11.
4 мая 2026 г., 08:53
Тяжелые портьеры из выцветшего бархата едва колыхались от сквозняка, который Гарри впустил вместе с сигаретным дымом. В кабинете Аврората пахло воском, старым пергаментом и дешёвым табаком — запахом хронической бессонницы и дел, которые не хотелось брать в руки. Гарри стоял спиной к двери, вцепившись свободной рукой в подоконник, и смотрел на серое лондонское небо, когда массивная дверь с грохотом ударилась о стену. Забини влетел внутрь с такой грацией разъяренной пантеры, что его неизменная безупречная мантия взметнулась, обнажая остроносые драконьи ботинки. Лицо Блейза было мертвенно-бледным, но не от страха — от холодной, выверенной ярости.
— Это правда, что Нарцисса мертва? — голос Забини прозвучал тише, чем ожидал Гарри; в нём не было вопроса, было лишь требование подтвердить неизбежное.
Не оборачиваясь, Гарри выпустил струю дыма в приоткрытую форточку. Табачный пепел, сорвавшись с кончика сигареты, упал в лужицу растаявшего снега на подоконнике.
— Да. Это правда. Сегодня утром Дарри нашел её в восточной гостиной. Её собственные домовики, — Поттер наконец повернулся, и в зелёных глазах блеснула та тяжелая, вязкая усталость, которая появляется у людей, слишком часто видевших трупы. — Двое мужчин. Не маги, но с каким-то даром. Она сама их впустила.
Блейз сделал шаг, затем второй — резко, словно преодолевал невидимое сопротивление. Он остановился в трёх футах от стола Гарри, положив ладонь на спинку дубового стула, и костяшки его пальцев побелели.
— Значит, это всё же не слухи. — Забини криво усмехнулся, обнажая ровные белые зубы. — Семейство, которое корчилось у ног Волдеморта, богаче королевской фамилии, — и вот мать семейства расшаркивается перед какими-то безродными ублюдками и получает нож под ребро. Иронично, не находишь?
Гарри резко щелчком отправил окурок в окно. Тот, описав дугу, упал на мокрый карниз.
— Ты пришёл сюда сочувствовать или отрабатывать жалованье, Забини? — Поттер прошёл к столу, небрежно отодвинув стопку пергаментов. — Потому что если второе, то я жду рапорт о том, что ты уже опросил всех свидетелей из числа обслуживающего персонала в радиусе мили от особняка. Если первое — можешь идти пить успокоительное в бар «Три метлы».
Блейз отпустил спинку стула, и тот с глухим стуком встал на место. Лицо Забини исказилось — не гримасой боли, а холодной, надменной насмешкой, которую он, казалось, репетировал перед зеркалом все годы в Слизерине.
— О, я отработаю каждое галлеон, Поттер. Не сомневайся. Но я ещё не настолько превратился в твою послушную ищейку, чтобы не заметить очевидного. — Он сделал паузу, давя взглядом. — Может, ну это всё? Мы же говорим о Малфоях. Их драгоценный папочка сейчас гниёт в Азкабане за финансирование половины второй войны. Белокурый отпрыск. Сбежал, Поттер. Оставил мать в этом проклятом особняке одну. Бросил её. А теперь — бац! — и Нарциссы нет. Скажи честно, — Блейз почти прошептал это, наклонившись вперёд, — разве в твоей идеальной геройской голове ни разу не промелькнула мысль, что Драко просто-напросто прикончил собственную мамашу?
В кабинете стало тихо. Настолько тихо, что Гарри слышал, как в соседней комнате скрипит перо какого-то клерка, переписывающего рапорты. Поттер медленно выпрямился, не сводя с Забини тяжёлого, непроницаемого взгляда. Теперь в его глазах не было усталости. Было нечто другое — та самая сталь, которую Блейз помнил по коридорам Хогвартса, когда Поттер бросал вызов всему, во что верил Слизерин.
— Забини, ты меня, конечно, извини, — голос Гарри звучал ледяной, выверенной вежливостью, от которой у собеседника обычно поджимались пальцы на ногах. — Но ты, кажется, путаешься. Ты мой подчинённый. А не я твой. Я не просил твоего гениального профильного анализа личности Малфоев, и уж точно не нуждаюсь в том, чтобы ты стоял здесь, дышал своим проклятым одеколоном мне в лицо и указывал, как вести следствие.
Он шагнул к Блейзу, сократив расстояние до опасного — того, на котором мужчины либо дерутся, либо избегают смотреть в глаза.
— Касаемо того, что Драко убил Нарциссу, — Гарри почти выплюнул это имя, словно оно горчило на языке, — это полнейший бред. И не потому, что я его оправдываю. А потому, что я — в отличие от некоторых, кто привык делать скоропалительные выводы, попивая огневиски в аристократических гостиных — умею отличать факты от домыслов. Домовики, которые не помнят себя от горя, сказали достаточно: двое чужаков, конфликт на почве отказа, мгновенная смерть. Никаких следов Аппарации, никаких ритуалов чистокровных. Чистое, холодное, профессиональное убийство. — Гарри сделал шаг назад и развернулся к столу, давая понять, что аудиенция окончена. — А теперь, Забини, у тебя есть два варианта. Первый: ты выходишь за эту дверь, берёшь свой значок аврора, едешь в Уилтшир и начинаешь отрабатывать своё чёртово жалованье. Второй: ты идёшь к Кингсли, пишешь заявление о переводе в отдел по связям с маггловскими артефактами, и я больше никогда не вижу твоего самодовольного лица в моём кабинете. Выбирай. Быстро.
Блейз молчал несколько долгих секунд. Его ноздри едва заметно раздувались, скулы играли желваками. Но когда он заговорил, в голосе не осталось и тени прежней насмешки — только сухой, усталый профессионализм.
— Я буду в Уилтшире через час. Пришли Дарри ко мне — если, конечно, домовик согласится говорить с кем-то, кто носит не твою фамилию.
Гарри не обернулся. Он снова смотрел в окно, на серое небо, и рассеянно искал в кармане мантию за новой сигаретой.
— Дарри будет ждать тебя у входных ворот. Не заставляй его нервничать. Он и так потерял больше, чем ты когда-либо имел.
Тяжелые шаги Забини прозвучали гулко по паркету. Дверь закрылась без единого звука — с непривычной для Блейза осторожностью. Когда шум затих, Гарри наконец выдохнул, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. В голове снова и снова прокручивалось лицо той, которая когда-то его спасла от смерти. И теперь кто-то пришёл и вырвал её жизнь так же безжалостно, как вырывают страницу из старого гроссбуха.
***
Астория и Дафна сидели в малой гостиной поместья Ноттов — той, где не бывали посторонние, а пахло сушёной лавандой и старыми книгами. Камин горел ровно, без треска, будто даже огонь здесь вёл себя прилично. На низком столике между ними дымился фарфоровый чайник, тарелка с печеньем и два крошечных пирожных — лимонных, с безе, которые Дафна привезла из магловской кондитерской в Эдинбурге. Астория разливала чай тонкой струйкой, не торопясь, следя, чтобы ни одна капля не упала на блюдце. Дафна наблюдала за её руками — длинные пальцы, безупречный маникюр, ни одного лишнего движения. — Ты так и не сказала, зачем позвала, — сказала Дафна, принимая чашку. — Чтобы поговорить, — Астория откинулась на спинку дивана, поджав под себя ноги. На ней был мягкий кашемировый свитер — подарок Тео, — и Дафна заметила, как сестра время от времени проводит пальцами по его рукаву, будто проверяя, что он всё ещё здесь. — О Гермионе, — кивнула Дафна. — Только не делай вид, что это не так. Астория вздохнула. Сделала глоток чая. Поставила чашку. — Мне жаль её, — сказала она тихо. — Очень жаль. Каждый раз, когда я думаю о том, что она сейчас там, с ним… одна… я не могу спать. — Она не одна, — поправила Дафна. — Она с Малфоем. Это хуже. — Я знаю. — Астория провела ладонью по лбу. — Но дело не в этом. Я просто вспоминаю её в школе. Такая живая. Такая громкая. Вечно с поднятой рукой. А теперь… Тео говорит, она написала ему перед побегом. Всего одно предложение: «Прости, что не смогла быть другой». Ты представляешь? Она извиняется. За то, что её сломали. Дафна молчала. Смотрела в огонь, где угли медленно превращались в пепел. — Она не вернётся, — сказала она наконец. — Даже если Малфой умрёт. Даже если её спасут. Та Гермиона, которую мы знали, умерла четыре года назад в том подвале. — Не говори так, — Астория поморщилась. — Правда? — Дафна повернулась к сестре. — Ты хочешь, чтобы я врала? Что с ней всё будет хорошо? Что она вернётся в Лондон и они с Роном купят дом с садом? Рон, кстати, пропал уже как неделя. Джинни мне вчера писала, она обеспокоена. — Мерлин, — выдохнула Астория. — Ты думаешь… — Я думаю, что не хочу думать, — перебила Дафна. — Давай сменим тему. Пожалуйста. Некоторое время они пили чай молча. Где-то в доме скрипнула половица — наверное, Тео вернулся с прогулки, но в гостиную не зашёл, оставив сестёр наедине. Астория отставила чашку и посмотрела на Дафну долгим, изучающим взглядом. — Хорошо, — сказала она. — Тогда скажи мне: ты думала о том, чтобы снова сойтись с Блейзом? Дафна поперхнулась чаем. — Что? — она вытерла губы салфеткой, не веря своим ушам. — Ты с ума сошла? — Я серьёзно. — Астория подалась вперёд. В её глазах не было насмешки — только искреннее любопытство. — Вы встречались почти два года. Вы хорошо смотрелись вместе. А теперь, когда Панси ушла, когда он снова один… — Нет, — голос Дафны стал холодным, как лёд на окнах. — Нет, нет и нет. — Почему такая категоричность? — не отступала Астория. Дафна поставила чашку на блюдце с таким звоном, что пирожные подпрыгнули на тарелке. Её глаза потемнели. — Астория, этот человек подлый. — Она произнесла это медленно, чеканя каждое слово. — Он ублажался с Панси, пока я выбирала свадебное платье. В комнате стало очень тихо. Камин, кажется, притих из уважения. — Ты не знала? — тихо спросила Астория. — Знала, — усмехнулась Дафна, и в этой усмешке было столько горечи, что можно было отравить колодец. — Я зашла раньше времени. Хотела показать ему кружево. А он… она была на нём сверху. В моём будущем кабинете. На моём столе. — Дафна… — Не надо меня жалеть. — Дафна подняла руку, останавливая сестру. — Я справилась. Я вышла замуж за хорошего человека. Не за Блейза. И никогда, слышишь? Никогда я не вернусь к этому лицемерному, трусливому, лживому… Она не договорила. Голос сорвался. Астория молча взяла её за руку. С минуту они сидели так — сестры, две женщины, которые видели слишком много, чтобы верить в сказки. — Прости, — сказала Астория. — Я не хотела бередить старые раны. — Уже не старые, — Дафна вытерла глаза — зло, быстро, будто слёзы были оскорблением. — Они просто не заживают. Я ненавижу его, Астория. Не за то, что он предал меня. А за то, что он сделал это в день, когда я выбирала платье. Он мог выбрать любой другой день. Но он выбрал этот. Астория сжала её руку крепче. — Я больше никогда не произнесу его имя при тебе, — сказала она. — Произноси, — Дафна криво усмехнулась. — Пусть знает, что я о нём думаю. Где-нибудь в мире. На краю света. Пусть ему будет стыдно. — Ему и так стыдно, — тихо сказала Астория. — Поделом, — отрезала Дафна, но в её голосе что-то дрогнуло. — Поделом, Астория. Они допили чай в тишине. Пирожные так и остались лежать нетронутыми. За окном падал снег — мелкий, колючий, похожий на битое стекло. Когда Дафна ушла — поцеловала сестру в щёку, накинула мантию и аппарировала с заднего крыльца, — Астория долго сидела у камина одна. Потом взяла телефон и написала Тео: «Никогда не оставляй меня. Пожалуйста». Через минуту пришёл ответ: «Только через мой труп». Она улыбнулась и выключила свет. Снег за окном всё падал.***
Ресторан назывался «Ноктюрн». Магловский, но с такой тщательно выстроенной атмосферой декаданса, что любой чистокровный аристократ чувствовал бы себя здесь как дома. Тяжёлые бархатные портьеры цвета запёкшейся крови скрывали окна от глаз прохожих. Стены из тёмного дерева, покрытые паутиной трещин, помнили, наверное, ещё викторианскую эпоху. Свечи в старинных подсвечниках оплывали жёлтым воском, и их свет, дрожащий и неверный, выхватывал из полумрака лишь силуэты — очертания плеч, блеск вилок, край белой салфетки на коленях. Воздух был тяжёлым. Пахло старой кожей, дорогим табаком, жасмином из духов дамы за соседним столиком и чем-то ещё — тем особым запахом, который рождается только в местах, где люди говорят шёпотом о том, о чём вслух говорить не принято. Официанты двигались бесшумно, как призраки. Никто не включал музыку. Звуки — звон бокалов, приглушённый смех, шорох одежды — впитывались в портьеры, как кровь в песок. Теодор Нотт и Блейз Забини сидели в дальнем углу, за столиком, который невозможно было разглядеть ни от входа, ни от кухни. Только стена за спиной и пустота перед глазами. Идеальное место для разговоров, которые не предназначены для чужих ушей. Перед каждым стоял бокал с красным вином — выдержанным, терпким, с нотками вишни и горечи. Блейз заказал мясо — прожарку средней, с кровью. Теодор — рыбу, которую почти не трогал. Он просто водил вилкой по тарелке, рисуя невидимые знаки. Они не разговаривали первые пятнадцать минут. Каждый ждал, когда другой начнёт. Свеча между ними почти догорела. Фитиль коптил, оставляя чёрный след на подсвечнике. — Ты хотел поговорить о Малфое, — сказал наконец Блейз, отрезая кусок мяса. Сок выступил на тарелке. — Так говори. Теодор поднял глаза. В полумраке его лицо казалось выточенным из мрамора — бледное, острое, с глазами, которые видели слишком много. — Я хочу поговорить не о Малфое, — медленно сказал он. — Я хочу поговорить о тебе, Блейз. Тишина за их столиком стала плотной, как смола. Официант прошелестел мимо, не поднимая глаз. — Что ты хочешь услышать? — Блейз пожал плечами, делая вид, что его забавляет разговор. Но вилка в его руке замерла. — Правду, — Теодор отодвинул тарелку. Она глухо стукнула о деревянную столешницу. — Ту самую правду, которую ты прячешь за своей красивой улыбкой и дорогими костюмами. — Я всегда говорю правду. — Лжёшь. — Голос Теодора был тихим, но в этой тишине он звучал как удар хлыста. — Ты лгал всё время. И сейчас лжёшь. И знаешь что? Самое страшное — ты даже сам себе лжёшь. Ты искренне веришь в то, что ты хороший. Что ты на правильной стороне. Блейз поставил бокал. Слишком резко — вино плеснуло на скатерть, оставляя тёмное пятно, похожее на засохшую кровь. — Не понимаю, о чём ты. — О том, — Теодор подался вперёд, и его лицо оказалось в опасной близости от лица Блейза, — что ты знал. Ты знал о плане Малфоя. А ты. Знал. — Знал что? — Не играй со мной. — В голосе Теодора появилось что-то новое — холодное, ядовитое, как жало скорпиона. Он не кричал. Он говорил тише, чем шепотом, но каждое слово впивалось под кожу. — Ты знал, что Малфой собирается похитить Грейнджер. Ты знал это за неделю до того, как всё случилось. Может быть, за две. Ты видел его карты. Ты слышал его разговоры. Ты сидел в одной гостиной и кивал, когда он рассказывал о ритуале, о крови, о том, как сделает её своей навсегда. Блейз побелел. Даже в дрожащем свете свечи было видно, как кровь отхлынула от его лица. — Это не так. — Это так. — Теодор улыбнулся. Улыбка была страшной — не злой, а какой-то мёртвой, будто он улыбался не губами, а тем, что осталось от его души после всех этих лет. — Ты не побежал к Поттеру. Ты не побежал к Уизли. Ты не пошёл к профессору Снейпу, который тогда ещё был жив и мог всё остановить. Ты не пошёл даже к Мангалу — своему декану, человеку, которому доверял. Ты сидел и ждал. Ты смотрел, как Малфой готовится уничтожить жизнь Грейнджер, и молчал. — Я не думал, что он сделает это всерьёз, — выдохнул Блейз. Его голос сорвался. — Не думал?! — Теодор впервые повысил голос. Соседний столик замер. Дама с духами жасмина перестала жевать, уставившись в свою тарелку. — Драко Малфой — психопат, Блейз. Ты знал это с первого курса. Все знали. Но ты сидел и смотрел, потому что тебе было удобно. Потому что дружить с Малфоем — выгодно. Потому что его отец — в попечительском совете. Потому что если бы ты пошёл к Поттеру, ты бы потерял всё. Статус. Репутацию. Связи. — Ты не прав. — Прав. — Теодор откинулся на спинку стула, и его голос снова стал тихим. Таким тихим, что Блейзу пришлось прислушиваться. Но от этого он стал только страшнее. — Ты лицемер, Забини. Ты строишь из себя важного — охотишься, ищешь, переживаешь. Ты носишься с этой своей книгой «Кровные узы», притворяешься героем. Но на самом деле ты просто хочешь успокоить свою совесть. Ты не хочешь спасти Панси. Ты хочешь не чувствовать себя виноватым. — Я… — Закрой рот, — перебил Теодор. — Дай мне закончить. Блейз замолчал. Он сидел, вцепившись пальцами в край стола, и смотрел на Теодора с таким выражением, будто тот вонзил ему нож в грудь и теперь медленно поворачивал лезвие. — Ты знал, — продолжил Теодор. — Ты знал и ничего не сделал. И сейчас ты не имеешь никакого морального права осуждать Малфоя. Потому что он — убийца. Но ты — соучастник. Ты смотрел, как он готовится уничтожить человека, и молчал. Грейнджер провела в подвале четыре дня. Четыре дня, Блейз. Ты можешь себе представить, что с ней там делали? — Не надо, — прошептал Блейз. — Она до сих пор не может спать без кошмаров. Она до сих пор вздрагивает, когда кто-то прикасается к её шее. Малфой сломал её. А ты? Ты смотрел на это со стороны и думал: «Моё дело — сторона». Теодор взял свой бокал, поднёс к губам, но не отпил. Просто смотрел сквозь красное стекло на искажённое лицо Блейза. — И теперь ты строишь из себя героя. Приходишь к Дафне, просишь книгу. Спасаешь Панси. Благородно. — Он поставил бокал на стол с глухим стуком. — Ты не герой, Блейз. Ты трус. Самый обыкновенный трус, который надел маску храбреца, потому что ему стало стыдно. Блейз долго молчал. Он смотрел на свою тарелку — на мясо, которое уже остыло, на кровь, застывшую розовыми лужицами вокруг кусков. Его пальцы дрожали. Свеча почти догорела — остался только жалкий огонёк, который бросал на лицо Блейза красные блики, делая его похожим на мертвеца. — Ты прав, — сказал он наконец. Голос был чужим — севшим, сломанным. — Ты прав, Тео. Я знал. Я знал всё. Я слышал, как он говорил о ритуале. Я видел карту с пометками. Я знал, где он собирается её держать. — И что ты сделал? — Теодор не смотрел на него. Он смотрел на огонь свечи, который умирал у них на глазах. — Ничего. — Блейз выдохнул, и этот выдох был похож на всхлип. — Я сказал себе: «Это не моё дело». Я сказал себе: «Она грязнокровка, а он Малфой, никто не поверит». Я сказал себе: «Я ничего не видел, я ничего не слышал». Но я всё видел. И я всё слышал. И я ничего не сделал. — Почему? — спросил Теодор. — Потому что...***
Гарри Поттер никогда не считал себя домашним человеком. Он вырос в чулане, где единственным инструментом была вешалка для одежды (и то сломанная), а в палатке во время войны они с Роном и Гермионой чинили палатки заклинаниями, а не молотками. Но теперь у него был дом. Настоящий. С садом, с верандой, с краном на кухне, который почему-то тек каждую неделю. — Я уверен, ты делаешь это специально, — пробормотал он, стоя на коленях перед тумбочкой. Голова была засунута под раковину так глубоко, что голос звучал глухо и обиженно. Рубашку он снял ещё десять минут назад — мешала. Остался в одной майке-алкоголичке, на которой когда-то были написаны «Гриффиндор» и золотой лев, а теперь остались только выцветшие буквы «рид» и намёк на хвост. Джинни подарила эту майку на втором курсе. Он отказывался её выбрасывать. Разводной ключ — он даже не знал, как правильно называется эта железяка, — никак не хотел цепляться за гайку. Отвёртка (тоже непонятно какая) валялась рядом. Инструкция на магловском была бесполезна: «Вставьте резиновую прокладку в паз и затяните контргайку». Какая контргайка, Мерлин?! — Ты там живой? — раздался голос Джинни. Гарри вытащил голову из-под тумбочки, потирая лоб, которым только что заехал по трубе. — Живой, — буркнул он. — Но если этот кран не перестанет течь, я заколдую его к чёртовой матери, и плевать на Статут о Секретности. Джинни стояла за его спиной. Он не слышал, как она вошла — слишком сосредоточен был на враждебных отношениях с водопроводом. Но теперь, когда он сидел на полу, растрёпанный, с грязными руками и влажными от пота волосами, он почувствовал её присутствие так же явно, как чувствовал приближение грозы. Она стояла, прислонившись бедром к косяку, и кусала губу. Гарри замер. Он знал этот взгляд. Этот взгляд означал, что сейчас начнутся проблемы. Красивые, рыжие, очень приятные проблемы. — Гарри, — сказала она. Голос был низким, чуть хрипловатым, таким, каким она говорила, только когда хотела чего-то. — Что, Джинни? — Ты… — она замолчала, будто подбирая слова, и провела языком по нижней губе. — Ты такой сексуальный, когда что-то чинишь. Гарри посмотрел на свои руки — в смазке и какой-то ржавчине. На майку — в пятнах воды из крана. На волосы — торчат во все стороны, потому что он запускал их в них, когда злился на проклятую гайку. — Серьёзно? — он не поверил своим ушам. — Абсолютно, — Джинни не двигалась с места, но её глаза уже прошлись по его плечам, по ключицам, по тому месту на шее, где билась жилка. — Мужчина с инструментами — это… это как ты с палочкой, только лучше. — Потому что я в майке? — Потому что ты без палочки. — Она усмехнулась и поправила выбившуюся прядь волос за ухом. — Ты такой… земной. Настоящий. Не Избранный, который спасает мир. А мой муж, который ругается с краном и натирает лоб грязными пальцами. Гарри медленно поднялся. Колени затекли. Спина хрустнула. Он вытер руки о старое полотенце, висевшее на краю раковины, и сделал шаг к ней. Джинни не отступила. Наоборот — выпрямилась, чуть вскинула подбородок, вызывая. — А теперь понял, — сказал Гарри, и в его зелёных глазах загорелся тот самый опасный огонь, который Джинни всегда обожала. — Это ты специально ломаешь кран. Чтобы я разделся и ползал по полу с ключом, как придурок. — Как очень привлекательный придурок, — поправила она, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Да. Это был план. — А если бы я его не починил? — Ты бы вызвал мастера. Я бы смотрела, как он чинит. — Она пожала плечами с невинным видом, который совершенно не сочетался с блеском в её карих глазах. — Но он не такой красивый, как ты. Так что это был компромисс. — Компромисс, — повторил Гарри, качая головой. — Ты ломаешь кран, чтобы посмотреть, как я раздетый ползаю по полу, и называешь это компромиссом. — Абсолютно. Он сделал ещё шаг. Теперь они стояли так близко, что он чувствовал запах её шампуня — что-то цветочное, с нотками ванили. Её дыхание касалось его подбородка. — Ты невыносима, — сказал он. — Ты меня бесишь, — ответила она. И оба улыбнулись — той самой улыбкой, которая значила: «Я люблю тебя, идиот». — Закончил? — спросила она, кивнув на кран. — Кажется, да. Только если ты снова ничего не сломаешь. — Ничего не обещаю. Гарри опустил взгляд на её губы — чуть припухшие, потому что она их кусала, пока смотрела на него. Потом на шею — бледную, с веснушками, рассыпанными по ключицам, как золотые монетки. Потом ниже — на грудь, вздымающуюся чуть чаще обычного. — Ты знаешь, что я сейчас сделаю? — спросил он. — Догадываюсь, — прошептала Джинни. Он не стал тянуть. Одним движением — сильным, но бережным — он подхватил её под бёдра и поднял. Джинни ахнула от неожиданности, но тут же обхватила его ногами за талию, а руками — за шею. — Не урони, — выдохнула она. — Никогда. Он усадил её на край кухонного стола — того самого, за которым они завтракали по утрам и за которым Джеймс рисовал драконов цветными карандашами. Сейчас стол был пуст. То есть не совсем — на нём осталась газета и кружка с недопитым чаем. Гарри смахнул их одним лёгким движением, не глядя. Кружка звякнула об пол — спасибо, не разбилась. — Мистер Поттер, — Джинни склонила голову набок, и её рыжие волосы упали на плечо, пахнущие летом и чем-то сладким. — Вы только что разгадали мой план. — Какой план? — Заманить вас в ловушку. — Она провела пальцами по его груди, по майке, которая всё ещё была на нём, но уже не мешала — скорее, дразнила. — Вы в моей власти. — И что вы со мной сделаете, миссис Поттер? — Всё, — сказала она, притягивая его за майку к себе. — Совсем всё. Он поцеловал её. Нежно сначала — только губами, почти не касаясь. Так, будто пробовал на вкус. Она пахла ромашкой и утренним кофе. Её губы были мягкими, податливыми, но в том, как она ответила — чуть требовательнее, чуть глубже, — чувствовалась сила, которая всегда в ней жила. Гарри углубил поцелуй. Его руки скользнули под её свитер — мериносовую шерсть, которую она связала сама прошлой зимой, — и коснулись горячей кожи на пояснице. Джинни выгнулась навстречу, и стол под ними жалобно скрипнул. — Надёжный? — спросил Гарри, отрываясь от её губ. — Дуб, — выдохнула она. — Выдержит любого Поттера. — Даже такого? — Даже такого. Он стянул с неё свитер — через голову, аккуратно, чтобы не сбить резинку для волос, которую она любила. Под свитером оказалась тонкая майка на бретельках, сквозь которую просвечивала кожа — бледная, с россыпью веснушек на плечах. — Ты красивая, — сказал он, и это было не комплиментом — просто фактом, который он повторял каждый день, но который никогда не переставал быть правдой. — Я знаю, — ответила она, запуская пальцы в его чёрные, мокрые от пота волосы. — Но повтори. — Ты красивая, — он поцеловал её в ключицу. — Самая красивая. — В плечо. — На всём свете. — В шею, почувствовав, как бьётся её пульс — быстро, как у птицы. Она откинула голову назад, подставляясь его поцелуям, и тихо засмеялась — счастливым, расслабленным смехом, который он любил больше всего на свете. — Ты идиот, — прошептала она. — Твой идиот. — Точно. Он поднял голову и посмотрел на неё. Растрёпанную, раскрасневшуюся, с блестящими глазами. Она была прекрасна — не той холодной, статуарной красотой Нарциссы Малфой, а живой, настоящей, рыжей и веснушчатой. Его женой. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — она провела большим пальцем по его нижней губе. — Я тоже. Безумно. До тошноты. До потери пульса. — Поэтесса. — Учительница. Он снова поцеловал её, и на этот раз в поцелуе не было нежности — была жадность, была тоска по ней, по её телу, по её дыханию. Она отвечала тем же — её пальцы вцепились в его майку, стягивая её через голову, и Гарри на секунду ослеп от темноты и запаха ткани, а когда открыл глаза — она уже смотрела на него сверху вниз, полураздетая, сидящая на столе, и в её взгляде было всё. Желание. Уверенность. Любовь. — Мистер Поттер, — сказала она, и голос её опустился на октаву, стал низким, чуть хриплым от возбуждения. — Вы слишком долго чинили этот кран. — А что, были другие планы? — Были, — она провела ногтем по его груди, от ключицы до пупка, оставляя розовую полоску. — Но теперь я передумала. Теперь я хочу, чтобы вы… — она наклонилась к его уху, и её губы коснулись мочки, — …починили меня. Гарри усмехнулся, чувствуя, как внутри всё загорается. — С большим удовольствием, миссис Поттер. Он вошёл в неё медленно — так медленно, что Джинни выгнулась дугой, вцепившись ногтями ему в плечи. — Гарри, — простонала она. — Что? — спросил он, замирая. — Не останавливайся. И он не остановился. Они двигались в такт — слаженно, как в танце, который знали наизусть, но который каждый раз был новым. Стол скрипел, где-то наверху, в детской, Джеймс спал, утомившись после дня беготни, и дом наполнился другими звуками — шёпотом, сбитым дыханием, тихими вскриками, которые они прятали в поцелуях. Она кончила первой — сжалась вокруг него, запрокинув голову так, что волосы упали на стол, и замерла, дрожа всем телом. Гарри последовал за ней, уткнувшись лицом в её шею, и тихо зарычал от удовольствия. Потом они сидели на том же столе — оба голые, оба уставшие, оба мокрые от пота. Джинни куталась в его майку, которую он всё-таки снял, а он — в кухонное полотенце, потому что больше ничего не было под рукой. — Кран, кажется, больше не течёт, — сказал Гарри, кивнув на раковину. — Хорошо, — Джинни положила голову ему на плечо. — А то завтра пришлось бы ломать унитаз. — Джинни! — Шучу, — она поцеловала его в щёку. — Или нет? Он засмеялся — громко, свободно, как смеялся только с ней. — Ты чудовище. — Твоё чудовище. Он обнял её крепче и поцеловал в макушку. Рон сидел на полу посреди разбросанных писем. Бутылка огневиски стояла рядом — наполовину пустая. Он взял её, сделал глоток, не отрывая глаз от дневника на коленях. Перевернул страницу. Ещё одну. Глаза скользили по строчкам, но он не читал — он впитывал каждое слово, как губка впитывает кровь. «Я не люблю его. Я не могу его любить. Но без его писем я задыхаюсь». Рон закрыл дневник. Открыл снова. Перечитал ту же фразу. Отставил бутылку. Взял стопку писем Малфоя — самую старую, где чернила выцвели до серого. Развернул дрожащими пальцами. «Ты снишься мне каждую ночь. Не та, что в подвале. Та, что смеялась в библиотеке, когда я украл твой пергамент». Рон смял письмо в кулак. Разжал. Расправил на колене — слишком тщательно, слишком аккуратно для пьяного человека. Потом встал. Пошатнулся. Ухватился за край шкафа, чтобы не упасть. Посмотрел на кровать — их кровать, где Гермиона спала с ним четыре года, а снился ей Малфой. Рон подошёл к кровати. Опустился на край. Провёл ладонью по простыне — холодной, пустой. Вернулся к письмам. Сгрёб их в охапку — все тридцать, от самых старых до самых новых, с последней датой за неделю до побега. Прижал к груди. Постоял так. Потом разжал руки, и письма упали обратно на пол — веером, как осенние листья. Рон опустился на колени. Начал собирать их снова — одно за другим, складывая стопкой, разглаживая уголки, будто это были не письма его жены к насильнику, а святыня. Когда стопка стала ровной, он перевязал её бечёвкой — той самой, которой Гермиона перевязывала коробку. Взял дневник. Полистал последние страницы. «Сегодня он написал, что мечтает о нашем ребёнке. Чёрные волосы, мои глаза. Я плакала два часа. Рон спросил, что случилось. Я сказала, что у меня месячные. Он поверил. Я — чудовище». Рон закрыл дневник. Положил его сверху на стопку писем. Потом достал палочку. Направил на коробку. Кончик палочки засветился красным — сожжёт. Сотрёт в пыль. Заставит себя забыть. Не смог. Опустил палочку. Спрятал обратно в карман. Взял бутылку. Сделал три больших глотка подряд, не отрываясь, пока огневиски не потекла по подбородку, по шее, за ворот рубашки. Поставил бутылку на пол. Слишком резко — она опрокинулась, остатки жидкости растеклись по паркету, смешиваясь с пылью. Рон не обратил внимания. Встал. Подошёл к окну. Прижался лбом к холодному стеклу. На улице было темно — ни фонарей, ни звёзд, только мутная чернота, в которой тонул весь мир. Повернулся. Посмотрел на коробку. Сделал шаг к ней. Остановился. Развернулся и пошёл на кухню. Вернулся с зажигалкой — магловской, дешёвой, которую купил в киоске, когда сломался его волшебный нож. Щёлкнул раз, второй. Огонёк загорелся — маленький, жёлтый, дрожащий на сквозняке. Рон опустился на колени перед коробкой. Поднёс зажигалку к краю стопки писем. Замер. Пламя лизало самый верхний конверт, чернила начинали темнеть, края бумаги скручиваться. Он отдернул руку. Задул огонь. Сел на пол. Обхватил коробку руками. Прижался щекой к её шершавому боку. Закрыл глаза. Спать. Ему хотелось только спать. Чтобы не видеть. Не знать. Не помнить. Он не лёг в кровать. Не ушёл на диван. Так и заснул на полу, в обнимку с коробкой, в которой лежала вся правда о том, что Гермиона никогда не была его. Бутылка валялась рядом — пустая. Огневиски впиталась в паркет, оставляя тёмное пятно, похожее на давно засохшую кровь. Дверь в номер люкс вылетела с петель. Не от стука — от заклинания, которое Блейз Забини наложил с порога, даже не задумываясь. Дерево треснуло, петли взвизгнули, и тяжёлое полотно рухнуло на пол ковром вверх, поднимая облако пыли. — Винчестеры! — заорал Блейз, влетая в комнату. Внутри было темно. Шторы задёрнуты, свет не горел — только тусклый экран телевизора в углу, да красный огонёк на кофе-машине. Пахло потом, порохом и чем-то сладковатым — дымом от трав, которую курили охотники, чтобы успокоить нервы. Блейз выхватил палочку. Направил в пустоту. — Выходите! Я знаю, вы здесь! Тишина. Потом — тихий, почти ласковый голос справа: — А вот и наш маленький информатор. Блейз резко развернулся. В кресле у окна сидел Сэм Винчестер. В темноте его фигура казалась огромной — плечи, как перекладина виселицы, руки сложены на груди. Глаза блестели в отблеске экрана — два холодных, ничего не выражающих камня. — Я не информатор, — процедил Блейз. — Я пришёл поговорить. — Поговорить? — Сэм поднялся. Медленно, почти лениво, как зверь, который знает, что жертва никуда не денется. — Ты врываешься в наш номер в час ночи, выносишь дверь и хочешь поговорить? — Вы охотитесь на невиновных, — Блейз сделал шаг вперёд, палочка всё ещё была направлена на Сэма. — Панси Паркинсон ничего не сделала. Она просто... — Просто помогла сбежать преступнику, — закончил за него Дин. Он вышел из ванной — без рубашки, с полотенцем на плече, но с револьвером в руке, направленным Блейзу в грудь. — Просто укрывала беглого насильника и его жертву. Просто обвела вокруг пальца всё Министерство магии. «Ничего не сделала», да? Блейз переводил взгляд с одного брата на другого. Палочка дрожала в его руке. — Я требую, чтобы вы прекратили. Невинные люди не должны страдать. — Требуешь? — Сэм усмехнулся. Усмешка не коснулась глаз. — Ты? Крыса, которая сидела и молчала четыре года назад, когда твой дружок Малфой готовил похищение? Блейз побледнел. Но не опустил палочку. — Это другое. — Это то же самое, Забини. — Сэм сделал шаг. Ещё один. Блейз отступил — невольно, чисто инстинктивно. — Ты знал. Ты знал и молчал. А теперь пришёл к нам и требуешь? У тебя нет права требовать. У тебя нет права даже просить. — Я... — Ты никто, — перебил Сэм. Голос его стал жёстким, как сталь. — Ты — подосланная крыса. Бегаешь от одних к другим, пытаешься успокоить свою гнилую совесть. Но ты забыл одну маленькую деталь. Он двинулся. Быстрее, чем Блейз успел среагировать. Сэм перехватил его руку с палочкой, вывернул — хрустнуло запястье, Блейз вскрикнул, — и прижал его к стене. Лицом к штукатурке. Рука — за спину, так сильно, что плечо чуть не вылетело из сустава. — Деталь такую, — прошептал Сэм ему на ухо, и его дыхание было горячим, как из пасти дракона. — Крыс давят. Блейз дёрнулся. Бесполезно. Сэм держал его, как щенка — одна рука на шее, другая на вывернутом запястье, и вырваться было невозможно. — Отпусти, — прохрипел Блейз. — Сначала выслушай, — Сэм надавил сильнее, и Блейз услышал, как хрустнули позвонки. — Ты не герой, Забини. Ты трус, который вовремя не выбрал сторону. Ты пришёл к нам не спасать Панси. Ты пришёл спасти себя. От чувства вины. От совести. От правды. — Неправда, — выдохнул Блейз. — Правда, — спокойно сказал Дин. Он так и стоял с револьвером, не опуская, но и не целясь. Просто держал наготове. Как напоминание. — Ты знаешь, что Грейнджер провела в подвале больше недели? Знаешь, что Малфой делал с ней? Ты знал, что он готовит, и не сказал ни слова. — Я был ребёнком... — Грейнджер была ребёнком, — отрезал Сэм. Он отпустил Блейза так резко, что тот упал на колени, хватаясь за вывихнутую руку. — И ей было больнее, чем тебе сейчас. Намного больнее. Блейз стоял на коленях на разбитой двери, тяжело дыша. Палочка валялась в метре от него — он не мог до неё дотянуться. Нога болела. Запястье опухало. Во рту был привкус крови — он прикусил губу, когда ударился о стену. Сэм навис над ним. Огромный, чёрный на фоне бледного света. — Забини, — сказал он, и голос его был тихим, спокойным, почти ласковым. Но в этом спокойствии было что-то страшное. — Не забывай, ты — подосланная крыса. Ты пришёл к нам не потому, что мы тебе нужны. Ты пришёл, потому что не можешь спать по ночам. Потому что каждую ночь видишь лицо Грейнджер, которая смотрит на тебя из подвала. Потому что знаешь — ты мог остановить это. И не остановил. Блейз поднял голову. Его глаза были мокрыми — не то от боли, не то от слёз. — Я пытаюсь исправить... — Поздно, — Сэм пнул палочку — она отлетела к стене, стукнулась о плинтус. — Грейнджер сломана. Малфой — беглец. Паркинсон — соучастница. А ты? Ты сидишь на коленях в нашей комнате и ноешь. Он наклонился. Схватил Блейза за волосы — жёстко, дёрнул вверх, заставляя смотреть в глаза. — Единственное, что ты можешь сделать, — Сэм почти касался губами его уха, — это исчезнуть. Пока мы не передумали и не сделали с тобой то же, что сделаем с Малфоем. Он отпустил волосы. Блейз упал лицом в пол. Дин подошёл, наступил ему на руку — ту, которой он пытался подняться. Не сильно, но достаточно, чтобы Блейз замер. — Убирайся, — сказал Дин. — И не появляйся. Следующий раз ты не встанешь. Блейз выполз. Не поднялся — выполз, по-пластунски, волоча вывихнутую руку, ища дверной проём. Кровь капала с разбитой губы на ковёр. Палочку он не взял — не решился. В коридоре, когда дверь за ним захлопнулась, он встал. Прислонился к стене. Закрыл глаза. — Что же я наделал, — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. В номере Винчестеры переглянулись. Сэм вытер руки о джинсы — будто прикасался к чему-то грязному. — Крыса, — повторил он. Дин кивнул. Включил свет. Подошёл к окну, раздвинул шторы. — Надо валить. Он может привести подкрепление. — Он никого не приведёт, — Сэм покачал головой. — Он слишком слаб. Слишком труслив. — Тем более. — Дин проверил револьвер. — Выезжаем через час. За окном отеля падал снег. Блейз сидел в коридоре, прижавшись спиной к стене, и смотрел в потолок. Он был крысой. И это правда. Самая жестокая правда из всех.
