черты, когда никто не видит. — Идиот, — прошептала Панси, проводя пальцем по его скуле, отпечатанной на бумаге. — Гордый, злой идиот. Внизу хлопнула дверь. Она не вздрогнула. Не позвала домовиков. Просто отложила листовку на столик и медленно повернула голову к дверям. Шаги раздавались внизу, уверенные, тяжёлые. Кто‑то шёл, не скрываясь, зная, куда идти. Панси узнала бы эту походку из тысячи. Она звучала так же, как в Хогвартсе, когда он шёл по коридору, и все расступались перед ним. Дверь в будуар распахнулась без стука. Драко стоял на пороге, и свет от камина падал на его лицо, делая его похожим на маску — бледную, резкую, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами. Он был в чёрном, промокший от снега, и его дыхание вырывалось клубами пара в холодном воздухе. Взгляд его горел — не надеждой, не любовью, а чем‑то тёмным, давно сдерживаемым, что рвалось наружу. — Панси, — сказал он, и голос его был низким, с хрипотцой. — Драко, — она не встала, только смотрела на него, прижимаясь спиной к креслу. — Ты не пишешь, не звонишь, а потом врываешься посреди ночи. Что, в Азкабане отменили вежливость? Он не улыбнулся. Сделал шаг, другой, третий, и она почувствовала, как комната стала теснее. Он двигался как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. — Ты знала, что они меня ищут? — спросил он, останавливаясь в шаге от её кресла. — Знала. — И не предупредила? — Ты не оставил адреса, — её голос был ровным, но внутри всё сжималось. — Или ты думал, я буду ждать твою сову в Азкабан? Он наклонился, положил руки на подлокотники кресла, нависая над ней. От него пахло холодом, снегом и чем‑то диким, опасным. Его лицо было так близко, что она видела, как подрагивают его ресницы, как сжаты челюсти. — Ты всегда была умной, Панси, — проговорил он, и его дыхание обожгло её губы. — Поэтому я и пришёл. — Зачем? — она не отвела взгляда. — Затем, что мне нужно выпустить пар, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, злой. — Затем, что я не хочу быть один. Затем, что ты — единственная, кто не будет задавать вопросов. Он выпрямился, и она вдруг поняла: он не просит. Он берёт. Всегда брал, когда ему было больно, когда мир рушился, когда он не мог контролировать ничего, кроме одного. Панси медленно встала, и их тела оказались в дюйме друг от друга. Она чувствовала жар, исходящий от него, и холод, который он принёс с улицы. — Ты думаешь, я соглашусь быть твоей грушей для битья? — спросила она, и в голосе её прорезалась сталь. — Ты согласишься, — он взял её за подбородок, пальцы впились в кожу, заставляя смотреть в глаза. — Потому что ты тоже зла. На меня. На себя. На то, что я бегу за грязнокровкой, а прихожу к тебе. Пощёчина прозвучала оглушительно в тишине комнаты. Драко даже не пошевелился. Только повернул голову обратно, и в его глазах вспыхнуло что‑то тёмное, первобытное. — Сильнее, — прошептал он, и это была не просьба — вызов. Панси вцепилась в его рубашку, рванула на себя, и их губы встретились в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Он был жёстким, голодным, полным той ярости, которую они оба копили годами. Драко толкнул её к стене, и она ударилась лопатками о холодную поверхность, но не вскрикнула — только сильнее вцепилась в него, в его волосы, в его плечи, оставляя следы. Он рвал её халат, не церемонясь, и ткань затрещала, обнажая бледную кожу. Панси смотрела на него снизу вверх, и в её глазах горело то же пламя, что и в его. — Ты хотел выпустить пар? — выдохнула она, когда его губы впились в её шею, оставляя следы, которые будут гореть до утра. — Тогда покажи, на что ты способен. Он зарычал — по‑звериному, глухо, и сорвал с неё остатки одежды. Его руки были грубыми, сжимали её бёдра так, что останутся синяки. Он поднял её, и она обхватила его ногами, чувствуя, как его дыхание сбивается, как его тело дрожит от напряжения, которое вот‑вот прорвётся. — Смотри на меня, — приказал он, входя в неё резко, без подготовки, и она вскрикнула, вцепившись ногтями в его спину. — Ты хотела увидеть монстра? Вот он. Он двигался жёстко, быстро, не спрашивая, не жалея. Каждый толчок был ударом, каждое движение — выплеском злости, которая душила его изнутри. Панси не просила остановиться. Она принимала это, принимала его таким — разбитым, злым, потерянным, потому что знала: это единственное, что он умеет давать. — Она никогда не будет твоей, — прошептала она ему в ухо, и он дёрнулся, замедляясь на секунду, а потом задвигался ещё быстрее, ещё жёстче. — Она выбрала рыжего, Драко. Она спит с ним. Она любит его. — Заткнись! — прорычал он, прижимая её к стене, вжимая в холодный камень, и его голос сорвался. — Не заткнусь, — её голос был хриплым, но в нём слышалась сталь. — Потому что ты должен это услышать. Ты пришёл ко мне, чтобы забыть её. Так забудь. Хотя бы на эту ночь. Он остановился, глядя на неё сверху вниз. Его лицо было искажено, дыхание сбито, и в глазах металось что‑то, что она не могла разобрать. А потом он поцеловал её — не так, как раньше. Не грубо. Почти нежно. И она поняла, что проиграла. Что всегда проигрывала, когда дело касалось его. Они упали на ковёр перед камином, сплетённые, мокрые от пота, и он взял её снова — медленно, глубоко, с той тёмной, выверенной страстью, которая была страшнее грубости. Панси закрыла глаза, чувствуя, как он дрожит над ней, как шепчет что‑то неразборчивое, и позволила себе поверить, что в эту минуту он принадлежит только ей. После они лежали в темноте. Драко смотрел в потолок, Панси — на него. Камин догорал, отбрасывая последние блики на его лицо, и оно казалось вырезанным из камня — красивым, злым, недосягаемым. — Она не придёт к тебе, — сказала Панси тихо. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе не было надежды. Только пустота. Он встал, оделся, не глядя на неё. Панси осталась лежать на ковре, кутаясь в остатки халата, и смотрела, как он застёгивает пуговицы дрожащими пальцами. — Ты уходишь? — спросила она, хотя знала ответ. — Да. — Куда? — Не знаю. В то же время в Малфой-мэноре горел только один огонь — в восточном крыле, где Нарцисса Малфой встречала ночи в одиночестве. Комната её была освещена лишь камином, и пламя плясало на стенах, где когда‑то висели портреты предков. Теперь они покинули рамы, оставив лишь тёмные пятна на выцветших обоях. Нарцисса сидела в кресле, выпрямив спину, и держала в руках конверт. Восковая печать с гербом Министерства была сломана, но она не торопилась вынимать письмо. Она смотрела на огонь, и в её глазах отражалось пламя, но не грело. На столике рядом стоял нетронутый чай, остывший уже давно. Она не пила его. Она ждала. Пальцы её, тонкие, с идеальным маникюром, дрогнули, и она наконец вынула пергамент. Почерк был ровным, аккуратным — почерк Гарри Поттера, который она узнала бы из тысячи. Она читала молча, двигая губами, и лицо её не выражало ничего — только лёгкая складка между бровями выдавала напряжение. А потом она начала читать вслух. В пустой комнате её голос звучал глухо, как камешки, падающие в колодец. Она читала медленно, с той особенной интонацией, которой учат в старинных семьях — ровно, без лишних эмоций, но так, что каждое слово приобретало вес. — «Уважаемая миссис Малфой, — начала она. — Я пишу это письмо не как начальник аврората и не как человек, который когда‑то обещал найти вашего сына. Я пишу как Гарри Поттер, который помнит, чем обязан вам. Я знаю, что вы не принимаете посетителей. Я знаю, что вы избегаете всего, что напоминает вам о прошлом. Но я также знаю, что вы каждую ночь смотрите на карту и гадаете, где сейчас ваш сын. Ваш сын сбежал из Азкабана. Это факт. Он нарушил закон, и по закону его должны вернуть. Но есть кое‑что, что вы должны знать: Винчестеры получили приоритетное право на поимку. Если они найдут его первыми — его не вернут в Азкабан. Его просто… не станет. Я не хочу этого. Не потому, что он не совершал преступлений. Он совершал. Но я дал вам слово в Запретном лесу, и я не нарушаю обещаний. Завтра утром я приеду в Мэнор. Не с обыском, не с аврорами. Один. Мне нужно знать, куда он мог пойти. К кому. Что он задумал. Я не прошу вас предавать сына. Я прошу вас помочь мне спасти его. Потому что если этого не сделаю я — это сделают другие. И тогда уже ничего не будет. Гарри Поттер». Нарцисса опустила письмо на колени и замолчала. Камин потрескивал, отбрасывая тени на стены. Она смотрела на огонь, и в её глазах не было слёз. Нарцисса Малфой не плакала. Она слишком долго училась быть сильной — сначала для сестёр, потом для мужа, потом для сына. — Драко, — прошептала она в пустоту. — Глупый мой мальчик. Она поднялась, подошла к окну, распахнула его, и холодный ветер ворвался в комнату, задувая свечи. Снег летел на подоконник, таял, оставляя мокрые пятна. Нарцисса стояла, глядя в темноту, и думала о сыне, который когда‑то был маленьким и держал её за руку, боясь темноты. Теперь он сам был тьмой.