Грешный Валентин

Свет магических огней залил подвал, выхватив из темноты две фигуры — Гермиону, всё ещё бледную, с мокрыми дорожками слёз на щеках, и Драко, чьё лицо казалось вырезанным из льда. Они стояли рука об руку. И в этой картине было что-то неправильное — слишком мирное, слишком интимное для места похищения и насилия. — Малфой, отпусти её! — голос Гарри прогремел в тесном пространстве, отражаясь от каменных стен. Его палочка была нацелена прямо в грудь Драко, и рука не дрожала. Рядом с ним Блейз держал свою палочку наготове, а позади, на лестнице, замерли Теодор и Астория. Рона не было — он ждал у второго выхода. — Отпустить? — Драко усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. Его пальцы всё ещё сжимали ладонь Гермионы. — Она свободна, Поттер. Я развязал её. Она может уйти в любую минуту. — Тогда почему она не уходит? — спросил Блейз, и в его голосе звучало нечто большее, чем подозрение. Он смотрел на Гермиону, и в его глазах читалась мольба. — Гермиона, иди к нам. Ты в безопасности. Гермиона сделала шаг вперёд — и замерла. Потому что Драко не отпустил её руку. Он держал её крепко, но не больно — скорее отчаянно, как утопающий держится за последнюю ветку. — Драко, — прошептала она. — Отпусти. — Если я отпущу — ты уйдёшь, — ответил он, и в его голосе не было злобы — только безнадёжность. — Ты уйдёшь, и я останусь один. Опять. — Ты и так один, Малфой, — раздался голос Панси. Она стояла на лестнице, чуть позади Тео и Астории, и в руке её палочка была направлена... в спину Блейза. — Панси? — Блейз обернулся, и его лицо вытянулось от удивления. — Ты что, с ума сошла? Направь палочку на него, а не на меня! — Нет, — сказала Панси, и её голос был спокоен — той ледяной спокойствием, которое страшнее любого крика. — Я не сошла с ума, Забини. Я наконец-то прозрела. — Что ты задумала? — Гарри не сводил глаз с Драко, но краем сознания следил за происходящим на лестнице. — Панси, мы пришли помочь. — Помочь? — Панси рассмеялась — коротко, горько. — Вы пришли арестовать его. Или убить. Не надо врать, Поттер. Я знаю про Винчестеров. Ты сам дал добро на охоту. — Это был не мой выбор, — ответил Гарри, и в его голосе проскользнула вина. — Кингсли принял решение. Я пытался его отговорить. — Недостаточно, — отрезала Панси. Она сделала шаг вниз, и теперь вся группа оказалась в странном противостоянии: Гарри и Блейз с палочками, направленными на Драко; Тео с палочкой, направленной... то на Драко, то на Панси, не зная, что выбрать; Астория сжалась у стены, прижимая руки к груди. — Панси, опусти палочку, — сказал Тео, и его голос дрогнул. — Ты не хочешь этого делать. — Очень хочу, — ответила она. — Я хочу этого четыре года. Она повернулась к Драко и Гермионе, и на её лице впервые за многие годы появилось нечто живое — не маска, не холодная усмешка, а настоящая, искренняя боль. — Драко, — сказала она, и её голос стал тише, почти ласковым. — Ты говорил, что я единственная, кому ты доверяешь. Ты дал мне ключ. Ты сказал, что если что — я смогу открыть дверь. И я открыла. Но не для них. Она махнула рукой в сторону Гарри и Блейза. — Я открыла для тебя. Чтобы ты мог уйти. Настоящий выход — не тот, через который они вошли. Есть другой. Древний. Я знаю слова. В комнате повисла тишина. Гарри опустил палочку на долю секунды — и тут же вскинул снова, поняв свою ошибку. — Ты не выйдешь отсюда, Панси, — сказал он. — Я не позволю. — Ты не сможешь меня остановить, Поттер, — она усмехнулась. — Потому что если ты сделаешь хотя бы одно движение, я активирую взрывные чары, которые наложила на стены этой комнаты ещё час назад. Мы все здесь умрём. Я, ты, Блейз, Тео, Астория, Грейнджер... и Драко. Все. Тео побледнел. — Панси, ты блефуешь. — Проверь, — она кивнула в сторону стены, где в углу, скрытая тенью, лежала небольшая светящаяся руна. — Знаешь эти письмена, Нотт? Твоя мать учила тебя древним языкам. Это «руна разрушения». Если я произнесу слово — стены сложатся, как карточный домик. Нас всех завалит камнями. Магия не спасёт — слишком глубоко. Тео шагнул к стене, пригляделся. Его лицо стало пепельно-серым. — Она не врёт, — сказал он, и голос его сел. — Это действительно руна разрушения. Активация — волевая, по команде. — Панси, — Блейз сделал шаг к ней, не опуская палочку, но в его глазах появилась мольба. — Зачем? Зачем ты это делаешь? Он использовал тебя. Всегда использовал. — А ты не использовал? — Панси посмотрела на него в упор, и в её глазах блеснули слёзы — первые, которые Блейз видел у неё. — Ты использовал меня, чтобы забыть Дафну. А потом выбросил, когда она вернулась. Драко хотя бы был честен. Он никогда не обещал мне любви. Он брал то, что я давала, и уходил. Но он не врал. — Панси... — начал Блейз, но она перебила его: — Молчи. Ты потерял право говорить со мной, когда выбрал её. Помнишь, что ты сказал мне в ту ночь? «Ты была просто удобством». Я запомнила каждое слово, Забини. Я выучила их наизусть, чтобы никогда не забыть, какой я была дурой. Тишина стала вязкой, почти осязаемой. Драко смотрел на Панси, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Ты не обязана это делать, — сказал он. — Я не просил тебя спасать меня. — Не просил, — согласилась Панси. — Но я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради себя. Чтобы наконец закрыть гештальт. Чтобы перестать быть той девочкой, которая ждёт у окна, когда кто-то вернётся. — Никто не вернётся, — тихо сказал Драко. — Знаю, — ответила она. — Поэтому я иду с тобой. Она перевела взгляд на Гермиону. — Ты тоже идешь. Добровольно. Потому что если ты останешься — они его убьют. Винчестеры не будут ждать. А ты этого не хочешь. Я вижу. Гермиона взглянула на Драко. Он смотрел на неё с надеждой — такой отчаянной, такой хрупкой, что у неё сжалось сердце. Потом она перевела взгляд на Гарри. На Блейза. На Тео. — Она права, — сказала Гермиона, и голос её окреп. — Если я сейчас уйду с вами, Винчестеры убьют его. Я не хочу его смерти. Как бы сильно я его ни ненавидела. — Гермиона! — рявкнул Гарри. — Ты не можешь! Он похитил тебя! Он насиловал тебя! Ты не можешь идти с ним! — Я не оправдываю его, — она покачала головой, и слёзы снова потекли по щекам. — Я не прощаю его. Но я не хочу, чтобы он умер. Не так. Не в подземелье, от рук наёмников. Он заслуживает суда. Он заслуживает... может быть, лечения. Я не знаю. Но не смерти. — Гермиона... — Гарри сделал шаг вперёд. — Стой, Поттер! — крикнула Панси. — Один шаг — и я активирую руну. Клянусь Мерлином. — Ты не сделаешь этого, — сказал Блейз, но в его голосе не было уверенности. — Попробуй меня остановить, — ответила Панси. Она повернулась к дальней стене, той, что была скрыта тенью, и начала произносить слова на древнем наречии — те самые, которые Драко написал на пергаменте, те самые, которые она никому не говорила. Стена задрожала, каменная кладка пошла трещинами, и в проёме показался тёмный коридор, уходящий куда-то вверх. — Выход на поверхность, — сказала Панси. — Ведёт к северному выходу из Хогвартса, за территорией школы. Магия не засечёт. Драко взял Гермиону за руку — она не отстранилась. — Идём, — сказал он. Гермиона посмотрела на Гарри. В её глазах была боль и решимость. — Я вернусь, — пообещала она. — Я обещаю. Но не сейчас. Не так. — Гермиона, прошу... — прошептал Гарри, и его палочка дрогнула. — Прости, — сказала она и шагнула в темноту коридора. Драко двинулся следом, не отпуская её руки. Панси — последней, и перед тем, как исчезнуть во тьме, она обернулась к Блейзу. — Ты хотел знать, чего я боюсь больше всего? — спросила она. — Я боюсь, что когда-нибудь проснусь и пойму, что моя жизнь прошла зря. Что я ждала чужих решений. Что я не сделала ни одного выбора сама. Она улыбнулась — горько, невесело. — Сегодня я сделала свой выбор. И она шагнула за ними. Стена за её спиной с грохотом сомкнулась, и комната снова стала прежней — подвалом с голыми каменными стенами, догорающей свечой и тремя мужчинами, которые смотрели на пустоту, не в силах поверить в происходящее. — Нет, — прошептал Гарри. — Нет, нет, нет... Он бросился к стене, начал колотить по ней кулаками, пытаясь найти хоть какой-то шов, хоть какую-то зацепку. Но стена была глуха. Древняя магия не поддавалась грубой силе. — Она ушла, — сказал Блейз, опуская палочку. Его голос был пустым, безжизненным. — Они ушли. Все трое. Тео опустился на корточки, прижимая ладони к лицу. — Как мы скажем Рону? — спросил он. — Как мы скажем ему, что его невеста добровольно ушла с человеком, который её похитил? С тем, кто её насиловал? — Никак, — ответил Гарри, поворачиваясь к ним. Его лицо было мрачным, но в глазах горела решимость. — Мы найдём их. По горячим следам. Панси не могла далеко уйти — она знает только это место. Мы обыщем все окрестности. — А если они аппарировали? — спросил Блейз. — Не могли, — ответил Тео, поднимаясь. — На вырубку наложены антиаппарационные чары. Даже древний выход не отменит их полностью. Они могут уйти только пешком. У нас есть шанс. — Тогда идём, — сказал Гарри, направляясь к лестнице. — И зови Рона. Ему нужно знать правду. Блейз замер. — Какую правду? Что Гермиона ушла с ним добровольно? Рон убьёт нас. Или себя. — Правду, — повторил Гарри, не оборачиваясь. — Какую бы горькой она ни была. Он вышел в коридор, оставив Блейза и Тео в подвале. Тео посмотрел на Блейза. — Ты знал? О Панси? О том, что она способна на такое? — Нет, — ответил Блейз, и в его голосе слышалась горечь. — Я думал, что знаю её. Но, кажется, я никого никогда не знал. Они поднялись наверх, в холодный утренний воздух, где уже занимался рассвет — бледный, серый, без всякой надежды.

***

Конечно. Вот сцена без насилия и эротики — только эмоции, противоречия и тот самый разговор, который должен был состояться четыре года назад. --- Туман в северном лесу был густым, как парное молоко. Деревья стояли молчаливыми стражами, когда три фигуры выбрались из тёмного зева тоннеля и рухнули на влажную землю, жадно вдыхая холодный утренний воздух. Панси первой поднялась на ноги, отряхивая мантию от листьев и земли. — Дальше я с вами не пойду, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, без тени сожаления. Драко, опиравшийся на плечо Гермионы, поднял голову. — Что? — Ты слышал, — Панси посмотрела на него долгим взглядом. — Моя роль сыграна. Я открыла дверь. Я вывела вас. Дальше вы сами. — Панси… — начал он, но она покачала головой. — Не надо, Драко. Не надо обещаний, которых ты не сдержишь. Не надо «спасибо», которое ничего не значит. Я сделала это не ради тебя. И не ради неё, — она кивнула в сторону Гермионы. — Я сделала это, чтобы перестать быть тенью. Чтобы однажды, оглянувшись назад, я могла сказать: «Вот здесь я выбрала себя». Гермиона смотрела на неё, и в глазах читалось что-то вроде уважения. — Куда ты пойдёшь? — спросила Гермиона. — Не знаю, — честно ответила Панси. — Может, во Францию. Может, в Италию. Там тепло, и там меня никто не знает. Я смогу начать сначала. Она повернулась к Драко, сделала шаг и — неожиданно для всех — поцеловала его в щёку. Легко, почти по-сестрински. — Будь человеком, Драко. Хотя бы ради неё, — шепнула она. — У тебя есть шанс. Не профукай. Потом она посмотрела на Гермиону. — Он идиот, — сказала Панси. — Но он… способен на большее, чем думает сам. Не дай ему сломаться. Гермиона кивнула, не зная, что ответить. Панси отошла на несколько шагов, подняла палочку — и исчезла в серебристой вспышке аппарации, оставив после себя только лёгкий запах магии и тишину. Драко стоял, глядя на место, где она только что была. — Пойдём, — сказал он наконец. — Я знаю одно место. Скоро дождь начнётся. --- Дом лесника стоял на окраине Запретного леса, полузаброшенный, заросший плющом, но ещё крепкий. Драко открыл дверь ногой — замок поддался с тихим щелчком, будто ждал их. Внутри пахло деревом, сухими травами и пылью. Печка-буржуйка в углу, старый диван, покрытый пледом, стол с оплывшей свечой. И тишина — та особенная, лесная тишина, когда слышно, как дышат стены. Драко опустился на диван, прижимая руку к раненому плечу. Гермиона осталась стоять у двери, глядя на него. — Садись, — сказал он. — Не бойся. Я не трону тебя. — Я не боюсь, — ответила она, и это было правдой. Она села рядом — не близко, но и не на другой конец комнаты. Просто… рядом. Молчание затягивалось. Слышно было, как за окном начинается дождь — сначала редкие капли, потом сплошная стена воды. — Ты плачешь, — заметил Драко. Гермиона провела рукой по лицу и удивилась, обнаружив, что щёки мокрые. — Я не знаю, что со мной, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я должна ненавидеть тебя. Мой мозг кричит мне об этом. Он говорит: «Он похитил тебя. Он держал тебя в подвале. Он поил тебя зельями. Он — чудовище». Она замолчала, сжимая пальцы в кулаки. — Но тело, — продолжила она, и смех сквозь слёзы вырвался из неё — горький, надломленный. — Моё тело… оно ждало тебя. Все эти годы. Каждую ночь, когда Рон касался меня, я закрывала глаза и представляла тебя. Каждое утро я просыпалась и первым делом думала: «А вдруг сегодня он вернётся?» Драко молчал. Его лицо было непроницаемо, но пальцы, сжимающие край дивана, побелели. — Я ненавижу себя за это, — прошептала Гермиона. — Я ненавижу себя за то, что, когда ты развязал меня в том подвале, я не убежала. Я ненавижу себя за то, что когда ты взял меня за руку — я не отняла. Я ненавижу себя за то, что сейчас, глядя на тебя, я чувствую… — она запнулась. — Что? — спросил он хрипло. — Облегчение, — выдохнула она. — Ты живой. Ты здесь. Это ужасно, да? Я должна желать твоей смерти, а я рада, что ты дышишь. Она рассмеялась — громко, истерично, срываясь на всхлипы. — Я схожу с ума, Драко. Я точно схожу с ума. Он подался вперёд, и она вскинула руку, останавливая его. — Не подходи. Пожалуйста. Я не выдержу, если ты меня коснёшься сейчас. Я сломаюсь. Он замер. Откинулся на спинку дивана и уставился в потолок, где дождь выстукивал свой бесконечный ритм. — А знаешь, чего ждал я? — сказал он тихо. — Не того, что ты убежишь. Не того, что ты простишь меня. Я ждал письма. Гермиона перестала смеяться. Слёзы всё ещё текли по щекам, но лицо застыло. — Письма? — Обычного письма, — продолжил он, и голос его стал глухим, как камешки, падающие в колодец. — Там, в Азкабане, не было ничего. Только холод, тьма и дементоры, которые высасывали каждое воспоминание. Но я держался. Я повторял себе: «Она напишет. Она вспомнит. Она не бросит». Он повернул голову, и их взгляды встретились. — Три года, Грейнджер. Три года я ждал, что хоть одна сова принесёт мне весточку от тебя. Хотя бы «иди к чёрту». Хотя бы «я ненавижу тебя». Что угодно, лишь бы знать, что ты помнишь. Она молчала. — Ты не написала ни строчки, — сказал он, и в его голосе не было злобы — только боль, вековая, выжженная боль. — Ни одного слова. Ни «прощай», ни «забудь». Ничего. Гермиона закрыла лицо руками. — Я не могла, — прошептала она. — Каждый раз, когда я брала перо, я представляла, как ты читаешь мои слова. И я… я ненавидела тебя так сильно, что не могла писать. И любила так сильно, что тоже не могла. Она убрала руки. Её глаза были красными, опухшими, но в них горело нечто живое — не покорность, не страх, а что-то другое. — Я боялась, — сказала она. — Если бы я написала тебе — это значило бы, что ты всё ещё существуешь для меня. А я хотела, чтобы ты исчез. Чтобы я проснулась однажды и не вспомнила твоё имя. — И что? Вспомнила? — Каждое утро, — выдохнула она. — Каждое грёбаное утро. Дождь за окном усилился. В доме лесника стало темно, но тьма была не враждебной — она укрывала, как одеяло. — Что теперь? — спросил Драко. — Не знаю, — она покачала головой. — Я не знаю, как простить тебя. Я не знаю, как перестать ненавидеть. И я не знаю, как перестать… — она запнулась, — …перестать хотеть быть рядом с тобой, даже когда это неправильно. Он протянул руку — ладонью вверх, не касаясь. — Тогда просто будь, — сказал он. — Не надо прощать. Не надо забывать. Просто… не уходи. Ещё немного. Гермиона смотрела на его раскрытую ладонь — узкую, бледную, с длинными пальцами, которые когда-то причиняли ей боль и которые же когда-то держали так нежно, что она забывала дышать. Она не взяла его за руку. Но и не встала, чтобы уйти. — Ещё немного, — повторила она. И они сидели так — в полумраке, под шум дождя, разделённые расстоянием в несколько дюймов, которые были шире, чем пропасть, и уже, чем дыхание.

***

Дождь за окном не прекращался. Он лил ровно, монотонно, создавая ощущение, что весь мир сжался до размеров этой маленькой комнаты — закопчённой печки, старого дивана и двух людей, которые не знали, что делать дальше. Гермиона всё ещё сидела на краю дивана, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Она смотрела в одну точку на полу, где трещина в досках напоминала молнию. — Ты замёрзла, — сказал Драко. Она не ответила. Он был прав — тонкая рубашка промокла от пота и сырости подвала, и теперь озноб пробирал до костей. Но сил двигаться не было. Драко осторожно, медленно, чтобы не спугнуть, снял с себя пиджак — тот самый, в котором пришёл, чёрный, потрёпанный на плечах — и протянул ей. — На. Гермиона подняла глаза. Его рука не дрожала. Взгляд — серьёзный, без тени усмешки. Простое предложение, в котором не было ни ожидания, ни требования. Она взяла пиджак. Ткань оказалась тёплой — он грел её своим телом. И пахла она не тем дорогим одеколоном, который она помнила, а чем-то другим — дымом, лесом, усталостью. Гермиона накинула пиджак на плечи и снова уставилась в пол. Тишина затягивалась. Дождь барабанил по крыше. Где-то в печке догорали последние поленья, и комнату наполнял запах дыма. — Ложись, — вдруг сказала она. Драко удивлённо поднял бровь. — Что? — Ты ранен. И ты тоже замёрз, — она посмотрела на него, и в её взгляде не было вызова — только констатация факта. — Ложись на диван. Я не кусаюсь. Он хотел сказать что-то колкое — привычка, защитная реакция, — но осекся, увидев её лицо. Она не играла. Она правда предлагала ему просто лечь. — А ты? — спросил он. — Я тоже лягу, — ответила она просто. — Мне больше некуда идти. Сегодня. Он не стал спрашивать, что значит «сегодня». Слишком устал, чтобы искать скрытые смыслы. Драко осторожно опустился на диван, стараясь не тревожить раненое плечо. Диван скрипнул, но выдержал. Он лёг на спину, глядя в потолок, где тени от догорающего огня плясали странный, бессловесный танец. Гермиона помедлила несколько секунд. Потом, словно приняв решение, которое откладывала слишком долго, пододвинулась к нему. Она легла рядом — не вплотную, оставляя несколько дюймов воздуха между ними. На бок, лицом к нему. Пиджак укрывал её плечи, но ноги всё равно мёрзли. — Иди сюда, — сказал Драко тихо. Он не протянул руку — просто приоткрыл край пиджака, приглашая. Гермиона закрыла глаза. Сделала вдох. И подвинулась ближе. Её голова оказалась у него на плече — не на груди, не в опасной близости, а так, чтобы слышать биение его сердца. Он не обнял её. Просто лежал, глядя в потолок, давая ей право выбирать — остаться или уйти, прижаться или отодвинуться. Она не ушла. Она почувствовала тепло его тела сквозь рубашку — живое, настоящее. И его дыхание — ровное, спокойное, без той хищной напряжённости, которая всегда была в нём раньше. — Ты дрожишь, — заметил он. — Я всегда дрожу, когда мне страшно, — ответила она в полголоса. — А тебе сейчас страшно? — Да, — честно сказала она. — Но не так, как раньше. Он ничего не ответил. Только его рука — та, что была ближе к ней — медленно, сантиметр за сантиметром, легла на её плечо поверх пиджака. Не сжимая. Не притягивая. Просто — присутствуя. — Спи, — сказал он. — Я послежу. — Ты и так всё время следил, — пробормотала она, и в голосе проскользнула тень той самой Гермионы — острой, насмешливой, неубитой. — Даже когда я не знала. — И буду, — ответил он. — Теперь ты знаешь. Она не стала спорить. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, и веки сомкнулись сами собой. Она чувствовала тепло его тела, слышала его сердце — ровное, успокаивающее — и впервые за много лет позволила себе не думать. Не думать о том, правильно ли это. Не думать о том, что скажут друзья. Не думать о том, что будет завтра. Она просто лежала рядом с человеком, которого ненавидела и которого не могла забыть. И её тело перестало дрожать. Драко смотрел на неё. На её спутанные волосы, рассыпавшиеся по его плечу. На ресницы, которые подрагивали во сне. На губы, которые что-то шептали — его имени или молитвы, он не разбирал. Он не спал. Он просто смотрел и думал о том, что впервые за четыре года тьма внутри него отступила — не исчезла, нет, но отодвинулась, давая место чему-то другому. Осторожно, боясь разбудить, он коснулся губами её макушки. Лёгко, почти невесомо. Просто чтобы запомнить этот миг. — Спи, Грейнджер, — прошептал он почти беззвучно. — Я здесь. Я никуда не уйду.