Песнь заколдованного рода

Я очнулся на полу, в тишине, вязкой, как патока. Под щекой — холодный паркет, в ушах — глухой звон, как будто внутри головы бился рой раскалённых ос. Воздух пах пеплом и ромашкой. Поднялся, шатаясь, будто тело принадлежало кому-то другому. Дошёл до кухни. Машинально поставил воду на кофе и закурил, открыв окно. Впустил ночь внутрь. Она не сопротивлялась. Луна висела над крышами, бледная и старая, как сама Истина. Я смотрел, как тлеет сигарета, как уголь превращается в пепел, и думал: Что это было? Сон? Воспоминание? Мир, где бабушка поёт на языке, которого я не знаю, но понимаю сердцем? Кофе чуть не сбежал — успел снять в последнюю секунду. Иначе бы утро началось с ещё одной битвы с материнским гневом. Уже не знаю, кто страшнее — она в ярости или тени из моих снов. Телефон… Пуст. Ни сообщений. Ни вызовов. Ни следов того странного звонка с колыбельной. Тишина. Как будто кто-то вытер меня из истории. Чтобы заглушить мысли, включил «Пикадилли» в исполнении Лаймы Вайкуле. Странно, как музыка из прошлого иногда звучит точнее любых слов. Я присел на диван, вжавшись в тени, и попытался поверить, что всё — просто странный сон. Воспоминание, вызванное тоской по бабушке, по детству, по тому времени, когда я знал, кто я. А теперь? Я даже не знаю, чей я. В голове вновь зазвучала та самая колыбельная. Мелодия слилась с музыкой, и я вдруг заметил: по коже прошла рябь. Не дрожь — а как будто… электрический отклик. Внутренний код активировался. В отражении окна — не я. Сначала я подумал, что просто устал. Но затем разглядел: зрачки — вертикальные, волосы — пепельные, почти серебряные. И глаза — не мои. Слишком… древние. Слишком ясные. Я вскрикнул — и тут же кто-то зажал мне рот. Сердце сорвалось. Я вырвался, отшатнулся, схватил первое, что попалось — горшок с фиалкой — и замахнулся. — Постой! — голос был женский, твёрдый, как лёд, но с тёплой интонацией. Передо мной стояла девушка. Рыжие, как пламя, волосы. Кожа — светлая, почти мерцающая. Глаза — ледяные. Без намёка на страх. — Кто ты, чёрт побери?! — Я сжимал горшок, как последний оберег. — Алексия, — произнесла она спокойно. — Ты сам меня позвал. — Я?.. Что?.. — Через песню. Заклинание. Это был зов. Я связана с тобой. Мир дрогнул, как стрела в туго натянутой тетиве. — Ты не из моего мира. — И ты тоже. Ты — пограничный. Полукровка. Сын двух реальностей. — Я не… — Асхне. Ты знал её как Нинель Дмитриевну. Она не просто бабушка. Она — последняя из Хранителей Песни. Жрица рода, что бежал от культа крови. Она дала тебе имя, кровь… и печать. Я сел. Ноги не держали. Голова пульсировала. — Тогда кто ты? — Я — часть её. Созданная из остатка души. Страж. Меня велели пробудить, когда ты начнёшь… вспоминать. — Вспоминать что? — Себя. Она шагнула вперёд. И начала меняться. Передо мной — не девушка. Волчица. Серебристая, высокая, с глазами, в которых отражалась луна. — Вот дерьмо, — выдохнул я. — Я могу быть меньше, — с ухмылкой произнесла она мысленно. — Когда-то я помещалась в кармане. Теперь — нет. — Почему ты сейчас? Почему не раньше? — Потому что ты впервые зашёл в дом во снах. Потому что услышал. Песня активировала старую печать. Пора. Время близко. — Моя мать? Сестра? Они тоже… — Нет. Только ты. Кровь по прямой. И… я всегда была рядом. Она кивнула в сторону полки. Там стояла старая деревянная фигурка в форме полумесяца. — Это… ты? — Это форма. Оболочка. Я жила в ней, пока ты рос. Я вздохнул. Голова болела, как после удара. Я поставил горшок обратно, отошёл в комнату сестры, достал первое, что не выглядело слишком по-девичьи, и протянул Алексии. Она переоделась молча. Я смотрел. Не как на девушку. Как на стража. Как на знак того, что моё прошлое не было ложью. Просто его никто не хотел, чтобы я помнил. — А вернуть облик? Тот, что был?.. — спросил я, задевая рукой лоб. — Не знаю. — Она пожала плечами. — Я хранитель, не наставник. Но мы найдём ответы. У нас есть ночь. У нас есть кровь. У нас есть ты. Она села напротив, и в её позе было что-то волчье — прямая спина, зоркие глаза, готовность к прыжку. — Что ты ещё не рассказала мне, бабушка?.. — прошептал я в пустоту. Ответа не было. Только лунный свет, падающий на пол, как знак. Как клеймо.