Грешный Валентин

Лондон. Квартира Рона. Рон узнал об этом случайно. Хотя какая к чёрту случайность — он сам искал. Обзванивал всех, кто мог знать. Дафну, которая сбросила вызов после первого же гудка. Тео, который вежливо сказал «ничего не знаю, Рон, правда», и по голосу было слышно — врёт. Джинни, которая плакала в трубку и просила прекратить. Он не прекратил. Он позвонил Панси. Не напрямую — через старый, запылившийся артефакт, который остался от отца. Зеркало связи. Он не знал, сработает ли. Знал только, что Панси Паркинсон — единственная, кто действительно знает, где они. Или хотя бы как их найти. Она не взяла зеркало. Но оставила сообщение. Всего четыре слова, которые Рон переслушивал тридцать семь раз подряд, сидя на полу в своей разгромленной гостиной. «Она беременна. Оставь их». Сначала он не поверил. Рассмеялся — хрипло, страшно, как смеются перед тем, как убить. Потом переслушал ещё раз. Ещё. Потом встал и разбил зеркало об стену. Осколки разлетелись по паркету — в них отражалось его лицо, искажённое, красное, чужое. Он наступил на один осколок, раздавил каблуком в пыль. — Беременна, — прошептал он. — Беременна от него. Слова не укладывались в голове. Живот крутило. В груди горело. Он подошёл к столу, схватил графин с огневиски — пустой. Отшвырнул. Графин разбился, и по стене потекла коричневая жидкость, похожая на старую кровь. — Она носит его ребёнка, — повторил он громче. И заорал. Джинни влетела в квартиру через десять минут — у неё был ключ. Она остановилась на пороге, глядя на погром: стулья перевёрнуты, на стене — следы от огневиски, на полу — осколки стекла и чей-то разбитый портрет. Рон сидел на коленях посреди этого ада и сжимал в руках её старое платье, которое Гермиона забыла год назад. — Рон, — Джинни подошла медленно, как к раненому зверю. — Что случилось? — Она беременна, — сказал он не своим голосом — детским, ломким. — От него. Она носит его ребёнка, Джинни. Джинни побледнела. Села на корточки рядом, взяла его за руку. — Откуда ты знаешь? — Панси сказала. — Он поднял на неё глаза — красные, опухшие, безумные. — Она сказала «оставьте их». Она знает, где они! Она знает и молчит! — Рон, послушай меня… — Нет! — Он отшвырнул платье, вскочил на ноги. — Ты не понимаешь! Он взял её, сломал её, а теперь она носит его ребёнка! Как ты можешь просить меня сидеть сложа руки?! — А что ты предлагаешь?! — Джинни встала, преграждая ему путь к двери. Её голос сорвался на крик. — Пойти и убить их? Убить её? Убить ребёнка, Рон?! — Ребёнок — не мой! — рявкнул он так, что стёкла в шкафу задребезжали. — Этот ребёнок — плод насилия! Это проклятие! — Ты не знаешь, было ли насилие! — Джинни толкнула его в грудь — слабо, он даже не пошатнулся. — Ты не знаешь, что там произошло! Ты не был там! Ты только додумываешь! Питаешь свою боль и называешь это правдой! — А ты защищаешь её? — Рон навис над сестрой. — Ты на стороне насильника? — Я на стороне жизни! — закричала Джинни. — Ребёнок не виноват в том, что произошло! И если ты хоть пальцем его тронешь, Рональд Уизли, я своими руками… — Что? — перебил он. — Что ты сделаешь? Убьёшь меня? Ты не сможешь. Джинни замолчала. В её глазах заблестели слёзы — злые, бессильные. — Я не хочу тебя убивать, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы ты очнулся. Чтобы перестал себя уничтожать. Гермиона ушла. Она сделала свой выбор. Будь он правильным или нет — это её жизнь. А ты… ты разрушаешь свою. Рон смотрел на неё долгую секунду. Потом медленно развернулся, подошёл к стене и с размаху ударил по ней кулаком. Штукатурка треснула, по костяшкам потекла кровь. — Я не могу, — прошептал он. — Не могу смириться. Джинни подошла, обняла его со спины, прижалась щекой к лопаткам. — Я знаю, — сказала она в его рубашку. — Знаю, дурак. Но ты должен попробовать. Он не ответил. Он смотрел на свою разбитую руку и думал о том, что сделает, когда найдёт их.

***

Дом лесника. Четыре месяца спустя. Драко не узнавал себя. Четыре месяца. Сто двадцать два дня. Сто двадцать две ночи, которые он не спал спокойно, потому что каждое утро проверял — дышит ли она. Каждое утро прикасался губами к её животу и шептал что-то бессвязное — молитвы, обещания, глупые сказки, которые рассказывала ему мать, когда он был маленьким. Гермиона изменилась. Живот округлился — не сильно, но заметно. Теперь она ходила медленнее, чаще отдыхала, и каждое движение было осторожным, почти благоговейным. Она стала спокойнее. Мягче. Исчезла та вечная настороженность, которая жила в ней все эти годы. Исчезла или просто спряталась, дав место чему-то новому. Они так и не сходили в деревню за тестом. Не понадобилось. Через три недели после того, как Драко впервые почувствовал нить, Гермиона проснулась утром, взяла его руку, положила на свой живот и сказала: — Я чувствую её. Их. Ребёнка. Тонкую магическую связь, которую он ощущал с первого дня, а она — нет. До этого момента. С того дня он спал с рукой на её животе. Каждую ночь. Не мог иначе. Сейчас была осень. Сентябрь раскрасил Шотландию в рыжий и золотой. Птицы улетали на юг, по утрам стелились туманы, в которых дом лесника стоял, как корабль в белом молоке. Драко нравилась эта тишина. В Лондоне он задыхался — от людей, от шума, от бесконечной лжи. Здесь, вдали от всего, он мог быть тем, кем хотел. Тем, кем учился становиться. Отец. Скоро отец. Мысль пугала его до дрожи в коленях. Он не знал, как воспитывают детей. Не знал, как быть не таким, как Люциус. Как не передать эту проклятую малфоевскую спесь, это чувство превосходства, которое ему вбивали в голову с пелёнок. Но каждое утро, когда он прижимался губами к животу Гермионы и чувствовал, как внутри неё шевелится маленькая жизнь — его жизнь, его кровь, его будущее, — страх отступал. Ненадолго. Но отступал. Сегодня утро было особенно туманным. Драко проснулся первым, как обычно. Долго лежал, глядя на Гермиону — она спала на боку, подогнув колени, обхватив руками живот. Её волосы разметались по подушке — густые, тёмные, с рыжими искрами в лучах рассвета. Он подумал, что никогда не видел ничего прекраснее. Осторожно, чтобы не разбудить, он сполз ниже, устроился на боку напротив неё и прижался щекой к её животу. Ткань старой ночной рубашки была тёплой. Под ней — живая, дышащая, растущая жизнь. — Доброе утро, — прошептал он в округлый бок. — Это снова я. Твой папа. Который понятия не имеет, что делает. Гермиона зашевелилась, но не проснулась. Драко почувствовал, как внутри неё что-то дрогнуло — слабый, едва уловимый толчок. Ребёнок. Их ребёнок. Сердце пропустило удар. — Ты слышишь меня? — спросил он шёпотом. Голос дрожал — он ненавидел эту дрожь, но ничего не мог с собой поделать. — Ты там, внутри. Маленькая. Или маленький. Я пока не знаю. И мне всё равно. Просто… просто будь здоров. Будь сильным. Или сильной. И не слушай, что твоя мама говорит о моём характере. Он замолчал, вслушиваясь в тишину. Потом медленно, нежно, как целуют хрусталь, прижался губами к животу Гермионы. Поцелуй длился долго — секунду, две, пять. Он чувствовал тепло её кожи даже через ткань. Пахло молоком, ромашкой и чем-то сладким — тем особенным запахом, который появился у неё с беременностью. — Драко, — раздался сонный голос над головой. Он поднял глаза. Гермиона смотрела на него — полусонная, растрёпанная, опухшая после сна, но такая красивая, что перехватывало дыхание. — Ты опять разговариваешь с животом, — сказала она. — Я общаюсь с нашим ребёнком, — поправил он, не отрывая губ от её живота. — Это важный процесс. Процесс формирования привязанности. — Этот «важный процесс» происходит каждое утро в шесть часов, когда я хочу спать. — Ты спи, — он поцеловал её живот ещё раз. — Я тихо. — Ты не умеешь тихо. — Умею. Она положила руку ему на голову, запустила пальцы в волосы. Он закрыл глаза, чувствуя, как мир сужается до размеров этого дома, этой кровати, этого живота с маленькой жизнью внутри. — Он толкнулся, — сказал Драко тихо. — Я почувствовал. — Она, — поправила Гермиона. — Откуда ты знаешь? — Интуиция. — У маглов нет интуиции. — У беременных маглов есть. Он поднял голову, улыбнулся — той редкой, неуклюжей улыбкой, которая появлялась на его лице только здесь, только с ней. Гермиона погладила его по щеке, провела большим пальцем по скуле. — Ты изменился, — сказала она. — Надеюсь, в лучшую сторону. — В другую, — она покачала головой. — Не знаю, лучше или хуже. Ты просто… другой. Меньше злости. Больше… — она замялась, подыскивая слово, — нежности. Драко отвернулся. Она видела, как дёрнулся его кадык. — Я не умел раньше, — сказал он тихо. — Меня не учили. Люциус… он считал нежность слабостью. А слабость в нашем доме была смертным приговором. — А теперь? — Теперь у меня есть ты. И ребёнок, который не просил меня быть таким, как Люциус. — Он снова посмотрел на неё. В глазах стояли слёзы — он перестал их стыдиться. — Я не хочу быть как он. Я хочу быть лучше. Хотя бы для этого малыша. Или для этой малышки. Гермиона притянула его к себе, поцеловала в лоб. — У тебя получается, — прошептала она. — Уже получается. Они лежали так долго — обнявшись, соединённые животом, в котором росла новая жизнь. Туман за окном постепенно рассеивался. В доме было тепло — печь, которую Драко научился топить с закрытыми глазами, гудела ровно и убаюкивающе. Он уже почти заснул, когда Гермиона вдруг напряглась. — Драко, — голос её изменился. Сонная нежность исчезла, сменившись чем-то другим — острым, тревожным. — Драко, кто-то здесь. Он открыл глаза. Весь сон слетел в одну секунду. Тело вспомнило все инстинкты сразу — выживание, защита, ярость. Он бесшумно скатился с кровати, нащупал под подушкой палочку — единственную, которую они хранили на случай опасности. — Сиди тихо, — шепнул он. — Не выходи. — Драко… — Не выходи, — повторил он жёстче. Он босиком, в одной рубашке и пижамных штанах вышел в гостиную. Дверь была открыта. Сквозняк нёс с собой запах мокрой листвы и чего-то ещё. Кого-то ещё. Рон стоял на пороге. Он изменился. За четыре месяца поисков он превратился в тень себя прежнего — осунувшийся, небритый, с красными глазами и дрожащими руками. В одной руке — палочка, в другой — нож. Магловский. Охотничий. Драко знал такие. — Уизли, — сказал Драко ровно. Палочка смотрела точно в грудь врага. — Малфой, — голос Рона был низким, хриплым, будто он пил песок вместо воды. — Где она? — Тебя это не касается. — Где моя жена?! — заорал Рон, делая шаг вперёд. — Она не твоя жена, — Драко не двинулся с места. — Она ушла. Сама. И ты это знаешь. — Она не могла уйти сама! — Рон трясся — от холода, от злости, от отчаяния. — Ты её… ты… ты сделал что-то! Зелье! Приворот! Ты сломал ей голову, и она… — Хватит, — холодно сказал Драко. Голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась сила, которую Рон никогда в нём не видел. — Ты пришёл сюда не за правдой. Ты пришёл убивать. — А ты заслужил! Рон взмахнул палочкой. Красный луч с шипением ушёл в потолок — Драко уклонился в последнюю секунду, кувыркнулся через диван и отправил отвесное заклинание в ответ. Рон отразил — шатко, небрежно, но отразил. — Она просыпалась по ночам и плакала! — крикнул Рон, посылая новое проклятие. — Ты знаешь, сколько раз я держал её руки, чтобы она не расцарапала себе лицо? Ты знаешь, сколько раз она шептала твоё имя во сне?! Драко пропустил удар. Защита ослабла на секунду — всего на секунду, но этого хватило. Рон попал в плечо, и Драко отбросило к стене. Голова стукнулась о штукатурку, перед глазами поплыли звёзды. — Я всё это время искал её! — Рон шёл на него, палочка направлена в лицо. — Я не спал, не ел, пил, чтобы забыть! А ты жил здесь, трахал её, сделал ей ребёнка… — Не смей, — Драко поднялся, прижимая руку к плечу. Кровь текла сквозь пальцы, но он почти не чувствовал боли. — Не смей говорить о ней так. — А как мне говорить?! — Рон занёс нож. И в этот момент из спальни вышла Гермиона. Она стояла в дверях — босая, в ночной рубашке, с распущенными волосами. И с огромным, округлившимся животом, который невозможно было не заметить. Рон замер. Палочка дрожала в его руке. Нож блеснул в утреннем свете. — Гермиона, — прошептал он. — Это правда. Ты… ты беременна. — Рон, — её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Уходи. Пожалуйста. Уходи и не возвращайся. — Ты просишь меня уйти? — он не верил своим ушам. — После всего? После того, что я сделал для тебя? — Ты сделал достаточно, — сказала Гермиона. Её рука легла на живот — защитным жестом, инстинктивным. — Теперь уходи. Глаза Рона переместились с её лица на живот. Потом — на руку, которой она прикрывала его. Потом — на Драко, который стоял между ними, готовый принять удар на себя. — Нет, — Рон покачал головой. — Нет, я не уйду. Не оставлю тебя с ним. Не позволю ему… Он рванул вперёд. Не палочку — нож. Целился в Драко, но траектория была опасной — слишком близко к Гермионе, к её животу. Драко не думал. Никогда в жизни он не действовал так быстро. Тело среагировало раньше, чем мозг осознал. Он шагнул вперёд, заслоняя Гермиону, и в ту же секунду палочка выплюнула зелёный луч. Тот самый цвет. Смерть. Рон упал, даже не вскрикнув. Нож выпал из разжатой руки, звякнул о пол и покатился, оставляя кровавый след — не на лезвии, нет, просто на рукоятке была кровь самого Рона, который сжимал его так сильно, что ладонь стёрлась в мясо. Тишина. Гермиона не закричала. Она смотрела на тело Рона — распластанное на полу, с широко открытыми глазами, в которых застыло удивление. Как будто он не верил, что это произошло. До последней секунды не верил. — Гермиона, — Драко опустил палочку. Руки тряслись. Голос был чужим, сломанным. — Гермиона, посмотри на меня. Пожалуйста. Посмотри на меня. Она перевела взгляд с Рона на него. В глазах не было ни страха, ни отвращения. Только пустота. Огромная, зияющая пустота, в которую провалилось всё — годы дружбы, помолвка, надежды, которые так и не сбылись. — Он хотел убить нас, — сказал Драко. — Ты видела. Он замахнулся ножом. Он бы… — Я знаю, — тихо сказала Гермиона. — Знаю. Она опустилась на пол — медленно, осторожно, держась рукой за стену. Сев на корточки, она протянула руку и коснулась волос Рона. Красные, как ржавчина. Такие же, как у Джинни. Такие же, какими она помнила их в день их первой и единственной настоящей помолвки. — Мне жаль, — прошептала она. — Мне так жаль, Рон. Драко стоял над ней, не зная, что делать. Плечо болело. Кровь капала на пол, смешиваясь с лужицей, которая растекалась из-под тела Рона. Две крови — одного цвета, но такие разные. — Что мы теперь будем делать? — спросила Гермиона, не поднимая глаз. Драко опустился рядом. Обнял её — осторожно, боясь раздавить живот. Прижался губами к её виску. — Мы похороним его, — сказал он. — А потом будем жить. Для неё. Или для него. Для нашего ребёнка. Она кивнула. Взяла его за руку. — Ты убил его ради нас, — сказала она. — Я не прощу тебе это никогда. — Я знаю, — ответил он. — Но я останусь. — Она подняла глаза. В них были слёзы — и что-то ещё. Что-то сильнее горя. — Потому что больше некуда. И потому что ты — последнее, что у меня есть. Они сидели на полу, рядом с телом человека, который когда-то был лучшим другом, женихом, надеждой. За окном вставало солнце — жёлтое, туманное, осеннее. Оно освещало три фигуры: мёртвого, живую и того, кто только что совершил убийство, но чувствовал не триумф, а только пустоту. Где-то внутри живота Гермионы шевельнулась маленькая жизнь — не ведающая о смерти, о крови, о том, что её отец только что отнял чужую. Драко положил руку на живот: — Всё будет хорошо, — сказал он, но не понял, кому это говорит — ей, ребёнку или себе.