Сигареты

Его мучала бессонница. Уже гребанных восемь дней его мучала гребанная бессонница. Он спал по три часа в сутки, максимум, просто тело отключалось, не вынося усталости. И неважно, как много работы было в резиденции, как поздно возвращался мужчина в стены родной квартиры, как долго ворочался в постели. После ее визита Какаши больше не мог спать. Перегруженный мозг просто отказывался нормально соображать: то генерировал идеи и мысли, посылая ложные и короткие импульсы энергии, то вяло связывал одну мысль с другой, не имея желания функционировать. Хатаке это изрядно бесило, воспаленные глаза жгло, где-то в затылке гудело, шея ныла — тело просто устраивало истерику. А он ничего не мог сделать. Успокоительное, которое ему посоветовала Шизуне, не помогало, увеличение нагрузки на итак уставший организм, чтобы тот просто вырубился, делало все только хуже, отказ от кофеина и других энергетических стимуляторов лишь умножал раздражение. Какаши ходил как на иголках, слишком напряжен, слишком устал. И все из-за нее. Стоило бывшей ученице уйти из его жилища, из него будто выкачали весь уют, спокойствие и еще бог знает что. И вроде, в чем проблема? Она пробыла там какие-то пару часов, а ощущение, что должна была быть всю жизнь. И откуда эта навязчивая идея в его больной голове? И уходя, Сакура забрала что-то важное из его квартиры. Наверное, его самого. — А, твою мать, — не выдержал Хатаке, откидывая от себя стопку бумаг, что пытался разбирать уже добрых полчаса. Это были важные документы по поводу культа Джашина и его последователей, что наделали шуму в деревне Камня, но у него просто не было сил читать их. Буквы расплывались и не могли собраться в адекватные слова. Мужчина встал из-за своего рабочего места, скинул с себя мантию Хокаге, которую время от времени надевал и залез на жесткий подоконник. Нащупав в кармане пачку, он с сожалением подумал, что сигарет уже чертовски мало, а желания идти за ними в ближайший ларек не появится, наверное, никогда. Какаши вздохнул так обреченно, будто вся тяжесть мира покоилась сейчас на его плечах. Табачный дым обжег легкие, оседая на них никотиновой дымкой, горло неприятно обожгло. Мужчина поморщился, понимая, что в последнее время он безбожно много курит. Наверное, даже понимающая Харуно отчитала бы его, если бы знала. Хатаке чуть истерично улыбнулся, представляя, как ровно в этот момент она залетает в его кабинет, без стука и разрешения, ее яркие глаза горели бы, сжигая все на своем пути. И кто сказал, что у пламени оранжево-красный цвет? Нет, неправда, чистая и прекрасная бирюза. Она бы хмурила свои розовые брови, складывая руки на груди. Пара непослушных прядей выбилась бы из тугого хвоста, которым девушка собирает волосы. Ее красивые губы изрекали бы ругань — бешенный контраст, который странно лизнул ему позвоночник, посылая неровный строй мурашек. Он. Сходит. С ума. Какаши сильно зажмурил глаза, надеясь, что это глупое наваждение пройдет. Зря. Не прошло. Под веками все равно плясал ее образ, как она ругала бы его, кидаясь медицинскими терминами, популярно объясняя, почему курение такое вредное для здоровья. А потом резко бы забрала уже начатую сигарету из его рук, с таким удовольствиям затягиваясь, сжимая своими слишком притягательными губами белый фильтр. Фильтр, который недавно держал он. И от этого вымышленного непрямого поцелуя у Хатаке участилось сердцебиение, что подняло планку раздражение на неведомый доселе уровень. Ему что, опять пятнадцать лет, он юн и зелен, первый раз видит красивую девушку перед собой? Нет и нет, ему уже давно за тридцать, назвать его неопытным не поворачивался язык, да и от дефицита женского внимания он не страдал. Просто Сакура была другой. И черт его знает, что это означало. Рядом с ней он ощущал себя иначе, чем с иными представительницами прекрасного пола. Вот и все. Затяжка тяжелым табаком повисла грузом на его веках. Казалось, вот-вот, и мужчина уснет прямо на подоконнике в сидячей позе, еще и с сигаретой в руках. Какаши правда устал, настолько, что даже не заметил стук в дверь, не обратил внимание на вошедшего. Он просто сидел, ощущая как оконная рама неприятно давит на позвонки, с огромным усилием медлительно курил и уже, кажется, начинал видеть сонные галлюцинации. И тут чьи-то нежные аккуратные пальцы выхватили из его рук сигарету. Хатаке было все равно, может она сама просто падает, может все уже часть сна, а может кто-то действительно зашел и забрал дымящиеся табачное изделие из его пальцев. Только не трогайте, только не вытягивайте из этого состояния, только дайте отдохнуть. Сквозь сливающиеся мысли мужчина услышал хруст бумаги, который сопровождает каждую затяжку, услышал короткий вдох воздуха и медленный тягучий выдох. Дым встал перед глазами, тая под порывом ветра. Очень медленно Какаши поворачивает голову — БАМ! Она. Правда она. Стоит чертовски близко от него. Смотрит понимающе своими зелеными глазищами, но эти чертовы губы осуждающе сжаты. Вот как? Как можно одновременно отображать негодование и понимание на своем красивом личике? Как у нее это получается? Изящные пальчики держат грубую сигарету, а в другой руке какая-то папка с документами. Но он ошибся, это не хвост. Сегодня ее волосы собраны в небрежный пучок на макушке. Ее белки малость воспалены — видимо, она тоже мало отдыхает. Какаши усмехается так непривычно и даже едко: — Во сне иль наяву? — то ли шепот, то ли просто шевеление губами. Если бы Сакура стояла бы чуточку дальше, то возможно даже не услышала бы. Но Харуно была непозволительно близко, смотрела непозволительно понимающе и дарила непозволительное спокойствие. — Как знать? — также тихо ответила девушка, делая очередную затяжку. Уже отпуская сознание в сонное небытие, Какаши размыто видел, как она выкидывает сигарету, заправляет выбившеюся прядь за ухо и приближается к его лицу все ближе и ближе. Кажется, он чувствует ее дыхание на своих губах, кажется, даже ощущает прикосновение этих нежных лепестков, кажется, она на вкус как горькая вишня, кажется, было даже какое-то его микро-действие в ответ. Но это все кажется. Возможно он просто спит еще с того момента, как начатая сигарета исчезла из его рук.

***

Сперва он почувствовал нежное поглаживание по голове, но списал это все на продолжение сна. Однако потом его носа коснулся запах, который всего за одну ночь сумел впитаться в наволочку его подушки, ее запах. Какаши понял, что это уже не подсознательное марево. Понял, что он лежит на совсем новом диванчике в резиденции, а его голова аккуратно покоится на ее подкаченных бедрах. Значит, ему тогда не привиделось, Сакура правда пришла к нему, вроде бы, с какой-то папкой. Это все же она забрала у него сигарету, и возможно даже… — Вы хмурите брови, Какаши-сенсей, — неожиданно произносит Харуно, — так что я знаю, что вы уже не спите. Но если хотите, то можете еще полежать на моих коленках. — Хочу, — честно отвечает он хриплым после сна голосом. Она издает смешок, а Хатаке представляет, как сейчас выглядит ее лицо. Открывать глаза катастрофически не хочется, но легкие прямо разрываются от недостатка никотина. Мужчина все же разлепляет веки, готовясь к неприятному солнечному свету, но его не было. В кабинете царил мрак, а за окном стояла ночь, лишь огни деревни сверкали. Сколько же часов он проспал? Чиркнул кремень зажигалки, появился оранжевый маленький огонек, об которой Сакура подкурила сигарету. Какаши, еще совсем расслабленный и немного сонный, наблюдал за всеми этими действиями, неожиданно отмечая эстетику момента. Харуно выдыхает дым огромными клубами, прикрывая глаза, наслаждаясь горечью, а у Хатаке начал покалывать кончик языка. Но Хокаге не хотел портить атмосферу, что царила сейчас в его кабинете, поэтому ничего не говорил, а лишь наблюдал за бывшей ученицей. Куноичи сделала еще пару затяжек, а потом также неожиданно заговорила: — Хотите тоже покурить? — одна ее бровка вопросительно изогнулась, а голова склонилась на бок. — Хочу, — и снова голос хриплый, только в этот раз от предвкушения того помутнения, что подарит табак. Или же не табак? А-а-а-а-а, к черту, он не будет об это думать! Сакура сделала еще затяжку, а потом протянула недокуренную сигарету мужчине. Он с благодарной улыбкой принял ее, вкушая привкус горькой вишни. «Так вот, почему ее губы пропитаны им» — подумалось Какаши. И вдруг он абсолютно точно осознал, что тогда ему вовсе не показалось, не приснилось. Тогда, засыпая на подоконнике, чувствуя каждым мускулом прочность рамы, мужчина абсолютно точно почувствовал этот вкус на своих губах. Это было не марево. Ее губы — горькие вишни. На его простынях терпкий запах. Эти упругие бедра наверняка уже давно затекли и нещадно ноют. Но она молчит. А сигарета уже почти сотлела, хотя он сделал лишь одну затяжку. Какаши резко садится, полностью проснувшись и набравшись сил. На часах начало десятого ночи, он уснул еще около пяти. Сакура просидела с ним так долго, бережно охраняя сон, предоставляя свои — просто чумовые, на самом деле — ноги в качестве подушки. Зачем? Простая доброта? Забота медика о пациенте? Или долг жителя деревни перед своим Хокаге? А может просто уважение к бывшему наставнику? Нет, ему хотелось бы думать, что все по-другому, что ее действия объясняются не чувством долга. Хатаке хотел бы никогда не знать причину, потому что ответ все равно его не устроит. Слишком хлопотно или слишком неприятно. — Вам что-то наснилось? — спрашивает Сакура, разминая шею. От долгого сидения в одной позе ее мышцы затекли, что причиняло неудобства. — Может быть, — уклончиво отвечает мужчина, — я не помню. Харуно лишь поджимает губы, вставая с дивана. В онемевшие ноги начала поступать кровь, из-за чего их будто пронзило тысячами иголок. Девушка какое-то время смотрит на широкую спину Какаши, который отвернулся к окну и наблюдал за слонявшимися по улицам жителями деревни. Молчание затягивалось, а ноги уже почти пришли в норму, поэтому куноичи решила, что ее пребывание здесь больше не требуется. — Что ж, — как бы между прочим начинает она, — время уже позднее, так что я пойду домой. Вам бы тоже не помешало. — И разворачивается, направляясь к двери, ощущая тяжесть повисшей между ними атмосферы. Сакура уже открывает дверь когда Хатаке произносит: — Я провожу, — и резко направляется к ней уверенным шагом. Руки в карманах, на лице снова маска, взгляд малость отрешенный. «Не стоит» — хочется сказать ей, но девушка лишь отворачивается и выходит из кабинета, позволяя сенсею следовать за ней. И что-то теплое разливается внутри нее, где-то под ребрами, между прокуренными легкими. Улыбка сама растягивает губы, но она не касается глаз — тоже маска. Ее рабочая спасательная маска, которая так сильно въелась в кожу лица, что кажется, останется там навечно. Шли по улице они в полном молчании, вроде вместе, но так далеко друг от друга. Сакуре вспоминались ее прогулки с Саске, именуемые свиданием. Редкие и совсем не искренние. Нет, возможно в начале они правда держали руки друг друга, а глаза светились от того юношеского счастья. Но потом между ними поселилось холодное, леденящее душу молчание, айсберг невысказанных слов. Может быть, им стоило просто больше разговаривать, делиться пережитым и надуманным. Может быть, Харуно нужно было чаще ходить с ним на миссии, а ему — возвращаться в деревню. Так много «может быть», так мало уверенности в происходящем. Именно это и стало причиной недопониманий. У Сакуры не было уверенности в завтрашнем дне, она не чувствовала их связь. — Ты слишком много думаешь, — неожиданно произносит Какаши, он схватил ее за руку и потянул на себя, спасая от стоящего на пути столба. Она так сильно погрузилась в себя, что и биджуу сейчас бы не заметила. — Ах, спасибо, — рассеянно благодарит она, чувствуя себя такой глупой. Хатаке улыбается ей под маской и заправляет выбившуюся прядь за ухо. И почему-то этот жест кажется ей таким интимным, таким откровенным. Нельзя! Вдруг кто-то увидит? Увидит, что он заправил ей волосы за ушко, касаясь подушечками пальцев нежной кожи за ним? Нет! Увидит, как она на него смотрит — и все поймет, поймет, какая голая у нее сейчас душа, как сильно ее черти тянутся к нему. Такому далекому и близкому одновременно, нужному и совершенно бесполезному, родному и абсолютно чужому. И Сакура больше не может обманывать себя, хоть правда и уничтожит ее изнутри. Она влюбилась. И слезинка, сбежавшая по гладкое щеке, означала ее поражение. Какаши непонимающе и совершенно ошеломленно уставился на ее лицо. Какая она сейчас была красивая — переполненная до краев, но совершенно разбитая. И эти глаза самого неправильного цвета на земле смотрели с таким ужасом и отчаяньем, будто перед ней стояла сама Кагуя. И в этот самый момент он пообещал себе, что больше она не никогда не будет так беззащитна и напугана, он больше не позволит. Вот так вот просто. Мужчина притянул ее к себе, не разрывая зрительного контакта сколько это было возможно, потом переместил их на самую высокую крышу поблизости. Подальше от посторонних глаз, подальше от огня и шума деревни. — Что? — не понимает девушка. — Почему мы на крыше? — Хм, а тебе бы хотелось остаться внизу? — вопросом отвечает Хатаке. — Нет, — качает она головой и вытирает эту предательскую слезу. — Нет, — зачем-то повторяет. Какаши смотрит, как она подходит к ограждению на краю и с силой хватается за поручни. Он вспоминает, как и сам так делал, ища совершенно бессмысленной поддержки в куске металла. Наверное, последний раз мужчина видел ее такой еще на войне, а может даже раньше, на том треклятом мосту, где Саске и Данзо устроили бой. Тогда Сакура не смогла вонзить кунай в спину возлюбленного, зато было готова распрощаться со своей собственной жизнью. Какая ирония! На какие эмоции могут вывести люди, которых мы любим. Обито тоже сделал то, на что простой человек не был бы никогда способен, а все ради любви. И вот сейчас Харуно стояла на крыше какого-то дома и сжимала во всю имеющуюся сейчас силу ограждение, а то не поддавалось ее напору. Какими одновременно слабыми и сильными были влюбленные люди. И осознавая этот факт, Хатаке хотелось душить себя своими же руками. Как он мог это допустить? Притворяться, что он слеп, мужчина просто не мог, пытаться молча оттолкнуть будет трусостью и слабостью по его мнению. Но ответить ему нечем на ее чувства. Нечем ли? От этой мысли резко закололо в груди, где-то слева, там где не должно было колоть. Какаши стиснул зубы, будто готовясь к удару, и сжал кулаки. Ему так паршиво стало от всех этих мыслей и событий, от ее глупости, от своей наивности. Его привлекла пустота, покоящаяся в глубине ее радужек, причина появления вредной привычки, чувство отрешенности от происходящего, хотя они находились в гуще событий. Привлекло то, что сжирало самого Хатаке изнутри. А сейчас ее плечи не подрагивали, она не шмыгала носом, просто до боли — его фантомной боли — вцепилась в поручни и смотрела в даль. Такая слабая и сильная одновременно. — Сакура, — ее имя далось с трудом, во рту было кисло, будто он съел ведро лимонов. — Не нужно, — тихо отвечает она. — Я все понимаю. Девушка поворачивает голову, и у него внутри рушится полмира, ведь все сводится к этому лицу. Белесо-белая точеная ужасно прекрасная маска, аки фарфоровая кукла, аки гребанная марионетка. В ней высохли все эмоции, искренность потонула где-то под этой кожей, под этими вишневыми губами и ядовитыми глазами. Харуно Сакура грустно улыбалась ему, а ветер ласкал выбившиеся пряди ее розовых волос. И было в этом моменте что-то, ради чего можно было пойти на убийство. И Какаши пошел — он только что убил самого себя, делая пару шагов ей навстречу, захватывая ее лицо в ковш своих рук, накрывая ее губы своими. Плевать, что через маску, это их последний шанс, отступной путь. Но она не понимает или не хочет понимать, она опускает ее вниз — их больше ничего не разделяет. Кожа к коже. Это был самый вкусный поцелуй в его жизни. Какаши целовался множество раз с массами женщин по разным поводам, но еще никогда не ощущал такого прежде. Крепкость табака, сладость горькой вишни и мягкость этих губ были именно тем, что ему так не хватало все это время. Сакура приоткрыла рот, позволяя языку Хатаке проникнуть внутрь, сплестись с ее собственном. Табун мурашек по кожи появлялся с каждой порцией ласк, с каждым движением и укусом. Девушка давно не целовалась так самозабвенно, у нее давно не становились ватными ноги и не сводило живот. Этот мужчина целовался просто божественно. Кажется, только что она вновь ожила. Кажется, только что его внутренний мир снова начал выстраиваться.