Грешный Валентин

Квартира на Гриммо, 12, перестала быть домом. Она стала могилой. Рон не помнил, как добрался сюда. Помнил только, что пить начал ещё в Хогвартсе — огневиски из фляжки, которую всегда носил с собой «на всякий случай». Потом ещё. И ещё. А затем он аппарировал домой — или в то, что когда-то называлось домом. Теперь здесь царил хаос. Стулья валялись перевёрнутыми. Стол раскололся надвое, посуда веером разлетелась по полу, осколки хрусталя сверкали в свете утреннего солнца, которое нагло лезло в окна, будто ничего не случилось. Шторы Рон сорвал сам — сначала одну, потом вторую, когда запутался в них ногой и чуть не упал. Он стоял посреди погрома с бутылкой огневиски в руке, уже наполовину пустой, и смотрел на их фотографию — ту, что стояла на каминной полке. На ней они смеялись: Гермиона обнимала его за шею, а он — он смотрел на неё так, будто она была всем, что у него есть. — Врёшь, — прошептал он фотографии. — Ты всё время врала. Он швырнул бутылку в стену. Стекло разбилось, жидкость потекла по обоям, пахнущая сладко и горько — как его собственная жизнь. — Она не врала! — заорал он, отвечая сам себе. — Она просто… она просто… Он не знал, что она «просто». Рон опустился на пол среди осколков, прижал колени к груди и закрыл лицо руками. Плечи дрожали — от холода, от злости, от того, что внутри всё разрывалось на части. — Почему? — спросил он у пустой комнаты. — Почему не я? Что я сделал не так? Я был нежен. Я любил её. Я… я дал ей всё, что мог. Тишина не ответила. Рон поднял голову. Глаза покраснели и опухли, но в остекленевшем, потерявшем фокус взгляде появилась странная, пугающая убеждённость. — Он убил её, — сказал он. — Он убил ту Гермиону, которую я знал. А эта… эта, которая ушла с ним… это не она. Это его марионетка. Он встал, пошатываясь, схватил со стола старую палочку — ту, что принадлежала ещё школе, и направил на стену. — Я найду тебя, Малфой, — прошептал он. — Клянусь Мерлином, я найду тебя и уничтожу. Разряд магии сорвался с палочки, пробив стену насквозь. Штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку. — Рональд! Голос Джинни заставил его обернуться. Она стояла в дверях — растрёпанная, в пижаме, с палочкой наготове. Должно быть, аппарировала сюда, как только Гарри позвонил. — Джинни, уйди, — сказал он глухо. — Не лезь. — Ты разнёс квартиру, Рон. — Она шагнула внутрь, осторожно переступая через осколки. — Ты поранишься. — Мне плевать. — А мне нет. — Она подошла ближе, и её рука легла на его дрожащие пальцы, сжимавшие палочку. — Отдай. Он посмотрел на неё — на младшую сестру, которая всегда была смелее, которая никогда не боялась смотреть правде в глаза. — Она ушла, — сказал он, и голос его сломался. — Она выбрала его, Джинни. Того, кто… кто делал с ней такие вещи… а меня она не выбрала. — Я знаю, — мягко ответила Джинни. — Я знаю, Рон. И мне очень жаль. Она обняла его — несмотря на запах перегара, на грязь, на то, что он был выше её на голову и тяжелее вдвое. Он уткнулся лицом в её макушку и заплакал — громко, по-детски, всем телом сотрясаясь в беззвучных рыданиях. — Я хотел сделать её счастливой, — прошептал он. — Я знаю. — Джинни погладила его по спине. — Но, Рон… счастье нельзя заслужить. Его можно только разделить. А она… она делила с тобой не счастье. Она делила надежду, что когда-нибудь станет счастливой. Это разные вещи. Он не ответил. Он просто стоял в руинах своей квартиры, в руинах своей любви, и плакал, пока слёзы не кончились. Позже, когда Рона уложили в постель, Гарри сидел на кухне всё той же разгромленной квартиры и сжимал в руках кружку с чаем, который давно остыл. Джинни вошла, села напротив, положила руки на стол. — С ним всё будет в порядке? — спросил Гарри. — Не знаю, — честно ответила она. — Он потерял её не сегодня. Он потерял её четыре года назад, когда Малфой впервые… когда всё это случилось. Просто тогда он мог делать вид. А теперь — нет. — Я должен был остановить её. — Гарри покачал головой. — Я должен был применить силу. — Какую? Ты бы связал её? Стал бы держать силой? — Джинни склонила голову к плечу. — Гарри, она не была пленницей в том подвале. Она могла уйти. Она выбрала остаться. Если бы ты попытался её удержать, она бы возненавидела тебя. — Но она с ним, Джинни. С человеком, который её насиловал. — Я знаю, — тихо сказала Джинни. — И это… это так сложно, что у меня голова идёт кругом. Но, может быть, мы чего-то не понимаем? Может быть, между ними было что-то, о чём она никогда не говорила? Что-то, что не вписывается в нашу картину «жертва — насильник»? Гарри посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты оправдываешь его? — Нет. — Она покачала головой. — Я не оправдываю. Я пытаюсь понять. Потому что если я не пойму, то просто сойду с ума от ненависти. А ненависть — плохой советчик. Она встала, подошла к нему, обняла за плечи. — Мы найдём её, Гарри. Найдём их всех. И тогда разберёмся. Но сейчас дай Рону время. Он должен пережить это сам. — А если не переживёт? — Переживёт. — Джинни поцеловала его в висок. — Он Уизли. Мы живучие. Гарри вздохнул, прижался щекой к её руке. — Что бы я без тебя делал? — Спасал мир, как обычно, — усмехнулась Джинни. — Но сейчас мир подождёт. Сейчас мы спасаем тех, кто остался.

***

В поместье Ноттов было тихо. Астория сидела у окна в гостиной, поджав ноги, и смотрела на заснеженный сад. Теодор вошёл с двумя бокалами красного вина и поставил один на подоконник рядом с ней. — Ты не пьёшь, — заметил он. — Я думаю, — ответила она. — Тео, что мы будем делать? Он сел напротив, в кресло, и устало потёр переносицу. — Не знаю, — честно признал он. — Блейз объявил охоту. Винчестеры активированы. Гарри пытается сохранить хотя бы видимость законности, но Рон сейчас невменяем. А Панси… — он замолчал, подбирая слова. — Я никогда не думал, что она на такое способна. — Ты её недооценил, — тихо сказала Астория. — Мы все её недооценили. Она не была просто «девушкой Драко». Она была… она всегда была сильнее, чем казалась. Теодор посмотрел на неё. — Ты говоришь так, будто восхищаешься ею. — Не восхищаюсь. — Астория покачала головой. — Понимаю. Понимаю, почему она так поступила. Она устала быть вторым номером. Сначала — за спиной Драко, потом — у Блейза. Она захотела стать главной в своей собственной истории. — Даже если эта история ведёт её в тюрьму? — Даже так. — Астория взяла бокал, сделала маленький глоток. — Знаешь, Тео, проклятие Гринграссов не в бесплодии. Наше проклятие в том, что мы всегда выбираем тех, кто не может выбрать нас. Дафна выбрала Блейза, который выбрал Панси. Я выбрала Драко, который выбрал… — она запнулась, взглянула на Тео, — который выбрал не меня. И только когда я перестала выбирать недоступного, я нашла тебя. Теодор подошёл к ней, опустился на колени и взял её руки в свои. — Ты жалеешь? — Нет. — Она улыбнулась — грустно, но искренне. — Никогда. Я просто боюсь, что эта история закончится плохо. Для всех. — Тогда давай сделаем всё, чтобы она закончилась хорошо. — Он сжал её пальцы. — Мы не будем участвовать в охоте, не встанем ни на чью сторону. Мы просто подождём и будем готовы помочь тем, кто захочет этой помощи. — Даже Малфою? — Даже Малфою, — кивнул Теодор. — Потому что если он действительно изменится — это будет чудо. А я верю в чудеса. Астория наклонилась и поцеловала его — нежно, долго, как целуют перед разлукой, хотя они были рядом. — Ты слишком добр для этого мира, Теодор Нотт. — А ты слишком хороша для меня, Астория Гринграсс. Она рассмеялась — впервые за сегодня. — Теперь я Нотт, забыл? — Точно, — усмехнулся он. — Но для меня ты всегда будешь просто моей Асторией. Они остались сидеть у окна, глядя на снег, и думали о том, что будущее никогда не было таким туманным, как сейчас.

***

В своём кабинете Блейз Забини перерыл все возможные источники. Стол завалили старые пергаменты, карты, семейные хроники. Он искал одно: способ обойти родовую магию Паркинсонов и найти Панси. — Ничего, — прошептал он, отбрасывая очередную книгу. — Ничего, ничего, ничего… Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. В саду кружил снег — такой же, как в тот вечер, когда он стоял на балконе с Дафной и думал, что любовь — это просто. — Я идиот, — сказал он пустоте. — Я всегда был идиотом. Он достал телефон — тот самый, магический, переделанный. Набрал номер, который никогда не думал набирать снова. — Алло? — Голос на том конце был сонным, с итальянским акцентом. — Дафна, — сказал Блейз. — Мне нужна твоя помощь. Молчание. Потом — холодное: — С чего бы это? — Дело не в нас. — Он заговорил быстро. — Дело в Панси. Она помогла Драко сбежать. Скрылась вместе с ним и Гермионой. Я не могу её найти, а Винчестеры уже на охоте. Если они найдут её раньше меня… она может не выжить. Снова молчание. Блейз слышал её дыхание — ровное, но чуть ускоренное. — Ты любишь её? — спросила Дафна. — Не знаю, — честно ответил Блейз. — Но я не хочу, чтобы она умерла. Этого достаточно? — Достаточно, — сказала Дафна после паузы. — У Гринграссов есть старая книга — «Кровные узы. Родовая магия в Британии». Там может быть раздел о Паркинсонах. Я пришлю тебе копию. — Спасибо, — выдохнул Блейз. — Не благодари. — В голосе Дафны впервые за долгое время появилась мягкость. — Ты задолжал мне. Не только книгу. Она отключилась. Блейз опустился в кресло, закрыл глаза. — Что же ты наделала, Панси? — прошептал он. — Зачем? Ответа не было. Только снег за окном и тишина. Дом лесника встретил их теплом. Печка, которую Драко растопил утром, гудела, разгоняя сырость; в комнате пахло дровами, мятой и ещё чем-то — тем особенным запахом, который рождается, когда два человека проводят слишком много времени в замкнутом пространстве. Гермиона проснулась оттого, что кто-то гладил её по волосам. Нежно, почти благоговейно. Она открыла глаза — Драко сидел на краю дивана и смотрел на неё. В полумраке его лицо казалось высеченным из мрамора, но глаза — эти глаза — горели живым огнём. — Сколько времени? — спросила она хрипло. — День. Ты спала почти до вечера. — Он убрал руку, но она поймала её, не дала убрать. — Не останавливайся, — прошептала она. Он замер. Посмотрел на неё — долго, изучающе, будто видел впервые. — Гермиона… — Я знаю. — Она перебила его. — Я знаю всё. Что это неправильно. Что ты сделал. Что я должна ненавидеть. Но сейчас, здесь… я не хочу думать. Я хочу просто… быть. Он сглотнул. Его пальцы дрогнули в её ладони. — Ты не боишься меня? — Боюсь, — честно сказала она. — Но не так, как раньше. Теперь я боюсь, что если оттолкну тебя — то больше никогда не смогу забыть своё тело. Оно помнит тебя, Драко. Каждую секунду. И я устала с этим бороться. Она села, оказавшись с ним на одном уровне. Их лица разделяли сантиметры, дыхание смешивалось. — Поцелуй меня, — сказала она. — Ты уверена? — Ни в чём в этой жизни я не была уверена. — Она коснулась его губ кончиками пальцев. — Но я хочу этого. Хочу тебя. Не того, кто был раньше. Того, кто сидит здесь, сейчас. Кто ждал четыре года. Он не выдержал. Его поцелуй был сначала осторожным — почти робким, будто он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. Но когда её пальцы вцепились в его рубашку, когда она притянула его ближе, пламя вспыхнуло. Они упали на диван — неловко, сбив подушку, задев локтем стену. Она рассмеялась — счастливым, освобождающим смехом, которого он никогда от неё не слышал. — Что? — спросил он, отстранившись. — Мы как дети, — прошептала она. — Неуклюжие, неопытные. Хотя столько всего было. — Всё было не так, — сказал он серьёзно. — Тогда было не так. Я брал. Я требовал. Я… я не спрашивал. — А теперь? — Теперь я спрашиваю. — Его лоб коснулся её лба. — Теперь я хочу, чтобы ты хотела. Сама. Она посмотрела в его серые глаза — бездонные, полные боли и надежды. — Я хочу, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты запомнил это. Не как боль. Как то, что могло бы быть, если бы мир был другим. Он поцеловал её снова — медленно, глубоко, исследуя, узнавая заново. Его руки скользнули под её рубашку, но не грубо — ласково, будто он гладил самое дорогое, что у него есть. Она отвечала — не покорно, не из страха, а из настоящего, живого желания, которое так долго подавляла. — Я боялась, — прошептала она между поцелуями. — Боялась, что если позволю себе это сейчас, то никогда не смогу уйти. — А ты сможешь? — спросил он, замирая. — Не знаю. — Она провела ладонью по его щеке, по колючей щетине. — Но, может быть, я и не захочу. Он прижал её к себе, уткнувшись лицом в её волосы. — Я не заслуживаю этого, — сказал он глухо. — Никто ничего не заслуживает, — ответила она. — Мы просто берём то, что даётся. Или не берём. Она посмотрела на него с такой силой, с такой решимостью, что у него перехватило дыхание. — Я беру, — сказала она. — Сегодня. Сейчас. А завтра — посмотрим. Он улыбнулся — впервые за много лет искренне, без горечи. — Ты всегда была смелее меня, Грейнджер. — Конечно, — она усмехнулась. — Я гриффиндорка. Он рассмеялся — и этот смех, чистый, как первый снег, растопил последние льды. Они не спешили. Словно заново учили друг друга — не тела, а души, которые столько лет не знали покоя. Его прикосновения стали вопросами, её ответы — утверждениями. И когда они наконец стали единым целым, в комнате воцарилась тишина — не та, давящая, которой были полны подвалы, а другая: наполненная, живая, обещающая. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в волосы, когда всё стихло. — Я знаю, — ответила она. — Но это ничего не меняет. — Знаю. — Он поцеловал её в макушку. — Но я хотел, чтобы ты знала. Она закрыла глаза. Внутри неё боролись два чувства — то, которое кричало «беги», и то, которое шептало «останься». Но сейчас, в этот момент, победило третье: усталость от борьбы. — Поспим, — сказала она. — А завтра решим, что делать. — Договорились, — ответил он. И они уснули — сплетённые, уставшие, но живые. Впервые за четыре года — по-настоящему живые. За окном падал снег. Где-то далеко шла охота. Но здесь, в маленьком доме лесника, время остановилось. Хотя бы на одну ночь.