Грешный Валентин

Прошло двенадцать дней с тех пор, как они переступили порог этого дома. Снег сошёл окончательно. Вересковые пустоши за окном больше не походили на кладбище — они ожили, налились той особенной, северной зеленью, которая кажется слишком яркой для этого сурового края. По утрам теперь пели птицы. Глупые, крошечные создания, которым не было никакого дела до войны, которая шла у них за спиной. Драко стоял у плиты и помешивал овсяную кашу. Это само по себе было настолько абсурдным зрелищем, что Гермиона, наблюдавшая за ним со старого продавленного дивана, в который раз подавила улыбку. Малфой. Сын Люциуса Малфоя. В клетчатой рубашке, закатав рукава по локоть, с ложкой в руке и сосредоточенным, почти медитативным выражением лица — будто варил не магловскую кашу, а варил философский камень. — У тебя слишком серьёзное лицо для овсянки, — заметила она. Он не обернулся. — Овсянка не прощает ошибок. Размешаешь недостаточно тщательно — появятся комки. Посолишь слишком рано — станет резиновой. Это наука, Грейнджер. Точная наука. — Овсянка — это наука, — повторила она, уже не сдерживая усмешки. — Ты — зануда. — Ты тоже. Он бросил короткий взгляд через плечо. В уголках губ пряталось то, что можно было назвать улыбкой, если бы он сам себе это признал. Гермиона уже научилась различать: Малфой мог сердиться, мог молчать, мог уходить в себя с головой, но каждое утро он вставал и готовил для неё завтрак. И это было важнее всех слов. Двенадцать дней. За это время они почти не говорили о прошлом. О войне. О подвале. О том, что случилось той ночью, когда он держал её на коленях и плакал, потому что думал, что она умерла. Они вообще старались не говорить о том, что было до. Жили здесь и сейчас. В этой странной, выдутой из тишины реальности, где не было писем, газет, патронусов и криков друзей. Друзей. Она иногда думала о них. О Роне — тяжело, с болью, которая уже не резала, а скорее ныла, как застарелый перелом, который сросся неправильно. О Гарри — с тоской. О Джинни — с благодарностью и чувством вины, которое она не могла до конца вытравить даже здесь, в этом убежище. Но эти мысли приходили и уходили, как облака за окном. А Малфой оставался. Он научился пользоваться магловским чайником. Он чинил протекающую крышу без магии, с таким сосредоточенным зверским выражением лица, что Гермиона впервые за долгое время смеялась искренне — до слёз, до боли в животе. Он перестал просыпаться по ночам с криком. Или почти перестал. Гермиона знала: ему по-прежнему снятся кошмары. Просто теперь он шептал что-то во сне, а не вскакивал с холодным потом и палочкой наготове. Однажды она проснулась от того, что он лежал рядом, широко открыв глаза, и смотрел в потолок. Она не спросила, что случилось. Просто положила ладонь ему на грудь — почувствовала, как колотится сердце, — и ждала. Через полчаса он заснул, вцепившись в её пальцы, как утопающий в спасательный круг. Сегодня утро было другим. Гермиона почувствовала это сразу, как только открыла глаза. В доме было тепло — Драко встал раньше неё и растопил печь. На столе стояли две кружки с чаем и — она не поверила своим глазам — полевые цветы в глиняном кувшине. Маленькие, бледно-голубые, похожие на осколки неба. — Откуда? — спросила она хрипло. Он помолчал. Разлил кашу по тарелкам. — Вышел утром. Росли у заднего крыльца. — Пауза. — Грейнджер, не смотри на меня так. Это просто цветы. Не букет, не конфеты, не... — Я знаю, — сказала она тихо. Она знала. Для Малфоя эти «просто цветы» были больше, чем для другого мужчины кольцо с бриллиантом. Он не умел говорить о чувствах — слова застревали у него в горле, превращались в желчь и сарказм. Но он мог поставить цветы на стол. Мог варить кашу каждое утро. Мог не просыпаться с криком, потому что боялся разбудить её. Они позавтракали молча. Не враждебно — хорошо. Тишина между ними давно перестала быть колючей. Теперь она была тёплой, как одеяло, в которое кутаешься холодным утром. После завтрака Драко ушёл колоть дрова. Гермиона смотрела на него в окно, прихлёбывая остывший чай. Он делал это без магии — специально, чтобы не тратить силы, которые могли понадобиться для защиты. Каждый удар топора был точным, экономичным, почти красивым. Рубашка промокла на спине, волосы прилипли ко лбу. Он изменился за эти дни — осунулся, но приобрёл что-то, чего раньше в нём не было. Покой? Нет. Скорее — цель. Он знал, зачем живёт. И это знание делало его другим. Она встала, чтобы помыть посуду, и вдруг остановилась. Комната слегка качнулась. Сначала она подумала, что просто встала слишком резко — давление, недосып, всё, что угодно. Но через секунду мир снова наклонился, и внизу живота — там, глубоко, — возникло странное, незнакомое ощущение. Не боль. Не тяжесть. Что-то другое. Похожее на мягкую, едва уловимую вибрацию, как будто внутри неё кто-то пиликал на одной ноте, низкой и тихой. Она ухватилась за край стола, дожидаясь, когда головокружение пройдёт. Сердце забилось быстрее. В голове пронеслась сотня мыслей — от «просто устала» до «надо было есть больше мяса», — но одна из них, самая тихая и самая страшная, заставила похолодеть. Нет. Не может быть. За окном топор замолчал. Гермиона подняла глаза как раз в тот момент, когда Драко повернулся к дому. Он стоял посреди двора, в одной руке — топор, в другой — очередное полено, и смотрел прямо на неё. Сквозь окно. Сквозь стекло, запотевшее от тепла и холода. Сквозь разделявшие их двадцать футов. Его лицо было белым. Белее, чем та снежная стена, которой встретила их Шотландия двенадцать дней назад. Он почувствовал это. Она поняла по его глазам — расширенным, тёмным, в которых металась паника, восторг, страх и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Он уронил топор. Полено выпало из рук. Он пошёл к дому — не побежал, не бросился, но в каждом шаге было напряжение, как у зверя, который готовится прыгнуть. Гермиона отступила на шаг от стола. Её ладонь всё ещё сжимала край столешницы, костяшки побелели. Дверь распахнулась. Драко остановился на пороге. Его грудь тяжело вздымалась — он сделал несколько шагов, а дышал так, будто пробежал милю. Взгляд метался по её лицу, по фигуре, по тому месту на животе, которое она инстинктивно прикрыла рукой. — Гермиона, — сказал он. Голос сел, сорвался, прозвучал чужим, каким-то хриплым и ломким, как у подростка. Она не ответила. Она смотрела на него и ждала. Внутри продолжала вибрировать та странная, незнакомая нота. Она становилась громче. Яснее. — Ты… — он сделал шаг в комнату. Ещё один. Руки его дрожали — она видела это даже на расстоянии. — Ты чувствуешь? Скажи, что ты это чувствуешь. — Я не знаю, что это, — ответила она честно. И испугалась собственного голоса. — Нить, — выдохнул он. Подошёл вплотную. Опустился перед ней на колени — прямо на дощатый пол, не глядя, не думая. Его пальцы, холодные и шершавые от топорища, коснулись её живота — лёгко, почти невесомо. — Чистокровные чувствуют. Мы… мы чувствуем нить. Ребёнка. Это магия крови. Как связь. Как… Он не договорил. Глотка перехватило. Гермиона смотрела на его макушку — на светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Он не брился уже три дня, щетина делала его старше и одновременно уязвимее, как будто он сбросил последнюю маску. — Ты уверен? — спросила она. Голос был ровным, а внутри всё дрожало. — Я чувствую, — прошептал он в её живот. — Мерлин, Грейнджер, я чувствую. Это… это моя магия откликается. Я никогда… никогда не чувствовал ничего подобного. Это как будто кто-то зажёг свечу в кромешной тьме. Маленькую. Тёплую. Живую. Его плечи затряслись. Гермиона поняла это не сразу — он не издавал ни звука. Только дрожал, уткнувшись лицом в её свитер, сжимая её талию так, будто боялся, что она исчезнет. — Драко, — она опустила руку ему на голову, провела пальцами по волосам. — Драко, посмотри на меня. Он поднял лицо. На глазах были слёзы — не те, которыми он плакал в первую ночь, когда думал, что она умерла. Другие. Тихие. Светлые. Они текли по щекам, терялись в щетине и падали на её свитер. — Если это правда, — сказал он, и голос его дрожал, но в нём не было страха, — если ты носишь моего ребёнка… я… Он замолчал. Губы сжались в тонкую линию. Он смотрел на неё снизу вверх — так, должно быть, смотрят на святых. — Что ты? — спросила она. — Я не позволю им причинить тебе боль, — выдохнул он. — Никогда. Ни Поттеру. Ни Винчестерам. Ни Министерству. Никому. Я убью любого, кто попытается… даже если это буду я сам. Она не знала, что ответить. Сердце колотилось. Голова кружилась. Внизу живота всё так же вибрировала та странная нить — или ей только казалось? Она опустилась на корточки перед ним, оказавшись на одном уровне. Взяла его лицо в ладони — шершавое, мокрое, горячее. — Ещё ничего не известно, — сказала она твёрдо. — Нужно проверить. Есть магловские тесты. Аптечные. Или… или можно магией, но мы не можем использовать магию. — Я знаю, — он накрыл её ладони своими, переплёл пальцы. — Знаю. Но я чувствую это так же явно, как чувствую тебя. Как чувствую, когда ты просыпаешься по ночам и не можешь уснуть. Как чувствую, когда ты думаешь о Лондоне. — Ты читаешь мои мысли? — испугалась она. — Нет. — Он покачал головой. — Я просто… научился. За эти двенадцать дней я научился читать каждое твоё движение. Каждый вздох. Каждую морщинку на лбу. Потому что ты — всё, что у меня есть. И если теперь есть что-то ещё… Он снова посмотрел на её живот. И в этом взгляде было такое благоговение, что у Гермионы перехватило дыхание. Драко Малфой, который четыре года назад держал её в подвале на цепи. Драко Малфой, который угрожал, унижал, сломал её волю до основания. Он стоял сейчас на коленях перед ней, смотрел на её ещё плоский живот, и в его глазах не было ничего, кроме любви. Не той больной, разрушительной любви, что жгла их четыре года назад. Другой. Тихой. Испуганной. Настоящей. — Я пойду в деревню, — сказала она. — Завтра. Ты останешься здесь. — Нет. — Голос его мгновенно стал жёстким. — Ни за что. — Драко, тебя узнают. — Мне плевать. — А мне нет. — Она сжала его пальцы почти до боли. — Я не хочу, чтобы моего ребенка убили раньше, чем он родится. Если они узнают, что ты рядом… — Они уже знают, — тихо сказал он. — Винчестеры не дураки. Если они не нашли нас до сих пор — значит, Панси хорошо скрыла следы. Но они ищут. Они будут искать до тех пор, пока не найдут. — Тогда давай не будем рисковать зря, — она коснулась пальцами его губ. — Я схожу одна. Это маленькая деревня. Я куплю тест в аптеке, несколько продуктов и вернусь. Никто не обратит внимания на женщину из города. — Если ты не вернёшься… — Значит, я вернусь, — она поцеловала его в лоб. — А ты пока займись тем, что умеешь лучше всего. — Колоть дрова? — усмехнулся он, но усмешка вышла кривой. — Нет. — Она улыбнулась. — Переживать. Это у тебе отлично получается. В доме лесника стало тихо. Только птицы за окном не умолкали, и где-то далеко журчал ручей, который проснулся после снежной зимы. Драко так и сидел на коленях, положив голову ей на плечо, и гладил её живот — нежно, бесконечно осторожно, будто боялся сломать ту самую едва уловимую нить, которую чувствовал в своей магии. Гермиона закрыла глаза. Ребёнок. Ребёнок Драко Малфоя. Ребёнок человека, который был её тюремщиком и её спасением, её кошмаром и её надеждой. Она не знала, радоваться ей или плакать. Поэтому она просто дышала. И слушала, как бьётся сердце Малфоя — часто-часто, как у загнанного зверя. Где-то далеко, в Лондоне, авроры брали след. Винчестеры точили ножи. Рон Уизли пил в одиночестве и читал письма, которые никогда не должен был находить. Но здесь, в этом маленьком доме, время остановилось. Хотя бы на этот день. Хотя бы до тех пор, пока Гермиона не войдёт в аптеку маленькой шотландской деревни и не купит тест, который перевернёт их мир окончательно.

***

Лондон.

Поместье Гринграсс.

Сёстры Гринграсс сидели в зимнем саду — единственном месте в особняке, где Дафна соглашалась проводить время после развода. Стеклянные стены пропускали свет, но не тепло. В мае Лондон был капризен, как старая дева: то солнце, то ледяной ветер с дождём. Сегодня, к счастью, солнце побеждало. — Ты только посмотри, — Дафна кивнула на распустившуюся магнолию за стеклом. — Цветёт. А кажется, ещё вчера ветки были голыми, как моя совесть. — У тебя отличная совесть, — Астория отложила вязание — бесконечный шарф для Тео, который она вязала уже три месяца и который всё никак не заканчивался. — И магнолия цветёт каждый год. Это не чудо. Это биология. — В моей жизни больше нет чудес, — вздохнула Дафна. — Так что пусть хотя бы магнолия будет чудом. Они замолчали. Весна за окном действительно была прекрасна — молодые листья, яркая зелень, птицы, которые свили гнездо под самой крышей. На столике между сёстрами стояли чашки с мятным чаем и тарелка с песочным печеньем, которое Астория испекла сама — неуклюжее, чуть подгоревшее, но домашнее. Дафна взяла печенье, покрутила в пальцах, положила обратно. — Ты слышала что-нибудь о Панси? — спросила она как бы невзначай. Слишком невзначай. Астория на секунду замерла, потом продолжила вязать — одна петля, вторая, третья. — Ничего. С тех пор как Малфой сбежал, она исчезла. Дом Паркинсонов закрыт для всех. Даже домовики не выходят. — Блейз говорил, что пытался до неё достучаться. — Дафна скривилась, когда произнесла это имя. — Не вышло. — Ты всё ещё злишься на него? — Я не злюсь, Астория. — Дафна взяла чашку, сделала глоток. — Я его презираю. Это более продуктивное чувство. Астория не стала спорить. Она тоже когда-то злилась. Но теперь, глядя на то, как Тео каждую ночь просыпается от кошмаров и ищет её руку в темноте, она понимала, что злость — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кому нечего терять. — Я думаю о них каждый день, — призналась Астория тихо. — О Гермионе. Представляю, что она ест, спит ли, болит ли у неё что-нибудь. Драко, наверное, совсем с ума сошёл. Он всегда был… интенсивным. А теперь, когда у него появилась цель… — Он убьёт её, — сказала Дафна жёстко. — Своей любовью. Своей одержимостью. Он убьёт её, как убил Нарциссу. — То есть, — Астория подняла глаза, в них блеснула сталь, — ты тоже веришь, что это он? — Не знаю, во что я верю. — Дафна поставила чашку слишком резко, чай плеснул на блюдце. — Я знаю только, что эта история ничем хорошим не кончится. Кто бы ни убил Нарциссу, они идут по следу. И когда они найдут Драко… Она не договорила. Не нужно было. В зимнем саду стало тихо. Птица под крышей, до этого заливавшаяся трелью, вдруг замолчала. Воздух сгустился. Астория первая почувствовала — что-то изменилось. Магия дома Гринграсс, старая, дремучая, вдруг напряглась, как сторожевой пёс, учуявший чужака. На периферии сознания мелькнуло предупреждение — не угроза, но… уведомление. Кто-то вошёл в поместье. Кто-то, кто имел на это право. — Кто-то здесь, — прошептала Астория, откладывая вязание. Дафна уже поднялась, палочка скользнула в руку из рукава — привычное движение, отточенное за годы войны. Дверь в зимний сад открылась без стука. На пороге стояла Панси Паркинсон. Она изменилась. Так сильно, что в первую секунду сёстры не узнали её. Не та шикарная, вечно недовольная Панси с идеальной укладкой и острым языком, которая ходила по Хогвартсу так, будто весь мир был её личным туалетом. Сейчас это была высокая, слишком худая женщина в чёрном дорожном плаще, из-под которого виднелся простой серый свитер. Волосы — когда-то блестящие, тёмные — были стянуты в небрежный пучок, на лице не было грамма косметики. Под глазами — синяки, как после долгой болезни. Или после многих бессонных ночей. Но глаза остались прежними. Твёрдыми. Насмешливыми. Даже сейчас, стоя на пороге чужого дома, она смотрела так, будто это они были у неё в гостях. — Панси? — голос Дафны сорвался. — Как ты… почему… — Добрый день, — Панси сделала шаг в комнату. Её голос был низким, чуть хриплым, будто она долго молчала. — Простите, что без предупреждения. Ваша домовая магия не пустила бы меня, если бы я не пришла с миром. Но я пришла с миром. И с просьбой. Астория поднялась. Она была ниже Панси, но сейчас в её фигуре чувствовалась такая сила, что казалось — она выше ростом. — Садись, — сказала она просто. И кивнула на свободное кресло. Панси села. Не жеманно, как раньше, не поджимая губы. А тяжело, как будто каждое движение давалось ей с трудом. Она сложила руки на коленях — Дафна заметила, что ногти обломаны, на пальцах — мелкие царапины, как от веток. Или от чего-то острого. — Ты знаешь, где они, — сказала Дафна. Это был не вопрос. Панси подняла на неё глаза. Тёмные, глубокие, как колодцы. — Знаю. — Пауза. — Но я не скажу. — Тогда зачем ты пришла? — спросила Астория. Панси медленно расстегнула плащ. Не сняла — просто расстегнула, словно ей стало жарко. Под плащом, на шее, блеснул кулон — старый, семейный, с гербом Паркинсонов. Астория узнала его. В детстве Панси говорила, что это единственная вещь, которую она заберёт из дома, если всё сгорит. — Я пришла попросить вас оставить их в покое, — сказала Панси. — Всех. Блейза. Гарри. Винчестеров. Авроров. Всех, кто ищет. Остановитесь. — Мы не ищем, — возразила Дафна. — Пока нет. — Панси криво усмехнулась. — Но вы можете помочь тем, кто ищет. Блейз уже приходил ко мне. Вернее, пытался. Дом меня защищает. Но он не отстанет. А если не отстанет, то найдёт способ. И тогда… тогда он умрёт. — Панси, что ты говоришь? — Астория подалась вперёд. — Я говорю правду, — голос Панси стал тише, но твёрже. — Драко — не тот, кем был раньше. Я видела его. За день до побега. Он пришёл ко мне. Проститься. Он был… другим. Не сломанным. Но другим. Он сказал: «Панси, если я выживу — я буду другим человеком. Если нет — значит, так и должно было быть». И он ушёл. С Гермионой. Которая пошла с ним добровольно. — Добровольно? — не поверила Дафна. — После всего, что он сделал? — После всего, что она пережила, — поправила Панси. — Ты когда-нибудь любила, Дафна? По-настоящему? Так, чтобы разум молчал, а тело говорило «да», даже когда голова кричит «нет»? Дафна промолчала. Её лицо окаменело. — Я тоже, — продолжила Панси. — Я думала, что люблю Драко. С первого курса. Я ждала его, строила планы, представляла нашу свадьбу. А потом… потом он встретил Грейнджер. И всё, что было во мне, стало мусором. Я ненавидела её. Проклинала. Желала смерти. Она замолчала. Сжала подлокотники кресла так, что костяшки побелели. — А теперь? — спросила Астория. — А теперь, — Панси выдохнула, и в этом выдохе было что-то похожее на смех, только горький, как полынь, — я хочу, чтобы они были счастливы. Чтобы он выжил. Чтобы она родила здорового ребёнка. Тишина. Тяжёлая, как мокрое одеяло. — Ребёнка? — переспросила Дафна. Панси подняла глаза. В них не было безумия. Только усталость женщины, которая видела слишком много и не могла забыть. — Я чувствую, — сказала она тихо. — Мы, Паркинсоны, тоже кое-что умеем. Пока Драко с ней, пока его магия переплетена с её… я могу это чувствовать. Тонкую нить. Новую жизнь. Она беременна, девочки. Гермиона Грейнджер носит ребёнка Драко Малфоя. И если кто-то их найдёт сейчас… — Они оба умрут, — закончила Астория. Панси кивнула. За окном магнолия роняла лепестки, белые, как снег, которого больше не было. Птица под крышей снова запела — неожиданно громко, пронзительно, будто хотела расколость небо. Дафна опустилась обратно в кресло. Палочка выпала из ослабевших пальцев, покатилась по каменному полу и остановилась у ног Панси. — Что же нам делать? — спросила Дафна. — Ничего, — Панси подняла палочку, протянула обратно. Руки их встретились на секунду — холодные пальцы Панси, тёплые Дафны. — Ничего не делать. Ждать. Молиться неизвестно кому. И верить, что любовь — даже такая — сильнее ненависти. Астория медленно кивнула. Потом встала, подошла к Панси и обняла её — просто, по-человечески, как обнимают тех, кто пришёл с тяжёлым известием и не просит ничего, кроме тишины. Панси не заплакала. Она просто закрыла глаза и уткнулась носом в плечо Астории — той, которую в школе считала «скучной бледной немочью». — Спасибо, что не выгнали, — прошептала она. — Мы сёстры, — сказала Астория. — Не по крови. Но по духу. В зимнем саду цвела магнолия. Весна вступала в свои права. Где-то далеко, в Шотландии, женщина, которая носила под сердцем новую жизнь, готовилась идти в аптеку за тестом. А её спутник колол дрова и молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы она вернулась.