Где твоя голова

Она не хочет думать о матери, не хочет думать об отце, и мысли как-то сами приходят к Брайну. Оливия не замечает, как оказывается перед дверью в его квартиру и очухивается, когда обхватывает пальцами ручку. Холодная. Давит на кнопку звонка, слышится длинная трель, но после минуты ожидания никто так и не открывает. Она звонит еще раз. И еще. И еще. Ничего. Вздыхает, снимает с плеч рюкзак и, прижав его к груди, съезжает по двери на пол. Под жопой холодно, под рукавами куртки саднят красные запястья, хочется пить и спать. Девушка клюет носом, но то и дело голову вздергивает, приказывая себе оставаться в сознании. — Где ж тебя носит, Тарасенко?.. Усталость берет вверх. Оливия вырубается.

***

Стар просыпается так резко, что сначала даже не осознает вообще, где она и кто она. Осоловело озирается по сторонам, зевает, ерзает, морщится. Задница жутко болит, все тело затекло. Лив жмурится и медленно встает, тянется, хрустя позвонками. В подъезде уже заметно светлее. Сколько она, блять, проспала? На дисплее телефона шесть утра. Шесть утра? Где, мать вашу, Максим? Пальцы чешутся от желания взять и позвонить парню. Она даже список контактов уже открывает и замирает с занесенным пальцем над номером Тарасенко, но… блокирует телефон и зло сует в карман. Сука, блять. Может, он у кого-нибудь остался? Он вроде говорил, что общается с парнем, который живет со своей девушкой, так вот, может у них? Хотелось бы верить. Ждать его нет смысла, ему же на учебу и работу потом идти, поэтому девушка спускается вниз и выходит из подъезда. Снова начинает накрапывать дождь. Вот только куда ей теперь идти-то? К отцу еще рано, приемные часы с двенадцати, а к Олегу она не вернется, пока тот сам её не позовет. Добровольно она в эту золотую садо-мазо клетку не зайдет. Вся надежда была на Брайна, а он непонятно где. Живот издает китовые звуки, и Лив вспоминает, что не ела почти сутки. Деньги у неё с собой были, так что можно было зайти куда-нибудь и пожрать, что она и делает. Кафешка находится быстро и встречает её резким запахом пережаренной картошки. Живот сводит еще сильнее. Стоя в очереди, девушка осматривает помещение, выискивая свободный столик, и вот тут её слух вдруг цепляет знакомый голос. Она даже из очереди выходит, моргает и борется с желанием протереть глаза, но нет, ей не кажется, и это и правда голос Максима и сам Макс сидит за одним из столов у окна, да не один, а в компании какой-то девки. Та какая-то зажатая и в большом нелепом свитере, неловко смеется с шуток Макса, в то время как тот хохочет громко и заливисто, как обычно, блять. Желание подойти к нему такое сильное, что Лив уже даже шаг делает, но замирает как вкопанная, когда Брайн, подавшись вперед, тянется рукой к лицу девушки и пальцем стирает кетчуп с её нижней губы. И, черт возьми, он этот палец облизывает. Второй раз за последнее время Оливия чувствует себя так, словно её вскрыли, вытащили все внутренности, перемешали хорошенько, а потом обратно засунули и зашили как попало. Она тупо смотрит на этих двух веселящихся идиотов и хочет удавить обоих, а еще лучше сдохнуть. Грудь неприятно сдавливает, и воздух в легкие проходит с трудом, поэтому Стар, не задумываясь, вылетает на улицу, на воздух, где хватается руками за железный столб, прислоняясь к нему разгоряченным лбом, и просто тихо скулит, а от чего — уже не знает. Убейте её уже кто-нибудь. Пожалуйста. Да когда уже эта ебаная жизнь на ней отыграется?

***

И вот мы, наконец, дошли до того, с чего начали. А начали мы со дня, когда Максиму Тарасенко надоело терпеть. Когда его собственная чаша все-таки треснула, а содержимое обрушилось волной на Оливию Стар. — Одевайся, — цедит сквозь зубы Брайн, швыряя ей её футболку. Лив вроде возразить хочет, еще ж даже начать не успели, а у клиента предоплата была, надо бы хоть что-то сделать, но по одному взгляду на парня понимает, что спорить с ним сейчас бесполезно и лучше просто послушно пойти домой. Таким злым она его еще не видела. — Какого хуя?! — орет не менее разгневанный мужик, когда Макс за шкирку выкидывает его из номера. — Сдачи не надо! — кричит ему вслед он и швыряет в раскрасневшееся от злости лицо пачку купюр. Дверь захлопывает и поворачивается к девушке, но в глаза не смотрит, пыхтит недовольно, но видно, что уже поостыл. Стар неторопливо одевается, склоняется, поднимая с пола лифчик, медленно одевает его, поправляет, затем одевает футболку, через плечо глядя на друга. Замечает его быстро отведенный взгляд. Усмехается довольно. — А по-быстрее никак? — не выдерживает парень. Лив не отвечает, узкие черные джинсы застегивает, куртку накидывает и, взяв рюкзак, поворачивается к Брайну, который быстро ретируется. Его тошнит от нахождения в этом месте. Тошнит от осознания, что Оливию здесь без конца ебут во все дыры, а ей и в радость. Тошнит от себя, что не получается не палиться и не смотреть на неё. Она такая… красивая, черт возьми. И не его. Такая идеальная. И не его. Такая смешная, достойная лучшего, упрямая и внимательная, но все еще не его. И, кажется, даже не своя собственная.

***

Оливия про себя просит, повторяя как молитву, чтобы Макс и дальше приезжал за ней, бил морды старым похотливым уродам и опять-таки пялился на неё, пока она одевается, думая, что она не видит. Тарасенко такой очаровательный дурак. Понимаешь это почему-то только тогда, когда видишь, как он смеется с другим. — Сколько еще это будет продолжаться? Ну ты хотя бы родителей пожалей, отца особенно, у него ж сердце, и ты знаешь… И ты не знаешь, что ради него я и ложусь под всяких тварей. — А, может, все дело в другом? Лив поворачивается и смотрит другу в глаза. Давно ночь, и на улице темно. — В чем? — Почему ты это делаешь? Девушка снова решает соврать. Жестко, грязно, но зато действенно. Хмыкает, отворачиваясь, и плечами пожимает. — Члены люблю. Он провожает Лив домой, выслушивает слова благодарности от отца Лив и ругань её матери на свою дочь. На женщину Брайн не смотрит и пропускает ее слова мимо ушей, кидает сухое «до свидания» и уезжает. Все Стар вызывают отвращение, разве что, кроме бедного отца Лив, который единственный ничего не знает и остается светлым пятном в этой семье. Господи, хочется уже содрать с себя кожу, чтобы от этого отмыться. И это дерьмо длится уже третий, сука, месяц. Три месяца получасового общения с Оливией, пока они идут до дома Стар (или молчания, если все снова плохо), бессонниц, мыслей о девушке и о том, с кем она ебется, литров кофе и одиночества. Худшие дни в его чертовой жизни. У Оливии ситуация ни разу не лучше. Она продолжает жить и трахаться с Олегом, тратит полученные деньги на лекарства, а когда тот куда-то уезжает, едет в бордель, а все потому, что только так можно увидеться с Брайном. Она, блять, едет трахаться не пойми с кем только чтобы снова увидеть эту придурочную рожу. Увидеть, что тот, хоть и не хочет этого показывать, волнуется за неё. И при этом милуется с той девкой, которая звонит ему иногда, пока они идут. И Макс с ней разговаривает. Короткими бессмысленными фразами и недолго, но эти жалкие секунды нужны Стар, потому что у неё их и так немного. Скоро вернется Олег и сбегать не получится. Она так устала бороться. Жить — это непросто.