Грехами уст своих

Ему оставили ангельское имя. Словно в насмешку над всем святым и светлым, что испарилось из его души за время полета сквозь вечную темноту. Когда он впервые оказался на аудиенции у Вельзевул (разумеется, Кроули сопровождал его: разбивать их тандем больше никто не пытался, будто бы наоборот, задавшись целью не дать им разлучаться ни на минуту), на нем были черный костюм-тройка и темно-серая рубашка с алым галстуком. Его волосы теперь отливали ледяным серебром и были гладко зачесаны назад: ни намека на прежние легкомысленные кудряшки. Черты лица неуловимо заострились, а в движениях больше не было ни следа той неуклюжей скованности, которую он привык маскировать безупречными манерами. Казалось, будто именно такой облик он носил от начала времён. Настолько все это было ему к лицу, и с таким горделивым достоинством он держал осанку, приближаясь к трону повелителя Ада. А за спиной покачивались в такт шагам широкие, мощные, угольно блестящие черные крылья.  — Мой лорд… Я не подведу вас, — склонил он голову в ответ на короткий инструктаж о том, какая работа предстоит ему теперь в качестве демона. О да. Еще бы, ведь эта работа была ему уже известна. С тех самых времен, когда они, заключив Соглашение, периодически помогали друг другу с делами, если так оказывалось удобнее обоим. Впрочем, что там были за дела. Мелкие пакости, вроде того, чтобы подтолкнуть очередного священника провести вечер за бутылкой, а не за молитвой. Кроули знал разницу между большим и малым злом. И никогда не стал бы втягивать ангела во что-то по-настоящему… грязное. Но никакого ангела больше не было. Был демон Азирафель, который ни за что не позволил бы оберегать себя от греха. Демон Азирафель наслаждался грехом. Творил его со вкусом, с выдумкой, со всем тем старанием, что раньше уходило на написание бессмысленных тонн отчётов в небесную канцелярию. Кроули верил, что это — просто оттого, что кое-кто устал слишком долго быть хорошим. Если бы ему самому пришлось шесть тысяч лет ходить по струночке перед каким-то напыщенным идиотом в костюме — ох он бы развернулся на первое время!.. Но время шло, а страсть Азирафеля к злым козням не утихала. Напротив, ему быстро наскучило устраивать пробки на шоссе и учить детишек плохим словам — он стал просить у начальства более сложных заданий. Которые естественным образом ложились также и на плечи Кроули. Как прежде, они работали в паре — но теперь уже абсолютно легитимно. Вельзевул не скрывала, что планирует использовать весь богатый опыт, который эти двое накопили в делах смертных, в собственных целях. «Не в здешних правилах, — сказала она, — благодарить о чем бы то ни было Небеса… но твое падение, Азирафель, выгодно нам, как ни одно другое. У тебя есть ум и воля. Из тебя может выйти толк. А главное — именно твоему появлению мы обязаны тем, что один из наших лучших бойцов снова с нами. Ведь теперь ему больше нечего искать за пределами Ада. Все сложилось как нельзя более удачно. Каждый получил, что хотел». Взгляд ее маленьких пронзительных глаз уперся в переносицу Кроули, и тот был готов поклясться, что выражение, проступившее на лице лорда Преисподней, у любого другого существа представляло бы собой торжествующую ухмылку. Но тогда еще не понимал, что это значило. Как прежде, большую часть времени они проводили на Земле. У Кроули осталась его квартира в Мэйфейр, Азирафель же продал книжный магазин и находил удовольствие в том, чтобы перемещаться с минимумом вещей по номерам роскошных отелей, нигде не задерживаясь надолго. Насколько важное место раньше занимали в его жизни привязанности — к местам, предметам, эпохам, — настолько теперь он стал независим и непостоянен. Единственной константой его переменчивых будней оставался Кроули. Как прежде, они развлекались вдвоем: рестораны и театры, прогулки и путешествия. Вот только официант теперь то и дело не доносил блюдо до их столика, опрокидывая на других посетителей (в последний раз это был довольно горячий суп, после чего женщину, встретившуюся с ним лицом, увезли прямо из ресторана в ожоговое отделение). А на балете в одном из театров Вест-Энда, во время сцены драки Деметрия и Лизандра, исполнитель роли последнего упал и сломал руку. Об этом лондонская общественность узнала назавтра из новостей; в тот же вечер публика, недовольно покидавшая здание до окончания первого действия, так толком и не поняла, что случилось. — Ну разве это не забавно? — говорил тогда Азирафель, сияя своей фирменной улыбкой — обезоруживающей и обескураживающей одновременно. — Они решили, что это — часть постановки! И когда этот парень корчился от боли, они только всплескивали руками: как выразительно, какой талант! Поистине, люди — удивительные существа. Готовы платить любую цену за то, чтобы наблюдать страдания и смерть своего ближнего. Ты был абсолютно прав, дорогой, когда говорил, что демоном быть не так уж сложно: человечество со всем справляется само, достаточно лишь поддерживать и направлять его в этом. Он прикрыл глаза и сладко вздохнул. — Славный вечер… ну, а теперь — к тебе или ко мне? Похоть стала одним из его излюбленных грехов. Он всегда вёл в постели — хотя все еще предпочитал оставаться снизу. Кроули никогда не знал, чего от него ждать сегодня: тягучих, томных ласк, которые опустошают и выматывают, заставляют разум выкипать, а тело плавиться в беззвучной мольбе — или быстрого, грубого, жесткого секса без предисловий и церемоний. Всякий раз это было дьявольски прекрасно. Но день ото дня, приходя в себя после оргазма — в алеющих на шее отметинах, порой и в кровавых укусах, и в царапинах от аккуратных, но таких острых ногтей, — Кроули все больше чувствовал себя использованным. Потому что теперь Азирафель не закрывал глаза. Даже когда запускал язык в его рот, крепко держа лицо за нижнюю челюсть. Даже когда кончал под ним. Сверкающий темным льдом взгляд всегда был направлен в глаза Кроули — и в нем были шальное, пьяное веселье, и страсть, и наслаждение… вот только не было того, от чего переворачивалось сердце и срывалось дыхание, за что не жалко было отдать ни разум, ни жизнь. Того, что Кроули привык видеть на протяжении столетий, но лишь единожды успел назвать нужным словом. Кроули искал отчаянно и жадно — но не находил в любимых глазах любви.