Грешный Валентин

— С чего ты взял? — голос Панси дрогнул, хотя она изо всех сил старалась сохранить маску ледяного спокойствия. Бокал выпал из рук, разбившись вдребезги, но она даже не взглянула на осколки. Красное вино растеклось по паркету, как лужица крови. — Я знаю, Панси. Он сам мне сказал когда-то, в пьяной беседе. Ты единственная, кому он доверял этот пароль. — Блейз говорил быстро, почти умоляюще. В его голосе не было обычной самоуверенности — только паника и мольба. — Пожалуйста. Гермиона может умереть. Драко не в себе. Ты же знаешь, на что он способен, когда теряет контроль. Пожалуйста, Панси. Я никогда тебя ни о чём не просил. Она молчала. В комнате было слышно, как тикают старинные часы на каминной полке — мерно, неумолимо, словно отсчитывая секунды чьей-то жизни. — Ты знаешь, где он её держит? — спросила она наконец, и голос её стал чужим — тихим, почти безжизненным. — Знаю. Заброшенная вырубка под Хогвартсом. То же место, что и четыре года назад. — Блейз выдохнул с облегчением, услышав в её тоне не отказ, а согласие на разговор. — Тео подтвердил. Там древняя магия, сильнее любой аврорской защиты. Но ты сможешь пройти. Ты знаешь слова. Панси закрыла глаза. Перед внутренним взором встал тот вечер — последний перед тем, как Драко увели в Азкабан. Он был пьян, разбит, зол на весь мир. Они сидели в гостиной его родителей, и он что-то бормотал про «единственное место, где она будет в безопасности». А потом посмотрел на неё мутными глазами и прошептал: «Если что — ты знаешь, как открыть. Я записал. Ты единственная, кому я доверяю». И действительно записал. Клочок пергамента, который она хранила в шкатулке с безделушками, не в силах выбросить, не в силах прочитать второй раз. Она никогда не произносила эти слова вслух. Боялась, что они призовут его тень. — Панси? — голос Блейза вырвал её из воспоминаний. — Ты с нами? — Да, — она открыла глаза. — Я с вами. Где встречаемся? — Через час у поместья Ноттов. Винчестеры уже в пути. Гарри и Рон будут там. Я пришлю за тобой экипаж. — Не надо, — она поднялась, на ходу застёгивая халат. — Я аппарирую сама. Дай координаты. Блейз продиктовал. Панси повторила про себя, запоминая. — Панси, — сказал он перед тем, как положить трубку. — Спасибо. — Не благодари, — ответила она холодно. — Я делаю это не ради Грейнджер. И не ради тебя. Я делаю это, чтобы наконец закрыть эту главу. Связь оборвалась. Панси опустила телефон, посмотрела на своё отражение в тёмном окне — бледная, с растрёпанными после сна волосами, в шёлковом халате, который ещё хранил запах его одеколона. — Идиотка, — прошептала она себе. — Ты всегда была идиоткой. Она прошла к комоду, открыла верхний ящик, достала маленькую шкатулку чёрного дерева с инкрустацией из серебра. Открыла. На бархатной подушке лежал свёрнутый в трубочку пергамент, перевязанный чёрной лентой. Панси взяла его, развернула. Почерк Драко — неровный, пьяный, с кляксами в тех местах, где перо дрожало в пальцах. Всего одна строка. Пять слов на древнем наречии, которые могли открыть дверь туда, куда не ступала нога аврора уже три года. Она прочитала их про себя. Потом вслух — тихо, почти беззвучно. Слова обожгли язык, как кислота, и она почувствовала, как магия отозвалась где-то в груди — тёмным, вязким эхом. — Через час, — сказала она пустой комнате. — Я успею. Она прошла в гардеробную, выбрала чёрную мантию без единого украшения, надёжные ботинки на плоской подошве, тёплые перчатки. Палочку она не выпускала из рук с того самого вечера, когда Драко ворвался в её дом. Теперь она пристегнула её к предплечью специальным ремешком — туда, где её всегда носил отец во время войны. Перед зеркалом она замерла на секунду, глядя на своё отражение. Из темноты смотрела женщина с острыми скулами, подведёнными глазами и твёрдо сжатыми губами. Женщина, которая пережила войну, предательство, одиночество. Женщина, которая боялась только одного — снова увидеть его. — Ты справишься, — сказала она себе. — Ты всегда справлялась. Она повернулась и вышла в ночь.

***

В подвале было холодно. Гермиона потеряла счёт времени — минуты складывались в часы, часы в бесконечность. Единственная свеча, которую Драко оставил на полу, догорала, оплывая воском, и тени на стенах плясали всё медленнее, будто устали. Он ушёл. Сказал, что вернётся, и ушёл, оставив её в темноте со связанными руками и ртом, заклеенным грубой тканью, которая впитывала слезы, делая их беззвучными. Она слышала его шаги — сначала громкие, удаляющиеся, потом тихие, почти растворившиеся. А затем — тишина. Абсолютная, вакуумная тишина, в которой даже собственное сердце казалось чужим, навязчивым. Она лежала на боку, прижавшись щекой к холодному цементу, и смотрела на пламя. Свеча была единственным, что удерживало её в реальности. Если она погаснет — останется только темнота, а в темноте она слышала его голос, его шаги, его дыхание на своей шее. В темноте она была с ним наедине. — Не гасни, — прошептала она в кляп, но слова прозвучали бессмысленным мычанием. Мысли путались. Она пыталась вспомнить лицо Рона — его веснушки, его неуклюжую улыбку, его руки, такие тёплые и надёжные. Но перед глазами вставало другое. Бледное, острое лицо с серыми глазами, которые смотрели на неё так, будто она была единственным, что имеет значение в этом мире. Или в любом другом. — Ты не должна, — одёрнула она себя. — Ты не должна думать о нём. Но разум не слушался. Он рисовал картины одна страшнее другой: его пальцы, сжимающие её подбородок; его голос, шепчущий «ты моя»; его губы, которые целовали её так, как не целовал никто — ни до, ни после. Даже Рон. Особенно Рон. Она ненавидела себя за эти мысли. Она ненавидела себя за то, что, когда он ушёл, она почувствовала не облегчение — пустоту. Будто вместе с ним из комнаты ушёл воздух, и дышать стало нечем. — Он монстр, — прошептала она. — Он мучил тебя. Ты должна хотеть, чтобы его поймали. Чтобы его заперли навсегда. Но хотела ли она этого? Или она хотела, чтобы он вернулся — снова, снова, снова, пока она не сломается окончательно и не перестанет сопротивляться? Шаги раздались внезапно. Тяжёлые, медленные, они приближались откуда-то сверху — с лестницы, ведущей в подвал. Гермиона замерла, вцепившись пальцами в верёвки, хотя те не давали ни миллиметра свободы. Дверь скрипнула. Драко спустился вниз, неся в руке новую свечу — длинную, восковую, которая горела ярче предыдущей. Он был в одной рубашке, с закатанными рукавами, и она заметила на его предплечьях новые шрамы — длинные, белые полосы, которые тянулись от локтя до запястья. — Не спишь, — сказал он, ставя свечу на пол рядом с догорающей. — Хорошо. Я хотел поговорить. Он опустился на корточки перед ней, и его лицо оказалось в свете — бледное, осунувшееся, с лихорадочным блеском в глазах. Но сейчас в этом блеске не было безумия. Только усталость. Бесконечная, вековая усталость, которая, казалось, превратила его в старика. — Я сорву кляп, — сказал он. — Ты можешь кричать. Можешь звать на помощь. Но никто не услышит. Мы глубоко под землёй, Грейнджер. Здесь даже дементоры не летают. Только ты и я. Он аккуратно отклеил ткань от её губ. Гермиона дернулась, чтобы ударить его головой, но он ловко уклонился, усмехнувшись. — Всё такая же воинственная, — сказал он, не отодвигаясь. — Я скучал по этому. — Я не скучала по тебе, — выплюнула она, и голос сорвался на хрип. — Ты — чудовище. Ты похитил меня. Ты держишь меня в подвале. Меня будут искать. Рон… — Рон, — перебил Драко, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты хочешь говорить о Роне? Твоём Роне, который даже не заметил, что ты пропала, пока не вернулся домой с работы через три часа после того, как я тебя забрал? Он позвонил Гарри, они обзвонили всех твоих друзей, но никто не видел тебя целый день. А знаешь почему? Он наклонился ближе, и его дыхание коснулось её щеки. — Потому что все твои друзья уже привыкли, что ты пропадаешь. Ты слишком занята, слишком важна, слишком… одна. Даже когда ты с ними, ты всё равно одна. Я вижу это. Я всегда видел. Гермиона отвернулась, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. Она не хотела плакать при нём. Никогда. — Что ты хочешь, Малфой? — спросила она, и голос её прозвучал глухо. — Зачем ты притащил меня сюда? Чтобы закончить то, что начал четыре года назад? Чтобы снова меня насиловать? Чтобы смотреть, как я умоляю? — Нет, — он сказал это тихо, почти шепотом. — Не для этого. Он протянул руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, едва-едва, так, что она почувствовала только лёгкое тепло. Но даже от этого прикосновения её тело свело судорогой — отвращение и что-то ещё, что она отказывалась называть. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня, — сказал он, и в его голосе вдруг появилась та уязвимость, которую она никогда в нём не слышала. — Не как на монстра. Не как на врага. Просто… посмотри. Она не хотела. Она закрыла глаза, сжала веки так сильно, что под ними вспыхнули искры. Но он ждал. Молчал, не двигался, и только его пальцы всё ещё касались её щеки — такие осторожные, почти невесомые. — Драко, — прошептала она, и впервые назвала его по имени без ненависти. — Отпусти меня. Пожалуйста. Я не хочу тебя ненавидеть. Я устала ненавидеть. — Тогда не ненавидь, — ответил он. — Просто будь здесь. Со мной. Особняк Малфоев встретил Гарри и Рона мёртвой тишиной. Ни домовиков, ни охраны, ни даже привычного магического фона, который обычно обволакивал старинные поместья. Только ветер гулял по пустым коридорам, завывая в каминных трубах, да луна светила сквозь грязные окна, которые никто не мыл уже давно. Восточная калитка, скрытая в плюще, открылась без скрипа — кто-то смазал петли совсем недавно. Гарри и Рон вошли в сад, где когда-то цвели розы, а теперь торчали лишь мёртвые кусты, покрытые инеем. — Здесь как на кладбище, — прошептал Рон, оглядываясь. Его рука лежала на палочке, пальцы нервно поглаживали древко. — Тш-ш-ш, — Гарри поднял руку, призывая к тишине. — Она ждёт нас. Я чувствую. Дверь в восточное крыло была приоткрыта. Они вошли внутрь и оказались в длинной галерее, где когда-то висели портреты предков Малфоев. Теперь стены были пусты — лишь тёмные прямоугольники на выцветших обоях напоминали о былом величии. — Сюда, — сказал Гарри, сворачивая в боковой коридор. Они шли несколько минут, пока не оказались перед массивной дубовой дверью, украшенной резьбой в виде змей. Гарри постучал — три удара, пауза, ещё два. — Войдите, — раздался голос изнутри. Тихий, спокойный, без тени страха или приветствия. Они вошли. Комната Нарциссы Малфой была обставлена с той строгой элегантностью, которая не нуждалась в доказательствах. Старинная мебель чёрного дерева, тяжёлые портьеры на окнах, камин, в котором горел огонь — единственный источник тепла и света. Сама Нарцисса сидела в кресле у камина, прямая, как струна, с идеально уложенными светлыми волосами и в чёрном платье с высоким воротником. Она выглядела так, будто готовилась к балу, а не к приёму двух авроров в час ночи. — Мистер Поттер, — сказала она, когда они вошли. — Мистер Уизли. Я рада, что вы пришли. — Вы сказали, что хотите помочь, — Гарри не стал тратить время на приветствия. Он подошёл к камину, встал напротив неё, и его зелёные глаза впились в её серые. — Где ваш сын? Нарцисса не отвела взгляда. — Я не знаю, где он сейчас, — сказала она. — Но я знаю, куда он мог пойти. И знаю, как его остановить. Рон сделал шаг вперёд, и его лицо покраснело от гнева. — Если вы знаете, говорите сейчас же! Он похитил Гермиону! Если с ней что-то случится… — С ней уже случилось, — перебила Нарцисса, и её голос стал жёстче. — Четыре года назад. И вы, мистер Уизли, — она посмотрела на него в упор, — вы ничего не сделали, чтобы её защитить. Вы просто забрали её, залечили раны и сделали вид, что ничего не было. Вы не лечили её душу. Вы просто накрыли шрам пластырем из уютной жизни. — Как вы смеете! — рявкнул Рон, и его рука дёрнулась к палочке. — Рон, — Гарри перехватил его запястье. — Она права. Мы все тогда поступили неправильно. Мы думали, что если не говорить о травме, она исчезнет. Но она не исчезла. Она ждала. Нарцисса кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Мой сын — чудовище, — сказала она, и её голос дрогнул впервые за весь вечер. — Я знаю это. Он болен. Он одержим. Любовь к Гермионе Грейнджер превратилась в ненависть, а ненависть — в безумие. Но под всем этим, — она прижала руку к груди, — под всем этим ещё теплится что-то человеческое. И если вы хотите его остановить, вы должны найти не его — вы должны найти то, что осталось от человека, которым он был когда-то. — Где? — спросил Гарри. — В Хогвартсе, — ответила Нарцисса. — В вырубке под Запретной секцией. Там, где он прятал её в первый раз. Это место защищено древней магией, сильнее любой, что вы знаете. Но есть те, кто может пройти. Те, кому он доверял. — Кто? — спросил Рон, нахмурившись. — Панси Паркинсон, — сказала Нарцисса. — Она знает пароль. Он сказал ей в последнюю ночь перед Азкабаном. Гарри переглянулся с Роном. — Мы её найдём, — сказал он. — Спасибо, миссис Малфой. Нарцисса кивнула, и в её глазах блеснули слёзы — первые, которые Гарри видел у неё. — Привезите его обратно, — прошептала она. — Живым. Пожалуйста. — Мы попробуем, — ответил Гарри. — Но я ничего не обещаю. Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась с тихим щелчком. Поместье Ноттов к полуночи превратилось в штаб спасения. В гостиной, где когда-то пахло шоколадом и уютом, теперь витал запах напряжения и магии. Камин пылал, отбрасывая багровые отсветы на лица собравшихся. Теодор стоял у карты Хогвартса, разложенной на столе, и водил пальцем по старой, выцветшей схеме подземелий. Рядом с ним Астория, бледная как мел, сжимала в руке палочку и смотрела на мужа с выражением, которое он знал слишком хорошо — она боялась, но не показывала. — Вот здесь, — Тео ткнул в точку под главной башней. — Вырубка находится на глубине двадцати футов. Вход через старый колодец в северном крыле. Он завален камнями, но магия его не тронула. Драко знает, как открыть. — И Панси знает, — раздался голос от двери. Все обернулись. Панси Паркинсон стояла на пороге в чёрной мантии, с палочкой на предплечье и холодным, решительным выражением лица. — Ты пришла, — сказал Блейз, поднимаясь с дивана. — Я сказала, что приду, — ответила она, не глядя на него. Её взгляд скользнул по комнате, задержался на Тео, на Астории, потом на Гарри и Роне, которые только что аппарировали сюда вместе. — Панси, — Гарри подошёл к ней, протягивая руку. — Спасибо. Я знаю, чего тебе это стоит. Она не пожала его руку. Она смотрела на него с вызовом, но в её глазах читалась усталость. — Я делаю это не для тебя, Поттер. Я делаю это, чтобы наконец покончить с этим. Чтобы он или сдался, или… — она запнулась. — Или чтобы мы сделали то, что должны были сделать четыре года назад. — Что вы сделали четыре года назад? — спросил Рон, подходя ближе. Его голос звучал глухо, в нём слышалась ярость, которую он с трудом сдерживал. — Ничего, — ответила Панси. — Мы ничего не сделали. Мы позволили ему сгнить в Азкабане, думая, что это решит проблему. Но проблема не в тюрьме, Уизли. Проблема у него в голове. И мы должны вытащить её оттуда, даже если для этого придётся сломать ему череп. В комнате повисла тишина. Только часы на стене отсчитывали секунды. — У нас есть план? — спросил Блейз, нарушая молчание. — Есть, — сказал Гарри, выходя в центр комнаты. — Мы разделяемся. Панси, Блейз и я идём к главному входу. Панси открывает дверь. Блейз прикрывает. Я захожу первым. — А я? — спросил Рон. — Ты остаёшься с Тео и Асторией у второго выхода, — Гарри посмотрел на друга, и в его глазах была мольба. — Если Драко попытается сбежать через запасной ход, ты должен быть там. Ты — единственный, кто сможет его остановить. Ради Гермионы. Рон сжал кулаки, но кивнул. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Но если он причинил ей боль, я убью его. Клянусь Мерлином. — Постарайся не убить, — сказал Гарри. — Нам нужен он живым. — Или мёртвым, — добавил Блейз, и в его голосе не было шутки. — Винчестеры ждут снаружи. Если мы не справимся — они сделают это за нас. И тогда никто не даст гарантий, что он выйдет оттуда живым. Панси вздрогнула. Она посмотрела на Блейза, и в её глазах мелькнуло что-то, чего он никак не ожидал — страх. Не за себя. За него. — Он не должен умереть, — сказала она тихо. — Не так. — Тогда помоги нам вытащить его оттуда живым, — ответил Блейз. Она кивнула и отошла к окну, глядя в темноту, где уже занимался рассвет — бледный, серый, без единого проблеска надежды.

***

Гермиона слышала шаги наверху. Драко ушёл больше часа назад, сказав, что ему нужно проверить защиту. Она осталась одна, всё так же привязанная к кровати, но теперь свеча горела ярко, и темнота отступила в углы, сжимаясь в тугой комок. Она ждала. Не его — она ждала голоса. Того внутреннего голоса, который всегда подсказывал ей, что делать. Но сейчас он молчал. В голове было пусто и тихо, как в могиле. Только мысли о Роне, о Гарри, о друзьях, которые наверняка уже ищут её. И мысли о нём. — Ты не должна, — прошептала она в пустоту. — Ты не должна его жалеть. Но она жалела. Когда он смотрел на неё этими серыми глазами, полными боли и безнадёжности, она видела не монстра — она видела мальчика, который когда-то кричал в Большом зале «грязнокровка», а потом, много лет спустя, плакал у неё на плече, бормоча, что не хотел всего этого. Она помнила тот вечер. Последний вечер перед его арестом. Они сидели в Вырубке — той самой, где он держал её взаперти почти месяц, а она сначала ненавидела, потом привыкла, потом… потом она перестала понимать, где заканчивается ненависть и начинается что-то другое. Он тогда был пьян — впервые за всё время их плена. И он плакал. Плакал, уткнувшись лицом в её колени, и говорил, что не хочет быть таким, что отец заставил его, что Волдеморт убьёт его мать, если он не подчинится. А она гладила его по волосам. Гладила и шептала: «Я не прощу тебя. Но я попытаюсь понять». Это было четыре года назад. А теперь он сидит в том же подвале, и смотрит на неё с той же безнадёжностью. — Ты не изменился, — прошептала она, когда шаги наверху стихли, и он снова спустился вниз, неся в руках два стакана с огневиской. — Изменился, — ответил он, ставя стаканы на пол. — Я стал хуже. Но ты… ты стала лучше. Она посмотрела на него, и в глазах её блеснули слёзы. — Драко, — сказала она. — Отпусти меня. Пожалуйста. Пока ещё не поздно. Пока тебя не убили. Он замер. Его лицо побледнело ещё сильнее. — Что ты сказала? — Винчестеры ищут тебя, — она говорила быстро, глотая слова. — Гарри говорил мне. Если они найдут тебя раньше, чем авроры, они убьют тебя на месте. Без суда. Без следствия. Ты просто исчезнешь. Драко усмехнулся, но усмешка вышла кривой и злой. — Мне всё равно, — сказал он. — Я уже мёртв внутри. Осталось только тело. — Нет, — она дернулась в верёвках, пытаясь сесть. — Нет, ты не мёртв. Я вижу. Я вижу тебя, Драко. Настоящего. Того, кого ты прячешь за всей этой тьмой. Он там. Я знаю. — Заткнись, — прошептал он, отворачиваясь. — Ты не знаешь меня. Ты никогда не знала. — Знала, — она почти кричала, и слёзы текли по её щекам. — Ты читал мне стихи. Помнишь? Ты читал мне «Сонеты» Петрарки, когда я не могла спать. Ты говорил, что я — твоя Беатриче. Ты говорил, что любишь меня. Настоящую меня, а не ту, которую придумал себе в голове. Он замер, и его плечи дрогнули. — Это было до, — сказал он глухо. — До того, как я понял, что ты никогда не будешь моей. — А если я буду? — спросила она, и в комнате стало тихо. Он медленно повернулся, и в его глазах горело безумие — то самое, которого она боялась. — Не шути со мной, Грейнджер. — Я не шучу, — она сделала глубокий вдох, чувствуя, как верёвки впиваются в запястья. — Но не так. Не в подвале. Не со связанными руками. Настоящая любовь не строится на насилии, Драко. Ты должен это понять. Он смотрел на неё долго, очень долго. А потом его лицо словно сломалось — маска треснула, и под ней оказалось нечто живое, страдающее, человеческое. — Я не знаю, как по-другому, — прошептал он. — Я ничему другому не научился. — Тогда научись сейчас, — сказала она. — Прямо сейчас. Отпусти меня. Сдайся Гарри. Пройди лечение. И может быть… может быть, когда-нибудь, мы сможем поговорить. Как люди. В его глазах мелькнула надежда — крошечная, хрупкая, как пламя свечи на сквозняке. — Ты врёшь, — сказал он, но голос его дрожал. — Не вру, — она посмотрела на него в упор, и в её взгляде была та самая сталь, которую он так любил и ненавидел. — Я никогда тебе не врала. Даже когда должна была. Он сделал шаг к ней. Потом второй. Опустился на колени, и его руки — такие сильные, такие опасные — потянулись к верёвкам. — Если я отпущу тебя, — сказал он, развязывая узлы дрожащими пальцами, — ты пообещаешь, что не убежишь. — Я не могу этого обещать, — ответила она. — Но я обещаю, что не сделаю тебе больно. Если ты не сделаешь больно мне. Он посмотрел на неё, и в его глазах снова заплясали тени. — Договорились, — прошептал он и разорвал верёвки одним движением. Гермиона выпрямилась, растирая затёкшие запястья, и впервые за много часов встала. Колени дрожали, но она устояла. Драко остался на коленях, смотря на неё снизу вверх, и в его позе было что-то от кающегося грешника. — Что теперь? — спросил он. — Теперь, — сказала она, протягивая ему руку, — мы ждём. Они придут. Я знаю. А ты должен быть готов встретить их. Он взял её руку — осторожно, почти невесомо, — и поднялся. — Я не готов, — сказал он, и в его голосе была правда. — Никто никогда не готов, — ответила она, и её пальцы сжали его ладонь. — Но мы всё равно идём. Свеча догорела. Комната погрузилась в темноту. Но в темноте они стояли рядом, и это было началом. Или концом. — Они уже здесь, — прошептал Драко, глядя в потолок, откуда донёсся приглушённый звук шагов. И сверху, из коридора, раздался голос Гарри Поттера: — Драко Малфой! Ты окружён! Отпусти Гермиону и выходи с поднятыми руками! Тишина. Драко посмотрел на Гермиону. Она на него. — Что ты выберешь? — спросила она. Он не ответил. Он только сжал её руку крепче. Сверху послышался другой голос — женский, холодный, полный решимости: — Я открываю дверь. Считаю до трёх. Aditus obscurus revelare... Драко вздрогнул, услышав древние слова. — Панси, — прошептал он, и в его голосе смешались горечь и облегчение. — Она пришла. Дверь в подвал с грохотом распахнулась, и свет магических огней залил комнату, выхватив из темноты две фигуры, стоящие рядом.