Грешный Валентин

— Рон… — прошептала Гермиона во сне. И проснулась. Тишина ударила по ушам, как пустое заклинание. Кожа ещё помнила тепло его губ, а рядом — холодная, нетронутая сторона кровати. Подушка примята, но давно. Остывшая. Видимо, Рон уже ушёл на работу. Гермиона села, обхватив колени. В голове кружился осколок сна: его веснушки, его смущённая улыбка перед тем, как наклониться… Не надо. Не думать. Гермиона заставила себя встать. Ноги ступали по холодному полу, как у механической куклы. На кухне она автоматически достала турку, смолола зёрна — но привычный ритуал не принёс успокоения. Горький запах кофе лишь подчеркнул, насколько пусто вокруг без его дурацких шуток и громкого жевания за завтраком. Щёлк. Когти по стеклу заставили вздрогнуть. За окном, на карнизе, переминалась с лапы на лапу крупная чёрная сова. Породистая, с хищным разрезом глаз и блестящим, как вороново крыло, оперением. Гермиона замерла с ложкой в руке. — Странно, — прошептала она, присмотревшись. — От Нотта? Нет, у Теодора сипуха… Птица нетерпеливо хлопнула крылом. Гермиона отодвинула задвижку — морозный воздух мгновенно ошпарил лицо, но сова даже не вздрогнула. Протянула лапу с конвертом из плотной тёмно-зелёной бумаги, перетянутым чёрной лентой без единой печати. А потом просто растворилась в сером небе, будто её и не было. Конверт грел пальцы. Ни имени, ни обратного адреса. Ничего. Только шорох пергамента, когда она поддела край ногтем. И сердце пропустило удар. Почерк. До боли, до хруста в челюсти знакомый. Угловатые, нервные буквы с нажимом, будто писавший давил на перо так, что оно грозило сломаться. Каждая закорючка — насмешка. Каждая чёрточка — пощёчина памяти. «Поздравляю с помолвкой, Грейнджер. Но увы — ей не суждено сбыться. Сегодня я заберу тебя. И да, милая… С годовщиной». Строчка поплыла перед глазами. — Нет, — выдохнула она. Голос сорвался на шёпот, и турка в её руке дрогнула, обжигая пальцы. — Нет, нет, нет… Она зажмурилась так сильно, что под веками вспыхнули звёзды. Где-то в груди заскреблось что-то тёмное, вязкое, постыдное. — Не лги себе, Гермиона. Собственный голос. Но чужой — насмешливый, спокойный, страшно честный. — Ты наоборот рада. Сердце колотится? Пальцы трясутся? Ты про Рона даже не вспоминаешь. А при одном упоминании Малфоя — вся на взводе. Она открыла глаза. В отражении тёмного окна — растерянная женщина с растрёпанными волосами и зажатым в кулаке письмом. И с губ, против воли, сползла кривая, почти безумная улыбка. Гермиона опустилась на стул. Дерево жалобно скрипнуло — то ли от резкого движения, то ли в унисон её мыслям. Она положила письмо на стол, развернув его тёмной стороной вниз, будто так можно было спрятаться от выжженных на пергаменте слов. Кончиками пальцев она принялась массировать виски — круговыми, почти отчаянными движениями. Голова раскалывалась. Внутри, прямо за глазницами, пульсировал какой-то чужой, липкий страх. — Нет, — зашептала она, глядя в столешницу. — Нет, Гермиона. Ты не должна. Не смей. Слова падали в тишину глухими, как камни. — Малфой — враг. Он монстр. Ты любишь Рона. Она произнесла это вслух — и собственный голос прозвучал неубедительно, будто актриса на репетиции, которая забыла текст. — Вы счастливы. У вас скоро свадьба. Гермиона вцепилась пальцами в край стола. Коготки ногтей оставили бледные полумесяцы на дереве. Скоро свадьба. Платье висит в шкафу, завернутое в ткань. Приглашения разосланы. Гарри должен быть свидетелем, вместе с Джинни. Молли уже вяжет салфетки. Идеальная картинка. Картонная. Она резко выпрямилась, одёрнула себя, будто за шиворот. — Нужно пойти к Гарри. — Голос стал твёрже, почти приказным. — Рассказать про письмо. Она вскочила, едва не опрокинув остывшую турку. Замелькала по комнате, собирая мантию, палочку, ключи — всё привычное, всё земное, что могло удержать её от падения в ту чёрную воронку, которую открыло одно единственное письмо. Малфой — враг. Монстр. Но почему тогда сердце стучит так, будто она бежит не от опасности, а навстречу? Гермиона замерла у двери, накинув мантию на плечи. Взгляд упал на зеркало в прихожей. Оттуда смотрела женщина с горячечным румянцем на щеках, со слишком блестящими глазами и губами. — Милая, ты вся дрожишь, — прошептал внутренний голос, насмешливый и до жути знакомый. — Не от страха. От предвкушения. — Заткнись, — сказала она своему отражению. И добавила громче, для убедительности: — Я люблю Рона. Зеркало промолчало. Только прихожая пахла пылью, старым деревом и чужим, едва уловимым запахом дорогого одеколона, которого здесь быть не могло. Она вылетела за дверь, хлопнув так, что задребезжали стёкла. Но письмо осталось на столе. Раскрытое. Тёмно-зелёным кверху. И буквы на нём, казалось, слабо светились в полумраке кухни, как уголья, в которых ещё теплится пламя.

Министерство

Отдел авроров Министерства магии встретил братьев Винчестеров мертвенным светом магических светильников, вмороженных в бетонные стены. Здесь не было ни свечей, ни дерева, ни уюта — только серая казённая плитка на полу, стерильно-белые двери с медными табличками и запах дезинфекции, под которым угадывалась более древняя, тошнотворная вонь — страх, кровь и застарелая ложь. Блейз Забини сидел на пластиковом стуле у стены, закинув ногу на ногу, и его дорогой костюм выглядел здесь так же чужеродно, как павлин в скотобойне. Напротив, за шатким металлическим столом, расположились Дин и Сэм — оба в куртках, оба не сняли оружия, и никто из авроров, снующих по коридору, не попросил их этого сделать. Потому что все знали: Винчестеров не разоружают. С ними договариваются. Дин первым нарушил молчание, положив на стол обе руки — грубые, в шрамах, с обкусанными ногтями. Он смотрел на Блейза в упор, без той ленивой расслабленности, что была в кабинете. Здесь, в недрах магической бюрократии, он стал другим — жёстким, собранным, опасным. — Итак, Забини. Ты притащил нас в своё Министерство, а не в уютный особняк. Значит, дело серьёзнее, чем ты говорил сначала. — Дин чуть подался вперёд. — Выкладывай. Всю правду. Сэм молчал, но его длинные пальцы лежали на столе неподвижно, как у хирурга перед операцией. Он изучал лицо Блейза, искал ложь, просчитывал каждое микродвижение. Блейз выдержал паузу. Достал из внутреннего кармана пиджака сложенный пергамент — официальное дело, с грифом «Совершенно секретно», и бросил его на стол, прямо перед Дином. Затем заговорил, и голос его, прежде спокойный и ироничный, стал низким, как у человека, который решается на исповедь. — Драко Малфой сбежал из Азкабана несколько дней назад. Вы это знаете. Но вы не знаете, кем он был до тюрьмы. И кем стал после. Он помолчал, облизнул губы. — Четыре года назад, когда мы все были в Хогвартсе, Драко похитил Гермиону Грейнджер. Не для ритуала. Не для шантажа. Он запер её в подвале — в вырубке под Запретной секцией библиотеки, куда никто не заходил годами. И держал там почти месяц. Сэм чуть изменился в лице — не дрогнул, нет, просто тени под глазами стали глубже. Дин же, напротив, окаменел. Только желваки заходили на скулах. — Что он с ней делал? — спросил Дин голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Всё, что может сделать мужчина с беззащитной девушкой в подвале, где никто не услышит криков, — ответил Блейз, не отводя взгляда. — Он её насиловал, Винчестеры. Слово «насиловал» повисло в стерильном воздухе отдела авроров, как пуля, застрявшая в стене. Дин медленно выдохнул, и его рука сама собой легла на кобуру под мышкой — не угрожающе, а скорее рефлекторно, как у человека, который привык защищать тех, кто не может защитить себя сам. — И она не заявила? — спросил Сэм, и его голос был обманчиво мягок, но в глазах застыл лёд. — Не посадила его? Как он вообще оказался в Азкабане? — Заявила? Нет. Заявили учителя и директор Альбус Дамблдор, но Грейнджер пыталась его защитить, говорила, что всё взаимно, но это было ложью Он ткнул пальцем в пергамент. — А теперь — самое страшное. Драко вышел. Без палочки — у него её нет, авроры нашли и сломали. Но вы думаете, ему нужна палочка? Он убил троих преследователей голыми руками. Он идёт к ней пешком, как терминатор, и ни магия, ни пули его не берут. Возможно, он уже нашёл новую палочку — на чёрном рынке всё продаётся, если знаешь, кого спросить. А возможно, ему и не нужно. Он одержим ей. Не просто хочет убить или отомстить. Он хочет закончить то, что начал четыре года назад. Он хочет вернуть её туда — в подвал, в темноту, в беспомощность. И сделать то, что тогда не успел. Он сам говорил мне в последнюю встречу. Сказал: «Я не закончил с ней. Я просто взял паузу». Тишина в отделе стала абсолютной. Даже далёкие шаги авроров за дверью стихли, словно сама магия Министерства затаила дыхание. Дин медленно поднялся, опершись кулаками о стол. Сэм остался сидеть, но его пальцы теперь сжимали край столешницы так, что побелели костяшки. — Ты хочешь, чтобы мы нашли эту девушку раньше, чем он, — сказал Дин. Голос его звучал ровно, но в нём слышался металл. — Защитили её. А может, и остановили его. Навсегда. — Да, — сказал Блейз. — Именно это я и хочу. Дин переглянулся с Сэмом. Тот едва заметно кивнул. Тогда Дин сел обратно, откинулся на спинку стула, и впервые за весь разговор на его губах появилась усмешка — но не добрая, а та, что бывает у охотников, когда они называют цену за свою работу. — Мы сделаем это, Забини. — Дин взял со стола секретный пергамент, сунул во внутренний карман куртки. — Но не за спасибо. И не за «благословение Министерства». Мы работаем за наличные, и расценки у нас высокие. — Я заплачу, — без колебаний ответил Блейз. — Любую цену. — Не только деньги, — вмешался Сэм. Он встал, возвышаясь над столом, и тень от магического светильника упала на его лицо, сделав его похожим на библейского архангела в кожаной куртке. — Мы хотим доступ к вашему архиву по тёмным артефактам. И к тем заключённым Азкабана, кто выжил после длительного контакта с дементорами. У нас свои счета с нечистью, и ваши методы могут нам помочь. Блейз на секунду задумался, потом кивнул. — Я договорюсь с Кингсли. У меня есть рычаги давления. — Тогда по рукам, — сказал Дин и протянул ладонь. Блейз пожал её. Рука у Винчестера была горячей и сухой, с мозолями от рукояти пистолета и многолетней хватки, которая не разжимается даже во сне. — И последнее, — добавил Дин, не отпуская руки. — Если ты нам врёшь, если вся эта история про подвал и насилие — ложь, чтобы мы пошли на дело… ты знаешь, что будет. — Знаю, — ответил Блейз. — Не вру. Он отпустил ладонь, поправил пиджак. Встал, и металлический стул жалобно скрипнул по плитке. — Гермиона сейчас в Лондоне. В квартире на Чарльз-стрит, 14. Она одна. Она не знает, что Драко на свободе. И она считает, что Рон её бросил из-за того, что она «слишком сложная». Вы должны успеть. Дин и Сэм одновременно поднялись. Дин застегнул куртку, Сэм взял со стола свою неизменную флягу — с водой, святой или чем покрепче, неизвестно. — Мы успеем, — сказал Дин, направляясь к выходу. — Мы всегда успеваем. Но если нет — ты знаешь, где нас искать. В аду. Или в очереди за виски. Сэм молча кивнул Блейзу и вышел следом. Дверь отдела авроров закрылась с глухим, неумолимым стуком. Блейз остался один посреди казённой серости. Вытащил платок, промокнул лоб. Потом достал телефон — магический, переделанный, — набрал короткое сообщение. Всего три слова: «Они в игре». Отправил. И вышел в коридор, где под потолком всё так же горели мертвенные светильники, не согревая, не освещая, а лишь подчёркивая каждую тень. Квартира Гарри Поттера находилась на четвёртом этаже старого дома в районе Ислингтон — того самого, который он присмотрел ещё при жизни Сириуса, но так и не решился купить до окончания войны. Теперь это было его убежище: небольшое, двухкомнатное, с низкими потолками и окнами, выходящими во внутренний двор, где вечно орали чайки и пахло жареным луком из забегаловки на первом этаже. Внутри царил тот особый, мужской беспорядок, который не назвать грязью, но и образцом чистоты не назовёшь: на журнальном столике лежали раскрытые книги по аврорскому делу, рядом с ними — пустая кружка с засохшими на дне кофейными разводами, на подоконнике сохла пара носков, забытых после утренней тренировки. Диван, видавший виды ещё в бытность Гарри студентом, был завален пледом в красно-золотую клетку — подарком Молли Уизли. А на стенах висели фотографии: движущиеся, живые, почти говорящие. Вот Сириус подмигивает с кадра, сделанного за год до падения завесы; вот Рон и Гермиона смеются, обнявшись на какой-то свадьбе; вот весь курс авроров в день выпуска. Гарри не был сентиментальным, но эти снимки напоминали ему, зачем он просыпается по утрам. Воздух в квартире пах деревом, пылью и чем-то сладковатым — остатки вчерашнего пирога, который зачем-то притащила миссис Фигг, решившая, что молодой человек должен питаться нормально. В углу гостиной стояла метла «Молния», прислонённая к стене, — Гарри не летал на ней уже месяц, но убрать в чулан не хватало духу. На кухонном столе, видневшемся из прохода, громоздилась немытая посуда, и Рон, войдя, поморщился с привычной братской снисходительностью — он сам жил не лучше, но подкалывать Гарри считал своим священным долгом. Сейчас, однако, он не шутил. Сейчас он стоял посреди гостиной, сжимая в кулаке свою старую палочку, и его веснушчатое лицо было белым, как пергамент, на котором писал Малфой. — Гарри, я клянусь Мерлином, я убью это мразь, — сказал Рон, и голос его звучал глухо, с той сдавленной яростью, которая страшнее крика. Он не смотрел на друга — он смотрел в пол, на потертый ковёр, где отпечатались следы его собственных ботинок. — Клянусь всеми богами, которые только есть. Если он хоть пальцем её тронет… — Успокойся, Рон, — перебил Гарри, стоя у окна. Он повернулся к другу, и в зелёных глазах его под очками была та тяжёлая, грустная решимость, которая появилась у него после войны и больше никогда не исчезала. — Гермиона сейчас дома. Возможно, готовит вкусный обед, читает любимую книгу, или смотрит фильм. Она в безопасности. Рон медленно выдохнул, разжал кулак, провёл ладонью по лицу. Он выглядел измотанным: синяки под глазами, небритость, рубашка, которую он надел ещё вчера и так и не переменил. Последние несколько дней он почти не спал — всё думал о письме, о побеге, о том, что Драко Малфой идёт по их следу, а они даже не знают, как его остановить. Но сейчас, услышав про обед, про обычную, почти бытовую картину — Гермиона на кухне, кастрюли, запах лука и тимьяна, — он на секунду расслабился. Кивнул. — Да. Да, ты прав, — сказал он тише. — Она сильная. Она справится. Но мы должны вернуться к ней до темноты. — Вернёмся, — пообещал Гарри. Он отошёл от окна, поправил ремень, на котором висела палочка. — Но сначала — к Нарциссе. Она знает что-то, чего не знаем мы. Зачем звать нас? Зачем теперь, когда её сын — беглый псих? Она либо хочет помочь, либо ловит нас в ловушку. — А если ловушка? — спросил Рон, нахмурившись. — Тогда мы выберемся. Как всегда. Гарри подошёл к вешалке, снял свою мантию-невидимку — старую, отцовскую, ту самую, что спасла их сотни раз. Сунул её во внутренний карман куртки. Проверил палочку. Повернулся к Рону. — Пойдём к Нарциссе. Рон кивнул, надел куртку, застегнул молнию до самого горла. На секунду замер у зеркала в прихожей — и увидел в отражении не себя, а того мальчишку, который когда-то играл в шахматы в Большом зале. Но мальчишка исчез. Вместо него смотрел мужчина, готовый убивать и умирать за тех, кого любил. Они вышли в подъезд, и дверь квартиры Гарри закрылась за ними с негромким, привычным щелчком. Внутри остались пыльный диван, метла у стены и фотографии с живыми лицами. А на кухонном столе, между немытой посудой, лежало письмо — то самое, тёмно-зелёное, без подписи. Гарри взял его с собой. На всякий случай. Сова прилетела на рассвете. Не чёрная, не породистая — простая сипуха, каких держат в Министерстве для служебной переписки, но лента на лапке была серебряной, с вышитым гербом Малфоев. Гарри, который не спал уже вторую ночь, развернул пергамент у окна, пропуская серый лондонский свет на хрупкие, каллиграфические строки. Почерк Нарциссы оказался неожиданно твёрдым — ни одной дрожащей буквы, ни одной помарки, будто писавшая заставляла себя не думать о сыне. «Мистер Поттер. Я готова принять вас. Приходите сегодня в сумерки, когда слуги покидают дом. Вход через восточную калитку — ту, что засохла в плюще. Однажды вы уже спасли моего сына. Теперь, возможно, придётся спасать его снова. От него самого. Нарцисса Малфой». Внизу, почти неразборчиво, приписка: «И скажите мистеру Уизли, что я не держу зла. На войне все теряли». Гарри перечитал письмо дважды, потом свернул и сунул во внутренний карман, туда же, где лежала карта Лондона. Рон, сидевший на подоконнике, молчал, но его лицо говорило само за себя — он всё прочитал через плечо. Они оба знали: идти к Нарциссе — значит ступить на территорию врага, пусть даже приглашённого. Но у них не было выбора. Сова, дождавшись, пока Гарри кивнёт, бесшумно выпорхнула в окно и растворилась в сером небе. А они остались ждать сумерек.

***

В лаборатории Святого Мунго царил полумрак — только на столе Теодора Нотта горели три свечи в железных подсвечниках да слабо светилась колба с янтарным зельем, которое он размешивал стеклянной палочкой круговыми, почти гипнотическими движениями. Комната была заставлена стеллажами с банками, в которых плавали высушенные корни, глаза каких-то тварей и порошки, переливающиеся всеми цветами радуги. Воздух здесь пах мятой, лавандой и чем-то горьким — полынью, возможно, или чистотелом. Теодор сегодня работал над новым составом: зелье успокоения для пациентов четвёртого этажа, тех, кто видел слишком много во время войны и теперь просыпался с криком по ночам. На нём был длинный белый халат, застёгнутый на все пуговицы, — единственная светлая вещь во всей этой погребальной лаборатории. Халат был слегка испачкан зеленоватым пятном на рукаве, а в нагрудном кармане торчала палочка и несколько свёрнутых рецептов. Теодор выглядел уставшим: под глазами залегли тени, светлые волосы небрежно зачёсаны назад, но руки его были тверды и точны, как у хирурга. Тишину нарушил стук в дверь. Негромкий, неуверенный — три удара, пауза, ещё два. Теодор поднял голову, отложил палочку и пошёл открывать, стараясь не скрипеть подошвами по каменному полу. На пороге стояла Гермиона Грейнджер — бледная, с красными глазами и растрёпанными волосами, которые она даже не попыталась убрать в привычный хвост. На ней был свитер на два размера больше, явно не её, и джинсы, перепачканные чем-то белым — мукой или стиральным порошком. Она сжимала в руках пустой пузырёк и смотрела на Теодора так, будто боялась, что он захлопнет дверь. — Теодор, — выдохнула она. — Пожалуйста. Мне нужно что-нибудь… успокоительное. Что угодно. Я не сплю уже несколько дней. — Входи, — коротко сказал он, отступая в глубь лаборатории. — И закрой дверь. Гермиона шагнула внутрь, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Она не села на предложенный стул, осталась стоять у стеллажа, нервно теребя край свитера. Теодор молча наблюдал за ней, скрестив руки на груди, и его серые глаза под белесыми ресницами сузились. — Рассказывай, зачем тебе эти зелья, Гермиона, — сказал он спокойно, без намёка на вопрос. Это был приказ. — Я же сказала, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Не сплю пару дней перед свадьбой. Нервы. Обычное дело. — Врёшь, — отрезал Теодор. Он сделал шаг вперёд, и его белый халат зашуршал, как крылья ночной птицы. — Ты никогда не врала мне, Грейнджер. Не начинай сейчас. Рассказывай, как на духу. Или я вызову Рона и Гарри. Гермиона вздрогнула, услышав их имена. Закусила губу, и на секунду показалось, что она сейчас развернётся и выбежит. Но вместо этого она тяжело опустилась на стул, закрыла лицо руками и заговорила, глотая слова: — Нотт… Дело в том, что… какая-то часть меня хочет, чтобы Драко вернулся. Я не знаю, как это объяснить. Это очень интимное, понимаешь? Я его ненавижу. Я боюсь его. Но когда я узнала, что он сбежал… у меня внутри что-то оборвалось и одновременно затрепетало. Я не могу это контролировать. Теодор замер. Даже свечи, казалось, перестали мерцать. — Грейнджер, — сказал он медленно, делая ударение на каждом слоге. — Да у тебя раздвоение личности. Она подняла на него мокрые глаза. — Не знаю. Может быть. Я чувствую, что Малфой где-то рядом. Я чувствую, что он следит за мной. И знаешь, что самое ужасное? — её голос сорвался на шёпот. — Это меня и пугает, и… ожидаемо. Будто я всегда знала, что это случится. Будто я ждала. Теодор медленно выдохнул, провёл рукой по лицу. Потом повернулся к столу, взял чистую колбу и начал наливать в неё из большой бутыли мутную серебристую жидкость. — Это не раздвоение личности, — сказал он, не оборачиваясь. — Это последствия того, что он с тобой сделал. Травматическая связь. Твой мозг пытается защитить себя, внушая, что ты хочешь его возвращения, потому что так боль от неизбежности становится меньше. Но ты не хочешь его, Гермиона. Ты хочешь избавиться от страха. Он протянул ей колбу. — Пей. Это успокоительное, но сильное. Через час ты уснёшь без снов. А завтра мы поговорим с Роном и Гарри вместе. Без вариантов. Гермиона взяла колбу дрожащими руками, поднесла к губам. На секунду замерла, глядя на Теодора поверх стекла. — Ты не скажешь им, что я… что у меня эти мысли? — Не скажу, — ответил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала мягкость. — Но ты сама должна будешь сказать. Когда будешь готова. Она кивнула и сделала большой глоток. Зелье оказалось горьким, с привкусом мёда и чего-то металлического. Тепло разлилось по груди, и веки отяжелели почти сразу. — Спасибо, Тео, — прошептала она, отставляя пустую колбу. — Спи, Грейнджер, — ответил он, подхватывая её под локоть и усаживая поудобнее на стуле. — Я послежу. А сам уже мысленно составлял письмо Гарри Поттеру. Без подробностей. Только: «Она у меня. Приезжайте. Дело хуже, чем мы думали». Ближе к темноте Лондон окрасился в серо-синие тона, когда небо ещё не почернело, но солнце уже ушло, оставив после себя лишь бледную полосу на западе. Гермиона шла по Чарльз-стрит быстрым, нервным шагом, кутаясь в слишком тонкую для этого времени года куртку. Воздух пах мокрым асфальтом и выхлопными газами, где-то вдалеке сигналила машина, а из открытой форточки ближайшего дома тянуло жареной картошкой — такие обычные, будничные запахи, которые внезапно стали почти невыносимыми для её натянутых как струна нервов. Зелье Теодора подействовало лишь на несколько часов, и теперь голова снова гудела, а в висках стучало: он близко, он близко, он близко. Она почти бежала, перепрыгивая через лужи, оставшиеся после утреннего дождя, и молилась всем богам, в которых не верила, чтобы просто успеть дойти до двери, захлопнуть её, запереться на все замки и сползти по стене на пол, чувствуя себя в безопасности. Тёмный силуэт отделился от стены подворотни бесшумно, как тень, которая вдруг обрела плоть. Гермиона не услышала шагов — только ощутила чужое дыхание на затылке за секунду до того, как тяжёлая рука сгребла её за плечо и прижала к груди, твёрдой, как каменная плита. Она хотела закричать, вырваться, ударить — но вторая рука уже зажала ей рот, а по телу разлился ледяной паралич, не магический, а животный, первобытный ужас, от которого отказывают ноги и немеют пальцы. — Я вернулся, милая, — прошептал голос над самым ухом. Низкий, хриплый, с той бархатистой опасностью, которую невозможно забыть, даже если ты пыталась похоронить её в самых глубоких слоях памяти. Голос, который снился ей в кошмарах четыре года. Голос, который она слышала в темноте подвала, когда молила о смерти. Голос, от которого её тело реагировало раньше, чем разум: сердце ухнуло вниз, по спине пробежали мурашки, а в горле встал ком. Она попыталась повернуть голову, увидеть его лицо — но мир уже начал расплываться, края реальности сворачивались, как страница в огне. Тёмная магия, поняла она отстранённо. Он всё-таки нашёл палочку. Или ему больше не нужна палочка. В ушах зашумело, ноги подкосились, и Гермиона почувствовала, как чужие руки подхватывают её, не давая упасть. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в чёрную бездну, — кусочек серого лондонского неба над крышами. И тень, склонившуюся над ней. Худое, острое лицо. Белые волосы, упавшие на глаза. И улыбку — ту самую, которую она помнила. А потом ничего. Только холод, темнота и запах — дорогой одеколон, смешанный с гарью, кровью и безумием. Запах Драко Малфоя, который обещал вернуться. И сдержал слово.

В кабинете Теодора Нотта в Святом Мунго было тесно от напряжения. Четыре стены, заставленные стеллажами с банками и склянками, давили на присутствующих, а единственная лампа под потолком разбрасывала жёлтый, нездоровый свет, который делал лица похожими на восковые маски. Рон Уизли метался по комнате, как раненый зверь в клетке, — его рыжие волосы взмокли, веснушки выделялись на бледной коже, а кулаки сжимались и разжимались с механической регулярностью. Гарри стоял у двери, положив руку на палочку, и следил за другом с той напряжённой готовностью, которая появлялась у него перед боем. Блейз Забини, в своём неизменном чёрном костюме, сидел на краю стола, скрестив руки на груди, и его тёмные глаза были непроницаемы, как два оникса. А Теодор, всё ещё в белом халате, залитым зелёным пятном на рукаве, стоял у своего рабочего места, сжимая в пальцах стеклянную палочку для размешивания — не как оружие, а как точку опоры. Тишину разорвал голос Рона — хриплый, срывающийся на крик: — Как ты мог её отпустить, Нотт?! Ты дал ей успокоительное и отправил одну, ночью, когда этот псих на свободе?! Как ты мог? — Он сделал шаг вперёд, и ботинок со скрежетом проехался по каменному полу. — Рон, успокойся, — произнёс Гарри, выставляя вперёд руку, но не касаясь друга. Его голос был твёрдым, но в глазах плескалась та же тревога. — Сейчас не время винить друг друга. — Не время?! — Рон резко развернулся к нему, и в его взгляде полыхнуло что-то опасное. — Она пропала, Гарри! Её похитил Малфой! А эти… — он махнул рукой в сторону Блейза и Теодора, — эти ждали, пока она выйдет за дверь, и даже не проводили! Блейз медленно поднялся со стола. Его лицо оставалось спокойным, но в голосе зазвенел металл. — Забини, где твои Винчестеры? Где магилы, где вся твоя хвалёная охрана? — Рон почти кричал, брызгая слюной. — Вы должны были следить за ней! — Они были рядом, — ответил Блейз, и в его голосе впервые проскользнула вина. — Просто не успели. Драко напал в переулке за две минуты до их прихода. Это не охрана, Уизли, это охотники, а не ясновидящие. — Не успели! — Рон истерически рассмеялся, провёл ладонью по лицу. — Нотт, ты — целитель, ты должен был понимать, в каком она состоянии. Ты как мог допустить, чтобы она ушла одна? Теодор, до этого молчавший, медленно поднял голову. Его серые глаза сузились, и он отложил стеклянную палочку на стол. Халат зашуршал, когда он выпрямился во весь рост — невысокий, но вдруг ставший опасным, как сжатая пружина. — Слышь, Уизли, — сказал он тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты не охренел ли, а? Я тебе что, сторожевой пёс? Что я должен охранять твою невесту? — Теодор сделал шаг вперёд, и Рон инстинктивно отступил — не от страха, а от неожиданности. — Она пришла ко мне за зельем. Я дал ей лекарство. Я не имею права запирать взрослую женщину в лаборатории, как в тюрьме. И вообще, — его голос стал ледяным, — если кто и должен был её охранять, так это ты, Уизли. Где ты был, когда она шла домой? Спал в своей квартире? Или пил виски с Поттером? Рон замер. Его лицо покрылось красными пятнами — от гнева, от стыда, от беспомощности. — Ты не смей… — А что, неправда? — Теодор не отступал. Белый халат делал его похожим на призрака, но голос был вполне земным — злым, усталым, честным. — Ты оставил её одну, зная что ей угрожает опасность. А теперь хочешь, чтобы я нянчился с ней 24/7? Дружище, ты либо любишь её и тогда будь рядом до конца, либо проваливай и не мешай тем, кто действительно пытается помочь. — Теодор, достаточно, — вмешался Гарри, вставая между ними. — Рон, сядь. Блейз, вызывай Винчестеров — пусть отрабатывают свои деньги. Нотт, проверь, не осталось ли следа от её визита — может, она что-то обронила или сказала лишнее. А я иду к Нарциссе. Сегодня же. Если Драко забрал Гермиону, он мог повести её туда, где чувствует себя в безопасности. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Только где-то за стеной тикали часы да булькало зелье в забытой колбе. Рон тяжело опустился на стул, закрыл лицо руками.