10
29 апреля 2026 г., 08:28
Draco Malfoy
Я схожу с ума. Она сидит на крыльце в моём пиджаке — слишком большом для её хрупких плеч, — и смотрит, как я чищу старое ружьё. Я делаю вид, что сосредоточен на механизме, но на самом деле каждую секунду чувствую её взгляд. Он жжёт затылок, шею, лопатки. Я весь горю изнутри. Она другая здесь. Не та Грейнджер из Хогвартса — с взлохмаченными волосами и вечно поднятой рукой. Не та жертва из подвала — со стеклянными глазами и синяками, которые я сам на неё ставил. Эта — спокойная. Наблюдательная. Опасная. Потому что она смотрит на меня так, будто видит насквозь. Я ненавижу и обожаю это одновременно. — Ты умеешь с ним обращаться? — спрашивает она. Голос низкий, чуть хриплый после утра, которое мы провели в постели. — Отец учил, — отвечаю, не поднимая глаз. Пальцы двигаются автоматически — затвор, ствол, приклад. Если бы она знала, как трудно мне сейчас сохранять видимость спокойствия, когда внутри всё дрожит. — Магловское оружие. У нас были выходные в Шотландии, охота на оленей. Без магии. Она смеётся. Этот звук убивает меня каждый раз. Так не смеются в Азкабане. Так не смеются в подвалах. Так смеются только на свободе. — Малфои охотятся? По-магловски? — Иногда. — Я поднимаю взгляд, и наши глаза встречаются. Искра. Удар током. Я вижу, как расширяются её зрачки. Она тоже это чувствует. — Отец говорил, что мужчина должен уметь убивать не только палочкой. Что магия — это привилегия, а умение выживать без неё — необходимость. Она смотрит на мои пальцы. Я знаю, о чём она думает. Сегодня утром этими же пальцами я гладил её спину, бёдра, живот. Она дрожала не от холода. И я тоже. — Покажи, — просит она. Я встаю, подхожу, сажусь слишком близко. Мне плевать. Я хочу чувствовать её тепло. Её плечо касается моего, её волосы пахнут мятой и сном. Я беру её руки в свои — холодные, хрупкие, как у ребёнка, — и вкладываю в них оружие. — Смотри, — говорю я, и мой голос звучит хрипло даже для меня самого. Мои губы почти касаются её уха. — Приклад к плечу. Смотри в прицел. Дыши ровно. И на выдохе — нажимай. Её дыхание сбивается. Я чувствую. — Ты не слушаешь, — замечаю я. — Я слушаю твой голос, — отвечает она. — Это важнее. Я замираю. В груди что-то взрывается — не впервые за эти два дня. Каждый раз, когда она говорит такие вещи, я забываю, как дышать. Я, Драко Малфой, который ничего не боялся, кроме отца, — я боюсь её. Не в том смысле, что она причинит мне боль. Я боюсь, что она исчезнет. Что это сон. Что я проснусь в своей камере, и вокруг снова будут дементоры, и её голоса не будет. Я забираю ружьё, отставляю в сторону. Потом поворачиваю её к себе и смотрю в глаза — долго, слишком долго для того, кто привык прятать взгляд. — Ты сходишь с ума, Грейнджер, — говорю я. — Слышишь? Ты сводишь меня с ума. — Знаю, — она касается моей щеки, и я закрываю глаза от этого прикосновения. — И я тоже. Мы целуемся. Не так, как вчера — голодно и отчаянно. Сегодня — медленно, со вкусом, как будто пробуя друг друга на прочность. Её губы пахнут чаем и лесными ягодами. Я не знаю, откуда здесь ягоды, и мне всё равно. — Пойдём в дом, — шепчу я, когда воздух между нами становится слишком горячим. — Холодно. — Не холодно, — врёт она. Её руки дрожат. Я чувствую. — Тогда для меня. Я поднимаю её на руки — она смеётся, и этот смех разбивает вдребезги всё, что осталось от моей брони. Она обвивает мою шею руками, прижимается лицом к моему плечу. Я несу её через порог, и дверь со скрипом захлопывается за нами, отсекая снег и ветер и весь мир, который хочет нас убить. Посреди комнаты я останавливаюсь. Не опускаю её. Просто стою и смотрю. Она такая маленькая в моих руках. Слишком хрупкая для того дерьма, через которое мы оба прошли. И я, скотина, сделал её ещё хрупче. — Драко? — она поднимает голову, и в её глазах — тревога. — Что? — Ничего, — выдыхаю я. — Я просто… я не могу поверить, что ты здесь. Что ты всё ещё здесь. Что ты осталась. — Я выбрала остаться, — говорит она, и в её голосе нет сомнений. — Не ты. Я. Это важно. Она хочет, чтобы я это запомнил. Я запоминаю. Она целует меня сама — впервые за эти дни. Не ждёт, не разрешает. Берёт. Я чувствую силу в этом поцелуе — не напор, а именно силу. Она хочет меня так же сильно, как я хочу её. Может быть, даже сильнее. — Ты не писал мне, — шепчет она мне в губы. — Четыре года. Ты знаешь, что я чувствовала? Отец Мерлин. Она помнит. Она считала дни, как и я. — Знал, — отвечаю я, и мой голос ломается. — Каждый день. Каждую секунду. Дементоры не могли забрать эту мысль. Что ты ждёшь. Что ты не забыла. Что ты… — Что? — шепчет она. — Что ты моя, — выдыхаю я. — Даже когда тебя не было рядом. Ты была моей. Она плачет. Слёзы текут по её щекам, и я целую их — сладкие, солёные, живые. Я целую её веки, её нос, её уголки губ. — Я сходила с ума, — говорит она. — Четыре года. Я не понимала, почему не могу забыть. Почему твоё имя вызывает не страх, а… это. А потом я поняла. — Что? — Что я тоже была твоей. Всегда. И ненависть была просто любовью в маске. Я сжимаю её так сильно, что она охает. Я не могу дышать. Я не могу думать. В голове только одно: она сказала любовь. Не жалость. Не привычку. Не зависимость. Любовь. Мы падаем на диван — я прикрываю её собой, чтобы не ударилась. Рубашка трещит по шву. Мне плевать. Пуговицы разлетаются в стороны. Ей тоже плевать — её пальцы впиваются в мою спину, оставляя красные полосы. — Я буду наказывать тебя, — шепчу я, вжимая её в продавленные подушки. — За каждое письмо, которое ты не написала. — Наказывай, — выдыхает она, запрокидывая голову, открывая шею — мою шею, только мою. — Я заслужила. И я наказываю. Поцелуями, которые оставляют следы на её ключицах. Укусами на внутренней стороне бедра. Тем, как долго я заставляю её ждать, прежде чем войти. Её стоны — лучшее, что я слышал в своей жизни. Лучше тишины Азкабана. Лучше голоса матери. Она вскрикивает, когда я наконец беру её — резко, глубоко, не оставляя сомнений, кому она принадлежит. — Только мне, — рычу я, нависая над ней. — Повтори. — Только тебе, — шепчет она, и её зрачки расширены, и она такая красивая в этот момент, что у меня разрывается грудная клетка. Я двигаюсь не спеша. Не потому, что могу себя контролировать — я на пределе. А потому, что хочу растянуть это. Хочу запомнить каждую секунду. Её пальцы на моих плечах. Её шепот. Жар её тела. Запах. Всё. Она кончает первой — с тихим, сдавленным криком, впиваясь ногтями мне в поясницу. Я следую за ней почти сразу, утыкаясь лицом в её волосы, и мир взрывается миллионом осколков. Потом мы лежим — оба мокрые, оба тяжело дышащие, сплетённые так, что не разобрать, где чьи руки и ноги. — Я схожу по тебе с ума, Малфой, — говорит она в мою грудь. — А я по тебе, Грейнджер, — отвечаю я в её макушку. — И даже не пытайся это вылечить. Она смеётся — устало, счастливо, безумно. И я смеюсь вместе с ней. Мы оба безумны. И это никогда не было так правильно.***
Братья Винчестеры вошли в Малфой-мэнор без стука — так, как входят люди, которые не привыкли ждать разрешения. Снег с их ботинок таял на старинном паркете, оставляя мокрые следы. В холле пахло пылью и затхлостью — огромный дом давно не знал настоящей жизни. Нарцисса встретила их в гостиной. Она сидела в кресле у камина — прямая, как статуя, с руками, сложенными на коленях, — и даже не повернула головы, когда тяжёлые ботинки застучали по паркету. В камине догорали поленья. Красноватый свет падал на её осунувшееся лицо, подчёркивая глубокие тени под глазами. — Миссис Малфой, — голос Дина не предвещал ничего хорошего. — Мистер Винчестер, — она наконец повернулась. Её лицо оставалось спокойным, но внутри всё сжалось. Она ждала этого визита с той самой ночи, когда исчез Драко. Спала в одежде. Держала палочку под подушкой. — Я ждала вас. — Тогда вы знаете, зачем мы пришли. — За моим сыном, — кивнула Нарцисса. — Я не знаю, где он. И даже если бы знала — вам бы не сказала. Сэм Винчестер сделал шаг вперёд, и его тень упала на её кресло, накрыв лицо. В полумраке он казался огромным, как палач. — А Панси Паркинсон? Вы знаете, где её особняк? — Знаю, — холодно ответила Нарцисса. — Но вы туда не войдёте. Родовая магия Паркинсонов не пустит чужаков. Она сожжёт вас заживо на пороге, и у меня не поднимется рука вас пожалеть. — Тогда вы поможете нам обойти магию, — сказал Дин, и его голос стал жёстче, как лезвие ножа, который уже занесли для удара. — Я не могу, — Нарцисса поднялась, расправив плечи. Она была всё ещё красива — даже в этом кричащем одиночестве, даже когда понимала, что стоит на краю. — Даже если бы хотела. Я не Паркинсон. Моя кровь не откроет дверь. Дин и Сэм переглянулись. Безмолвный диалог делавший это тысячу раз: она лжёт. Нет, не лжёт. А мне всё равно. — Вы умеете лгать, миссис Малфой, — сказал Дин, сузив глаза. — Но не нам. — Я не лгу, — её голос оставался ровным, хотя пальцы побелели, вцепившись в подлокотник кресла. — Я мать. Я хочу, чтобы мой сын выжил. Если бы я знала, где он, я бы сказала вам. Потому что вы — охотники. Потому что если кто-то может найти его раньше безмозглых авроров, так это вы. Но я не знаю. И вы не найдёте. Магия крови надёжнее ваших топоров. — Вы ошибаетесь, миссис Малфой, — Сэм покачал головой, и в его голосе вдруг проскользнуло нечто, похожее на сожаление. Но только похожее. — Мы не его шанс. Мы его приговор. Нарцисса побледнела так, что стала почти прозрачной в свете умирающего камина. — Что вы сказали? — Он беглый преступник, — Дин достал из кармана сложенный лист бумаги. На нём стояли печати — Министерство магии, Отдел магического правопорядка, подпись Кингсли Брутвёрта. — Ордер на ликвидацию. Подписан. Не на задержание. На ликвидацию. — Вы не можете… — прошептала она. Тишина в гостиной стала абсолютной. Даже дрова перестали трещать. — Можем, — перебил Сэм. — У нас есть разрешение от Министерства магии. Подписанное лично министром. Драко Малой признан особо опасным преступником. Сопротивление при задержании — разрешено применение смертельной силы. Нарцисса медленно села обратно в кресло. Её руки дрожали — впервые за много лет она позволила себе эту слабость. Сжала подлокотник так, что побелели костяшки. — Я не знаю, где он, — повторила она. Голос упал до шёпота. В нём не было страха. Только усталость женщины, которая потеряла мужа, потеряла сына, потеряла дом и теперь теряет смысл. — И даже если бы знала — я бы не сказала. Он всё, что у меня осталось. — Тогда вы выбрали смерть, — сказал Дин. Он выхватил палочку — не свою, не охотничью, а магическую, выданную на время операции, — и направил на неё. Кончик палочки светился зелёным. — Последний раз, миссис Малфой. Зелёный луч сорвался с палочки раньше, чем она успела ответить. Нарцисса не закричала. Этого милосердия они её не лишили. Она просто упала — прямо в кресло, в котором сидела, будто уснула. Навсегда. Голова откинулась на высокую спинку, руки бессильно упали на подлокотники. Последнее, что видели её глаза, — портрет Люциуса Малфоя на стене. Он улыбался. Наверное, в раю они теперь снова вместе. Дин опустил палочку. Его лицо было непроницаемым, как каменная маска. Он повернулся к брату. — Уходим. — Труп? — спросил Сэм. — Останется здесь. Пусть авроры разбираются. Мы своё сделали. Они вышли из Мэнора так же, как вошли — без стука, без прощания, даже не оглянувшись. Снег уже замел их следы. В гостиной осталась только Нарцисса Малфой — мёртвая, но всё ещё прямая, будто даже смерть не могла заставить её сломаться. Тень от камина плясала на её лице. Дрова прогорели до конца и погасли. Стало темно. И тихо. Так тихо, что слышно было, как в далёких комнатах, веками хранивших молчание, что-то заплакало. Дом Малфоев чувствовал смерть своей хозяйки.***
Квартира Рона после погрома выглядела ещё мрачнее. Джинни вымыла посуду, собрала осколки, заклеила дыру в стене — дешёвым заклинанием, которое оставило уродливый белый шрам, — но пустота осталась. Она сидела в воздухе, как гниль. Как запах перегара, который уже въелся в шторы. Рон сидел на диване, сжимая в руках новую бутылку огневиски — третью за сегодня, хотя часы показывали только полдень. Глаза его покраснели и припухли, взгляд потерял фокус. На коленях лежала старая фотография — Гермиона в день их помолвки. Она смеялась и махала рукой. Он смотрел на неё и не узнавал. — Рон, хватит, — сказала Джинни, пытаясь отобрать бутылку. — Ты убьёшь себя раньше, чем мы её найдём. — Отстань, — он отдёрнул руку так резко, что огневиски плеснуло на пол. — Ты не понимаешь. — Не понимаю? — голос Джинни повысился. Она стояла перед ним, растрёпанная, в пижаме, которую не меняла со вчерашнего дня, с красными от бессонницы глазами. — Я не понимаю, Рон? Я потеряла подругу. Она ушла с психом, и я ничего не могу сделать. Ты думаешь, мне не больно? Но я не заливаю это виски! — А что ты делаешь? Сидишь и ждёшь? — Рон поднял на неё мутные глаза, и в них плескалась такая глубокая, такая животная тоска, что Джинни сделала шаг назад. — Гарри уже сутки не спит, ищет её. Блейз подключил всех, кого мог. А ты? Ты сидишь здесь и играешь в няньку! — Я пытаюсь спасти тебя, идиот! — закричала Джинни, и голос её сорвался на визг. — Потому что ты — моя семья! А ты просто гниёшь заживо! Ты хоть в зеркало на себя смотрел? Ты похож на покойника! — А Гарри? — Рон повернулся к другу, который всё это время стоял у окна, глядя в тёмное стекло. На улице падал снег. Гарри смотрел на него, но не видел. — Гарри, что скажешь? Ты тоже будешь меня отчитывать? Тоже встанешь на её сторону? Гарри медленно повернулся. Его лицо было бледным, почти серым, под глазами залегли тени — синие, глубокие, как у человека, который давно забыл, что такое сон. Он сжал переносицу пальцами и выдохнул. — Нет, — сказал он. — Я скажу другое. Мы должны были это предвидеть. Рон замер. — Что? — Она не была счастлива, Рон. — Гарри сделал шаг вперёд, и его голос был похож на лезвие: острый, холодный, честный до боли. — Ты знал это. Я знал это. Джинни знала. Мы все знали. Мы просто делали вид, что всё в порядке. Что чай с печеньем и пара тёплых слов вылечат то, что Малфой выжег в её душе калёным железом. — Ты защищаешь её? — Рон вскочил на ноги, бутылка выпала из рук и разбилась вдребезги. Стеклянные осколки разлетелись по полу, смешиваясь с остатками вчерашнего погрома. Он навис над Гарри — высокий, красный, дрожащий от злости. — Ты защищаешь её, после того как она ушла к насильнику?! — Я не защищаю! — Гарри повысил голос, впервые за этот разговор. Его зелёные глаза вспыхнули. — Я пытаюсь понять! Потому что если я не пойму — я взбешусь, как ты! Я разнесу пол-Лондона, перебью всех, кто мне покажется подозрительным, и тогда точно никто никого не спасёт! — Спасать уже некого! — рявкнул Рон, и его голос эхом ударился в голые стены. — Она сама выбрала! Своими ногами! Своей головой! Пусть теперь живёт с этим! Джинни шагнула между ними, раскинув руки. Её палочка была направлена в пол, но готовая взвиться в любую секунду. — Прекратите! Оба! — закричала она, и в её голосе было столько ярости, столько отчаяния, что оба мужчины замерли. — Вы ведёте себя как дети! Гермиона жива. Это главное. А остальное… остальное мы решим потом, когда найдём её и когда она сможет говорить. — А если её убьют Винчестеры? — спросил Рон, и голос его вдруг сломался, превратившись в жалкий, детский шёпот. — Если они найдут их и убьют всех троих? Что тогда, Джинни? Что тогда? — Тогда мы будем винить себя до конца жизни, — сказал Гарри тихо. — Поэтому прекращаем ссоры и начинаем искать по-настоящему. С холодной головой. Не с кулаками у экрана. Он подошёл к Рону, положил руку ему на плечо — тяжело, по-мужски. — Ты нужен нам трезвым, Рон. Ты нужен не только для поисков. Ты нужен себе. Живым. Рон посмотрел на него. В его глазах боролись злость и боль, отчаяние и надежда — грязная, мокрая, похожая на тряпку, которую выжали, но не выбросили. — Если он её тронет… — начал он. — Если он её тронет — он труп, — перебил Гарри, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала та самая сталь, которая сразила Волан-де-Морта. — Но сначала нужно найти. И не убить. Найти. Джинни взяла брата за руку. Её пальцы были холодными, но крепкими. — Пожалуйста, — тихо сказала она. — Не умирай. Хотя бы не сегодня. Рон выдохнул — долго, сквозь зубы, как выдыхают дым. Провёл ладонью по лицу, по щетине, по красным векам. — Ладно, — сказал он хрипло. — Ладно. Что делать? — Для начала — взять себя в руки, — ответил Гарри. — А потом — работать. У нас есть зацепка. Блейз нашёл книгу. Способ обойти магию Паркинсонов. — Панси, — прошептал Рон. — Она знает, где они. — И мы её найдём. — Гарри кивнул. — Живой. Трое друзей стояли в разгромленной квартире и смотрели друг на друга. Семья — даже когда всё рушится. Даже когда нет гарантий. Даже когда за окном падает снег и кажется, что мир остывает прямо на глазах. Встреча Блейза и Дафны произошла в нейтральном месте — маленькое магловское кафе в Лондоне, где никто не знал их имён. За стеклом моросил дождь. Запах кофе и выпечки смешивался с запахом сырой шерсти и намокшего асфальта. Дафна пришла первой. Сидела у окна, сжимая в руках чашку зелёного чая, который давно остыл, и смотрела на капли, стекающие по стеклу. Когда Блейз вошёл — отряхивая капли с длинного чёрного пальто, — её сердце дрогнуло. Но она не подала виду. Никогда. — Ты опоздал, — сказала она, когда он сел напротив. — Я искал парковку, — ответил он. Она посмотрела на него. Тёмные круги под глазами. Небритость — он всегда был чисто выбрит, всегда. Похудел. Пальцы нервно барабанят по столу. — Ты плохо выглядишь. — Спасибо. Ты прекрасна, как всегда, — он криво усмехнулся. — Я пришёл не за комплиментами. Пауза затянулась. Дождь за окном усилился. Кто-то за соседним столиком громко смеялся. Мир жил своей жизнью — и ему не было дела до двух бывших любовников, которые встретились, чтобы поговорить о женщине, которую один из них предал. — Я принесла книгу. — Дафна достала из сумки — старой, потёртой, которую помнила ещё со школы — старый фолиант в кожаном переплёте. Кожа была потрескавшейся, кое-где обгорела. — «Кровные узы». Там есть раздел о Паркинсонах. Ты сможешь найти способ войти в особняк. Блейз взял книгу, провёл пальцами по обложке. Его руки дрожали — едва заметно, но Дафна заметила. Она всегда замечала. — Спасибо. — Не благодари, — она покачала головой и отставила чашку. — Я делаю это не для тебя. Я помню Панси. Она была… неплохой. Пока ты не влез между нами. Блейз поднял на неё глаза. В них была такая тоска — глубокая, как Чёрное озеро, — что Дафна на секунду забыла, как дышать. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я виноват. Перед тобой. Перед ней. Перед всеми. — Ты всегда всё портишь, Забини. — Дафна подалась вперёд, и её голос стал тише, но острее. — Не умеешь выбирать. Не умеешь держать слово. Не умеешь любить. — Умею, — возразил он, и его голос дрогнул. — Просто не умею показывать. — Это одно и то же. — Она посмотрела ему прямо в глаза. Зелёные глаза. Когда-то она тонула в них. Теперь просто плавала на поверхности. — Если ты любишь, но молчишь — тебя не любят в ответ. Если ты выбираешь, но не говоришь — теряешь обоих. Блейз молчал несколько секунд. Потом протянул руку через стол — ладонью вверх. На его запястье Дафна заметила тонкую красную нить. Шрам от ритуала, который они делали в шестом курсе. Клятва на крови. Не взаправдашняя, детская. Но он всё ещё носил её. — Я скучал по тебе, — сказал он. — Не ври, — она усмехнулась горько, но руку не убрала. — Ты скучал по тому, что я давала тебе. Внимание. Заботу. Любовь. А не по мне. — Дафна… — Дай договорить. — Она подняла ладонь, останавливая его. — Я злилась на тебя два года. Я ненавидела тебя. Я проклинала день, когда мы встретились. А потом… потом я поняла, что ненависть — это тоже форма любви. Не самая здоровая, но форма. — И что теперь? — спросил Блейз. Его голос был тихим — почти шёпотом. — Теперь — не знаю. — Она пожала плечами и впервые за этот разговор улыбнулась. Устало, грустно, но без горечи. — Я не готова простить. Но я готова… перестать ненавидеть. Хотя бы на время. Он снова протянул руку — медленно, как к дикой кошке. — Я ничего не прошу. Просто… дай мне шанс быть рядом. Не как любимый. Как друг. Дафна посмотрела на его раскрытую ладонь. Потом — в его глаза. Там не было игры. Не было расчёта. Только усталость и надежда. И что-то ещё — то, что она когда-то любила. — Один шанс, Забини, — сказала она, вкладывая свою ладонь в его. Её пальцы были холодными. Его — горячими. — И ты знаешь, что будет, если ты его не используешь. — Знаю, — он сжал её пальцы. — Ты проклянёшь меня семейным реликварием. А твоя сестра прибьёт меня проклятием, которого никто не выучивал. Дафна рассмеялась — коротко, удивлённо, будто не ожидала от себя этого звука. — Точно. Они сидели в магловском кафе, держась за руки, и дождь за окном казался уже не таким холодным. За соседним столиком кто-то заказал второй завтрак. Мир не рухнул. Он просто чуть-чуть потеплел. В доме Ноттов было тепло — печка гудела, на столе дымился травяной чай, — но Астория всё равно куталась в плед. Она сидела у камина, глядя на огонь, и думала о подруге, которой, возможно, уже не было. Огонь пожирал поленья с тихим треском, и в этом звуке ей слышалось что-то похоронное. — Ты сказал, что хочешь поговорить о Гермионе, — произнесла она, когда Тео сел рядом на старый ковёр. Он придвинулся близко, плечом к плечу, и обнял её за талию. — Да, — он взял её руку, переплёл пальцы. — Я должен рассказать тебе кое-что. То, что знаю только я. И Блейз. И то, что никто никогда не должен был узнать. Астория повернулась к нему. В её глазах мелькнула тревога — не испуг, а предчувствие. Как перед грозой, когда ещё нет дождя, но воздух уже пахнет озоном. — Что случилось четыре года назад? — спросила она. Тео молчал несколько секунд. Смотрел на огонь, потом на их переплетённые пальцы, потом снова на огонь. — Драко не просто похитил Гермиону. Это все знают. — Он говорил тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить стены. — Но он хотел… он хотел сделать её своей. Навсегда. У него был ритуал — древний, тёмный, из книг, которые отец держал в запертом шкафу. Он должен был привязать её к себе. Чтобы она не могла жить без него. Чтобы её тело… её разум… её воля… принадлежали только ему. Астория побледнела так, что стала почти белой, как снег за окном. — Что за ритуал? — Кровавый. С жертвоприношением. — Тео сглотнул. — Не человека — его самого. Он должен был отрезать часть себя — палец, зуб, прядь волос, смешанную с кровью. И влить это в неё. Через зелье. Или через… поцелуй. — Он сделал это? — Её голос сорвался на шёпот. — Нет. — Тео покачал головой. — В последний момент он не смог. Он стоял над ней, готовый, и вдруг… сломался. Он сказал мне тогда, через патронус, когда я был единственным, кто ещё с ним разговаривал: «Я посмотрел на неё, Тео. Она плакала. Не от страха. От того, что я стал тем, кого она боялась. И я понял: если я сделаю это — она возненавидит меня навсегда. А я хотел её любви». — И поэтому он сдался? — спросила Астория. — Поэтому. — Тео кивнул. — Он решил действовать иначе. Сломать её, влюбить. У зелий же тоже есть какой-то побочный эффект. Астория закрыла глаза. Её губы дрожали. — Бедная Гермиона, — прошептала она. — Она не понимала, что с ней происходит. Травма, привязанность, страх, желание выжить… всё смешалось в один комок, который невозможно распутать. А теперь она с ним. Снова. В лесу. Без магии. Без друзей. — Ты жалеешь её? — спросил Тео. — Больше, чем когда-либо. — Астория открыла глаза, и в них блестели слёзы. — Она запуталась. Она ищет в нём то, чего нет. Или то, что когда-то было, но исчезло. Она любит не его — она любит того, кем он мог бы стать. Если бы всё было по-другому. — А он? — Тео посмотрел на неё. — Что ты думаешь о нём? — Он любит её. — Астория покачала головой. — Но его любовь — разрушительна. Как огонь, который согревает, но может сжечь дотла. Она сожжёт их обоих. Если никто не вмешается. — Мы не можем вмешаться. — Тео вздохнул. — Только они сами могут решить. Только они знают, что происходит между ними. — Знаю, — она уткнулась носом в его плечо. Плед сполз, открывая плечо, но ей было тепло. — Поэтому мне так страшно. Не за них. За нас. За то, что эта война — она только начинается. Они сидели у камина, обнявшись, и смотрели на огонь, который когда-то согревал, а теперь, казалось, грозил сжечь дотла всё, что они знали. За окном падал снег. Крупный, липкий, укутывающий землю в белое одеяло. — Что мы будем делать, Тео? — спросила Астория в его плечо. — Ждать, — ответил он. — И верить, что любовь — даже такая, неправильная, больная — всё же сильнее ненависти. Она подняла голову и поцеловала его — долго, нежно, как целуют в последний раз, хотя они были вдвоём и никто их не разлучал. — Ты слишком добр для этого мира, Теодор Нотт. — А ты слишком хороша для меня, Астория Нотт. За окнами поместья Ноттов падал снег. Где-то в лесу Шотландии, в маленьком доме лесника, двое бывших врагов сходили с ума друг по другу и не могли надышаться этим безумием. А где-то в Лондоне авроры и охотники уже натягивали тетиву, проверяли палочки и затачивали ножи. Сезон охоты открыт. И никто не знал, кто выйдет из неё живым. Но в одном маленьком домике время остановилось. Хотя бы на эту ночь. Хотя бы на несколько часов. Хотя бы для того, чтобы два израненных человека поняли: они не одни. Даже на краю пропасти.
