Слабая романтическая линия

      Когда Бакуго впервые оказался у Изуку дома, Мидория таял в его объятиях и тянул за собой. Он был слишком занят ощущением легких поцелуев на своих щеках и осознанием, что сделал шаг навстречу своей школьной любви. Не любви, конечно, но, правильнее сказать, — желанию.       В спальне-рабочем кабинете они включили лишь прикроватный светильник с абажуром. Чтобы разглядеть все мимические морщинки и сухую, покрытую веснушками кожу, Бакуго приходилось сгибаться над его лицом так, что на спине сильно проступали позвонки. А Изуку водил по ним пальцами и глупо улыбался.       Сразу после их срочных дел, из-за которых Киришима остался наедине с тремя стаканами пива, Бакуго поднялся и начал шарить под одеялом, чтобы отыскать свою футболку. Он оглянулся и заметил, что черные джинсы сползли и валялись у подножия, но тут Изуку мягко позвал: — Оставайся.       Его голова устроилась на подушке рядом со светильником, и резкие тени падали на его расслабленное лицо. Изуку медленно приподнялся и зевнул. — Мы теперь встречаемся, помнишь?       И это Бакуго говорит бывший мальчишка, которого он пихал лицом в песочницу. — Я посплю в зале, — ответил он, сворачивая футболку. — Я там у тебя диван видел. — Как хочешь.       После их первого утра вместе Бакуго с досадой осознал, что никогда не разговаривал с Мидорией по-настоящему. За исключением, пожалуй, выпускного вечера. За завтраком они молчали, и Кацуки исподлобья рассматривал лицо своего парня. В душу закралось отвратительное чувство, что он совершил что-то фатальное, ошибочное. И Бакуго стал избегать оставаться с ним наедине.       В первую неделю их отношений они встретились пару раз для совместного ланча в кафе, а на выходных Бакуго позвал Изуку к себе в то время, когда Киришима всегда дома. — Как хорошо, что вы с Бакуго умяли свои разногласия и подружились! — сказал он Изуку, когда тот впервые (санкционировано) пришел в гости. — Уж на этот раз мы выпьем пива! — Да, на этот раз уж точно, — смущенно вторил ему Мидория, а потом покосился на Кацуки с непониманием. Изуку хотелось поцеловать Бакуго в щеку при встрече, но слова Киришимы его испугали. Мидория приблизился к Бакуго и пожал руку так же, как его другу.       В тот вечер Изуку изредка потягивал пиво из стакана, но больше подливал его Киришиме, пока того не пришлось положить спать абсолютно пьяным. Бакуго отнес друга и уложил спать в одежде, а потом вернулся на совмещенную с гостиной кухню. — Хорошо, что мы с тобой подружились, Каччан, — Изуку подпирал голову ладонью и смотрел на дно своего стакана. — Он не поймет меня. Нас, — ответил Бакуго. — Киришиме, конечно, нравятся брутальные, мужские вещи, но что-то настолько мужское он не примет. Не от лучшего друга. — Если у Киришимы есть какие-то предубеждения насчет геев, то только от лучшего друга он и сможет это принять. Его не убедит никто, кроме близкого человека, который смог бы своим примером показать, что в таких людях нет ничего неправильного, — дрожащим голосом ответил Изуку. — В нас с тобой нет ничего неправильного. — Ты уверен, что нет? — с нажимом произнес Бакуго. Он смотрел вниз, брови едва сдвинуты и губы напряжены.       Изуку медленно подошел к Кацуки и остановился, когда смог ткнуть его кончиком носа в щеку. Они слушали мерное дыхание друг друга, не заглядывая в глаза. — Ты из-за этого избегал меня всю неделю?       Бакуго шумно выдохнул. Он прикоснулся ладонями к талии Изуку в почти невесомых объятиях. — Не выводи меня на слезливые откровения. — Каччан, мы с тобой абсолютно нормальные. И то, что мы делаем, тоже, — Изуку прижался к нему и поднял голову.       Бакуго наклонился и в своей грубой манере поцеловал Мидорию. «Ничего ты не понял, — подумал он. — Одно дело спать с кем-то своего пола, а другое — чувствовать что-то к этому человеку». Своих мыслей Кацуки так и не выдал, чтобы они не оказались на страницах книги Изуку, но с Киришимой обещал поговорить.       По вечерам после работы Бакуго стал приезжать к Изуку, и писатель выходил в гостиную со своим ноутбуком, чтобы редактировать книгу. Они устраивались на раскладном диване вместе, и Бакуго едва прикасаясь к своему парню, занимался своими бумагами и клиентской базой. Позже Бакуго начал приобнимать его за плечо и бросать взгляды на экран ноутбука Изуку, а в середине октября Кацуки усаживал Мидорию к себе на колени и через плечо следил за корректурой книги. Он проявлял ангельское терпение и лишний раз не дергался, чтобы ненароком не согнать дымку вдохновения писателя. Мидория понемногу привыкал работать, обнятый мускулистыми руками. Про себя он отметил, что этой осенью можно не доставать из недр шкафа обогреватель. Бакуго отлично справлялся вместо него.       Первая их ссора произошла из-за второстепенного персонажа, в которого была влюблена главная героиня. Изуку описывал его как сдержанного и чуткого юношу со шрамом, который расчерчивал часть его лба и уходил под глаз. За спиной он хранил два зачарованных клинка, но в сражениях использовал лишь один. Роки Шодо никогда не использовал семейную реликвию, способную в считанные секунды превратить леса Мадакомии в пепел, но и бросить не мог — по той же причине. — Это прототип Тодороки, а не он сам, — уклончиво ответил Изуку на самые пламенные пожелания персонажу мучительной смерти. — Роки — второстепенный герой. — В «Моему секрету завтра сто лет» был вампир Тод Шородо, а в «Карнавале духов» — сын ведьмы Киторо Шо, — Бакуго разомкнул объятия, и все тело Мидории запротестовало. — Верни, мне холодно, — его тронутое обидой лицо заставило Кацуки закатить глаза. — Пусть Роки Шодо тебя греет своим огненным клинком, — выплюнул он.       Изуку пытался объясниться и отбирал у Бакуго его куртку, но слова пролетали мимо и ускользали в открытую дверь. Кацуки не собирался делиться сердцем Изуку с кем-то другим, но завоевать до конца не мог и от этого мучился. Ему было невдомек, впрочем, как и самому Мидории, что это сердце уже принадлежало Бакуго.       В детстве Изуку копил все, что мог найти: пуговицы, обрезки симпатичной ткани и рулоны обоев, сохранившихся с ремонта. Со временем всему находилось место в его поделках, которыми Изуку так гордился. Свои воспоминания он хранил точно так же: где-то в глубинах памяти они лежали, расфасованные по полочкам. Мидория любовно смахивал с них пыль и силился не забыть ни одной детальки, чтобы использовать в своих книгах. Такую странную систему он не мог объяснить Бакуго и на сбивчивые попытки услышал лишь удар дверью. — Роки умрет от рук Бака Кацуго — Повелителя Драконов, — таков был ультиматум Бакуго.       И только после того, как Изуку, скрепя сердце, принял его, мирный договор вступил в силу. А Мидория снова почувствовал привычное тепло вокруг себя.       Мириться с натурой Кацуки было откровенно сложно: импульсивные поцелуи-укусы, ругань и абсолютное неумение созерцать природу. Последнее было губительно для писателя, черпавшего вдохновения из вдумчивых прогулок по бульварам и скверам. Однажды Изуку отвел его к искусственному прудику со статуей лебедя в центре. Мидория обожал рассматривать кувшинки в зеленоватой воде. У краев пруда росли деревья с широкими кронами, свисающими вниз. Бакуго смотрел на обилие зеленых красок, и вскоре у него зарябило в глазах. — Идем, — потянул он Изуку за руку. — Или ты в этом болоте братьев по разуму высматриваешь? Спешу тебя огорчить, лягушек здесь не водится. — Прекрати ворчать, — Мидория толкнул его в бок.       Он начал замечать в Бакуго ту самую нежность, которую он выражал не так, как остальные. Кацуки поддевал Изуку, чтобы получить его внимание и секундный поцелуй в щеку. И после поцелуя бурчал для виду, чтобы Мидория не понял, что Бакуго сходил с ума от таких поцелуев.       Мидория мог бы сравнить их отношения с тем, когда находишь на чердаке родительского дома вещи, ранее горячо любимые, но по причинам, которые никто уже и не вспомнит, отправившиеся по коробкам. И ты достаешь их оттуда, вертишь в руках и любуешься: теперь ты снова подаришь им жизнь.       Изуку был уверен, что история окончена, и он поставил на воспоминаниях о Бакуго точку еще на выпускном балу. Как оказалось, осенью не все увядает — что-то заново рождается. И Мидория был счастлив, что точке пришлось подрисовать хвостик и превратить её в запятую, а потом продолжить писать: о вкусных омлетах Бакуго, о поцелуях в щеку и одинаковых шарфах, которые тот не носил из принципа.       Квартира Изуку преобразилась с гирляндой, которая опускалась вниз по шторам до самого пола. Кацуки весь вечер потратил, чтобы её повесить, и потом гордо ужинал в компании восхищенного Мидории. За диваном пристроилась пара громоздких гантель, которые Изуку с трудом мог оторвать от пола. Бакуго хранил пару маек и шорт в одном из комодов на случай ночевки. В ванной стояли две зубные щетки, а поодаль лежали две бритвы.       В начале октября Бакуго озаботился Хэллоуином и купил тыкву. Утром он с гордостью бросил её на стол и начал выискивать в кухонных шкафах подходящий нож. В этот момент Изуку, после суток активной работы над книгой, пошел на кухню за заначкой: печеньем с прослойкой из апельсинового джема, покрытого шоколадом. Он бесшумно передвигался по дому благодаря мягким махровым носкам, которые подарил Бакуго еще в начале сентября. Кацуки надоело чувствовать по ночам ледяные ноги Изуку под одеялом. По крайней мере, такой была официальная причина. Истерзанный муками творчества, писатель не успел распахнуть дверь, как прямо перед его лицом сверкнула сталь огромного ножа. От страха он рванулся назад и поскользнулся во все тех же носках.       Вечером того же дня, когда Изуку проснулся на диване и высвободился из объятий тяжелого мехового пледа, он испытал леденящий душу ужас снова: светильник из тыквы со свирепой рожицей красовался прямо на подоконнике. Бакуго обладал невероятным талантом придавать тыквам зубастые ухмылки и злые глаза. — Проснулся? — Кацуки оторвался от своей работы и посмотрел на часы. — Ты сегодня бьешь все рекорды, уже пять минут двенадцатого.       В интернете он нашел другие варианты светильников, которые могут преобразить дом к празднику, — из апельсинов. Первым делом необходимо было вычистить всю мякоть и, как у тыквы, вырезать лицо. Для аромата советовали воткнуть в кожуру маленькие палочки гвоздики и поставить внутрь свечку, чтобы он сильнее распространялся по квартире. — Давай на этот раз я буду вырезать лица, — предложил Изуку. — У тебя они выходят слишком зловещими.       Бакуго проворчал, что в этом и есть смысл Хэллоуина, но все же отдал ему свой нож. Кацуки пришлось убирать мякоть из апельсинов, и он выругивался каждый раз, когда сок попадал ему в глаза. — Как там твоя книга? — спросил он, вытирая лицо рукавом толстовки. — Успеваешь до конца года? — Все идет полным ходом, — бодро сообщил Изуку. И соврал: после разговора с Ураракой три дня назад он не продвинулся ни на строчку. — А как ваш с Киришимой бизнес? — К началу лета погасим кредит, если этой зимой не будет сильных убытков, — вздохнул Бакуго. — Может быть, удастся следующим летом купить нам квартиру… — Вы с Киришимой будете переезжать? — воодушевился Изуку. — У меня есть знакомая дизайнер, которая помогла мне сделать ремонт в этой квартире. — Потом как-нибудь это обсудим, — замял тему Бакуго и уткнулся взглядом в апельсин. По его щекам и ушам растекался румянец. «Не понял, он не понял!» — мысленно повторял Кацуки. — Это просто планы.       Глупое чувство твердило, что с Изуку он был бы рад провести всю свою жизнь. С раннего детства этот придурок крутился где-то поблизости, а теперь Бакуго мог уткнуться носом в его волосы и вдыхать запах. Кацуки взглянул на заблокированный экран телефона, октябрь подходил к концу, а значит, осталось не больше двух месяцев до конца их договора.

***

      За жизнью Мидории можно было наблюдать через его магические фентези, и, пока его персонажи парили над лесами и долинами, Изуку парил над улицами Токио, полных луж и пожухлых листьев, окрыленный новыми отношениями. Обновленную романтическую линию Урарака снисходительно называла сахарной, настолько сахарной, что она перестала заказывать себе десерт к кофе, когда читала новые главы с Баком Кацуго. Необузданный воин смирял врагов одним взглядом рубиновых глаз, а драконов держал на поводке. Бак Кацуго выжигал дотла всё, что оставлял позади, и поговаривали, что клыки у него, как у волка. — А слабые стороны у него есть? — спросила Очако у влюбленного писателя, поднося к губам ореховый раф. — Храпит, — Изуку недовольно потер глаза. — И орет, если я не мою за собой кружки. Редактор рассмеялась, не успев оставить на кружке след от розовой губной помады. — Ты, наверное, ждешь не дождешься, когда закончишь с книгой, — продолжила она, мечтательно положив голову на ладони. — Представь, как здорово будет праздновать Новый год, когда вы с Бакуго сможете посвящать друг другу все свое время! В сознание закрался страшный вопрос: а сможет ли он просто отпустить Бакуго, когда их время истечет?