Глава 20
13 февраля 2025 г., 16:00
I don't know what to do
To do with your kiss on my neck
I don't know what feels true
But this feels right so stay a sec
Yeah, you feel right so stay a sec
Billie Eilish — hostage
Чуя схватил пачку сигарет и зажигалку с острова и неаккуратно закурил. Он прикрыл глаза, блаженно довольствуясь тем, как надсадно бил дым по трахее и гортани, вязал во рту и оставлял чистую горькую пелену. Он взмахнул рукой — вся комната, что ранее утопала в свете электрических светодиодов, стала тёмной, и один только длинный трекер над островом освещал теперь всё широкое пространство кухни-гостиной, а из звуков стал гудеть лопастями только вентилятор над головой. Чуя облокотился поясницей о короткий край камня и задумчиво зажевал фильтр. Он сложил руки на груди и стал усмирять своё бешено бьющееся сердце, которое неумолимо быстро заходилось нереальными ударами по груди и разрывалось от сотен вопросов. Зажигалка щёлкнула за спиной, а через мгновение его плеча коснулось чужое, рядом в такой же позе застыла долговязая фигура, и к длинной спирали дыма прибавился новый виток. — Мы справимся, — сказал Дазай совсем тихо, словно боялся нарушить всю сложную конструкцию того, куда привела их сегодняшняя операция. Дазай и бояться — вещи такие несовместимые, что было даже смешно соединять их в одном предложении. И всё же… Чуя выпустил струю дыма, струсил пепел на пол и сипло спросил, продолжая неотрывно смотреть сквозь широкое окно: — Мне всегда было интересно: что ты собрался со мной делать, если не найдёшь способ удавить Арахабаки? — Я найду, — резко бросил Дазай, и в его голосе зазвучала ледяная угроза. — Не смей сомневаться в этом. — А я буду, — настоял Чуя и повернул к нему голову. Посмотрел снизу вверх на бронзовый профиль и надавил: — На меня охотится правительство, два клана, и в долгосрочной перспективе никто из них не будет держать меня в живых, так как ты собрался это сделать? Ты не так всемогущ, как мнишь, так скажи мне, если другого выхода не будет, убьёшь меня? Чуя смотрел на него пристально, считывал каждое вздрагивание ресниц и мимолётные, короткие изменения мимики, но к его разочарованию, на лице Дазая была плотная маска из непроницаемой брони безучастности. Он смотрел на иллюминации и делал слишком глубокую затяжку. Вероятно, в лёгких уже не было места, но он даже не давился. Когда он наконец выпустил долгий выдох с клубом дыма, то прозвучал железно: — Нет. Никогда. Чуя едва не отшатнулся от него, сдержал желание отойти на пару шагов и посмотрел с сомнением. — Ты уверен? Это громкое заявление. Ты берёшь ответственность за него? В конце концов, у тебя нет причин связываться со мной и ставить себя под удар, если только… Чуя смолк, потому что и правда не знал окончания фразы. О, разумеется, в голову приходила просто отвратительнейшая мысль, которая леденила кровь, а в животе всё скручивалось в тугой ком. Эту мысль Чуя топтал ногами и тушил об неё сигарету. — Если что? Взгляд Дазая — тёмный и жадный. Он пробирал до костей и создавал иллюзию, что за его вкрадчивым вопросом скрывалось понимание продолжения скомканной фразы. Возможно, так оно и было. Чуя перенял его манеру и вдохнул дым так глубоко, что все бронхи защекотало и рёбра распёрло от саднящей заполненности. Он задавил кашель и выждал, когда в ушах кровь станет бить громче его безумных мыслей, разбегающихся в стороны, как крысы на корабле. Он затушил сигарету о камень, размазал её пальцем. — Если только тебе и правда жизнь не дорога, — голос был неузнаваемо низок и хрипел хуже сломанной радиостанции. Чуя выпустил весь воздух из лёгких и как можно медленнее втянул его вновь, заставляя своё ужасное сердце перестать проламывать кости. Взгляд Дазая, он был вязко-нафталиновым. Там не было видно ни единого блика от ламп и огней, ни даже собственного отражения — всё пожирали странная, упрямая жадность и холодная злость. Смесь из них едва ли делала Дазая человеком. У Чуи горела кожа и вместе с тем он ощущал, насколько на самом деле он был бледен, а грани его чувств нарушались, дезинформируя его и подставляя. В ушах звенел треск и резал по натянутым нервам, как по плотно завязанным у горла верёвкам, царапая и оставляя шрамы. Твою мать. Чуя резко обернулся и вскинул руку. Осколки чашки и остатки жидкости в ней зависли над столом. Он втянул воздух через нос, выпрямился и слегка приподнял плечи, сгребая все свои эмоции в кучу и заставляя себя выключить их нахер. Сжал ладонь в кулаке — все осколки скучковались, сделались бесформенным шаром в красном свечении, а затем он яростно швырнул их в сторону, уводя и выкидывая в мусорное ведро, уже открытое под раковиной и охваченное красным. Чуя врезал кулаком по камню и зарычал в тихой злости на себя. Дазай положил руку на плечо, но Чуя только одёрнул его и угрожающе прошипел: — Не вздумай, мать твою, хоть что-то говорить. — Чуя… — Я сказал: заткнись. Я серьёзно, Дазай, не лезь. Чуя упёрся ладонями в остров и сгорбился, роняя голову и пряча лицо в волосах. Прикрыл веки и стал считать. Перед глазами плясали цветные вспышки, били по роговице и напоминали те осколки светлой чашки, что разлетелась в дребезги от того, что Чуя… испугался. Испугался, блядь! Хлопнул ладонью по столу и резко выхватил сигарету из пачки, одним движением поджёг и отошёл вплотную к окну. Просто, блядь прекрасно! Охеренно! Десять баллов по шкале проёбов, Чуя! Получай разбитую медальку. — Чуя, послушай… — Дазай снова попытался приблизиться и встрял животом в спинку барного стула, который Чуя резко переместил перед ним. — Я неясно сказал? — Чуя сочился почти видимыми волнами свирепой угрозы. — Оставь меня в покое, пока я тебе не врезал. Дазай вскинул голову, и впервые Чуя мог различить, что тот был тревожным и скрипел зубами от злой досады. — Хочешь остаться один? — спросил он с прищуром. — Уж сделай милость — съебись. Дазай ещё раз окинул Чую испытующе, будто намеревался залезть под кожу и вырвать оттуда гнилой кусок, а потом выкинуть. Развернулся и исчез в коридоре, оставляя Чую стоять возле окна со смятой зубами сигаретой. Входная дверь хлопнула, и теперь Чуя был наедине с собой в пустой квартире. — Прекрасно, блядь, — процедил он, швыряя ещё даже не успевшую распалиться нормально сигарету на пол и размазывая её по не такому уж теперь блестящему паркету. Плевать. Тяжело вздохнул и осел на пол возле острова, облокотился плечом и виском и прикрыл глаза. Просто невероятно длинная ночь. Чуя снова сделал слабый взмах кистью — бутылка Макаллана приземлилась ему в руку. Он стиснул её покрепче и припал к горлышку, жадно глотая. Пара несдержанных капель скатилась с уголка рта по подбородку. Чуя оторвался от бутылки, зашёлся в кашле и прикрыл ладонью рот. Он задышал прерывисто и сгорбился ещё сильнее, хватаясь за плечо. — Что же ты, сука, делаешь… Выть хотелось страшно. Пальцы подрагивали в напряжении, всё тело билось в странной лихорадке, пока Чуя судорожно искал выход. Выхода не было. Он в тупике. Бутылка не полетела в стену только потому, что он продолжал сдерживаться и стирал эмаль с зубов. То широкое пространство, освещаемое только трекерным светильником, теперь казалось опасно крошечным, выйти за его пределы — пропасть во тьме и быть утащенным чудовищем. Всё вокруг шло кувырком, и в голове — хаос, который походил на ожившего монстра, и прямо сейчас он овладевал всем телом. Чуя вздохнул и попытался понять, на что у него такая реакция. На известия о том, что правительство не намерено церемониться и планирует уничтожить его в скором времени? Определённо, от этого было не по себе. От того, что они едва вышли без существенных потерь из сегодняшней операции? О, кажется, у него на голове появилось несколько седых прядей. Может, от того, что Дазай и его игры зашли достаточно далеко, чтобы теперь они посмотрели друг другу в глаза и приняли ситуацию. Какую ещё ситуацию? Чуя сглотнул больной ком и вперил невидящим взглядом в поблёскивающую золотом бутылку. Вот. Оно. Он испугался того, как с языка чуть не слетела горячая фраза: «Я не безразличен тебе». Это витало в воздухе и было материализовано в том тёмном взгляде, что с вызовом был направлен на него, едва Чуя запнулся. Ему будто нож к горлу приставили и заставили глотать вязкую слюну, чтобы капли крови медленно сползали по лезвию и шее — настолько пронзительными были неозвученные слова. Чтобы Дазай и был не только плотояден, но и испытывал что-то кроме похотливого помешательства? Какая дрянь эта мысль. Дазай не отпускал его и делал это с какой-то своей извращённой целью. Он посмел пообещать то, для чего у него не было никаких оснований. Спасать шкуру потенциальной угрозы всего мира — должно быть, Дазай так отчаянно не хочет жить, что готов утащить за собой всю планету. Эгоистичный ублюдок. Тогда это особенно сильно усложняло то, что Дазай творил. На кой чёрт ему вся эта херь? Если раньше его интерес можно было списать на Аро и его смерть, а дальше — план ликвидации Мори, то теперь — Дазаю было бы проще самому убить Чую. Сбежать Чуе никто не даст, да и сам он не опустится до такого. Но и житья ему нигде не будет. Неизвестно, что случится, если они всё же смогут убить Мори, и то, ради чего они, в общем-то, и заключали соглашение, будет выполнено. Тогда что будет с ними? — Блядь! Что ещё за это грёбаное «мы»? Какого чёрта? Они никем друг другу не были, и теперь на грани уничтожить самих себя, ведь если разбегутся по разные стороны баррикад, страшно вообразить, как быстро смогут раскрошить друг друга, когда у каждого имелось немыслимое количество рычагов давления, которые сыграют с ними самую жестокую шутку. Чёртова русская рулетка, мать вашу. Дазай не мог позволить Чуе так легко уйти восвояси, но что тогда будет? Для чего он так старательно привязывает к своей ноге Чую и заставляет верить ему, хотя Дазай потенциально огромная угроза, и верить ему — всё равно что спать с анакондой под боком. Чую пробрала дрожь, когда он понял, что давно уже не спал на спине и всё время сгребался в охапку длинными конечностями. Его бдительность уменьшалась и таяла рядом с Дазаем, и это была катастрофа. Он въебался в Дазая Осаму по самое горло. Чуя поднялся на подрагивающих ногах и поплёлся к дивану. Упал на него тяжело, очень тяжело. Потянул руку, и в ладони оказался телефон, но даже этот жест дался с титаническими усилиями. Он нажал на последнего абонента в недавних звонках и приложил телефон к уху. На том конце быстро взяли трубку. — Да, Накахара-сан? Чуя собрался и как можно твёрже произнёс: — Дело об аннигиляции Арахабаки передайте мне на стол. — Но… — Акутагава слегка запнулся, а затем осторожно сказал: — Дазай-сан только что сказал, что заберёт документы через полтора часа. Мы ждём его у Ацуши. Чуя сжал телефон до побеления костяшек. — Акутагава, — вкрадчиво начал он, унимая необъяснимую ярость, что эта мразь собралась снова заграбастать себе всё. — У тебя два начальника, поэтому будь добр, разделяй обязанности в равной степени. — Да, но разве вы с Дазай-саном не… — Да плевать мне на него! — рявкнул Чуя. — Чтобы аннигиляция была у меня. Ты прямо сейчас тащишь свою задницу в штаб и оставляешь ёбаные документы у меня на столе. Если я их не увижу, то твоя когтистая тварь не спасёт тебя, ты меня понял, Акутагава? После долгого молчания Рюноскэ закашлялся и только потом хрипло утвердил: — Да, Накахара-сан, я вас понял, уже выдвигаюсь. И Чуя бросил трубку, швырнул телефон недалеко на диван и дал ему спружинить на пол. Он должен взять себя в руки.***
Акутагава непонимающе нахмурился и посмотрел на мигающий завершённым вызовом экран. Ацуши рядом заглянул через плечо и обеспокоенно потряс за рукав. — Что случилось? Акутагава поджал губы и сухо сдёрнул с руки пальцы Ацуши. — Похоже, опять не поделили лидерство. — Дазай-сан и Накахара-сан поссорились? — Ацуши сел рядом, взял в руки кружку с зелёным чаем, который сам приготовил, и вручил Акутагаве. Противиться тот не стал и отхлебнул горячей жидкости. — У меня нет времени распивать чаи, Накахара-сан требует доставить ему документы по аннигиляции. Я должен идти. — Так, а разве Дазай-сан сам за ними не едет уже? — Ацуши посмотрел на то, как Рюноскэ встал с места и отряхнул воланы на рукавах. — В том-то и дело. Накахара-сан хочет, чтобы эти документы были только у него на руках. — Они из-за них поругались, что ли? — Похоже на то. И что ещё хуже, крайними в их склоках будем мы, потому что Дазай-сан явно будет не в восторге, когда придёт сюда и не обнаружит пакет документов. — Может, стоит попытаться сгладить конфликт? — Ацуши неуверенно наклонил голову и задумался над возможными вариантами. — Быстрее тебя сгладят в бетон, Тигр. Фыркнув, Ацуши насупился. Он махнул рукой на проход. — Иди уже, а то скоро Дазай-сан придёт. Я постараюсь его успокоить. Акутагава почти двинулся, и Ацуши спохватился: — А, Акутагава… — Он неловко вытянул ладонь в жесте подождать и одёрнул её. — Тут это, в общем… Акутагава вытянул лицо и, смекнув, что Ацуши что-то сделал не так, цыкнул. — Ну что у тебя случилось, Тигр? Ацуши виновато выдвинул сложенные вместе ладони перед лицом и наклонил голову к груди. — Когда я прыгал по крышам, то уронил телефон. Я не знаю, где он, и… Акутагава кивнул, не выглядя удивлённым, — он примерно что-то такое и ожидал. И бросил короткое: — Достану тебе новый. Помахав рукой, Акутагава ушёл, прихватив с собой толстую кожаную папку с делом Накахары Чуи. Когда Дазай пришёл, то выглядел вполне обычно — ничего в его образе не намекало на то, что он мог быть не в духе. Однако кошачье чутьё, мирно спящее и развивающееся годами, а с недавнего времени ещё и тренеруемое, вышло наружу и аккуратно царапало по груди когтями. Дазай был другим — всё ещё мягким, когда спрашивал, как Ацуши чувствует себя после первой крупной вылазки, хвалил за быструю реакцию и раздобытые документы, ценные больше золотых слитков, был равнодушен к предложению на чай и даже немного скривился, когда Ацуши предложил кофе. И наконец, Ацуши понял, где его истинное настроение просачивалось. — Не зря Накахара потащил тебя на это дело. Я не думал, что ты справишься, можешь благодарить его за это. Картонная фраза била по кошачьим инстинктам и кричала о том скрытом раздражении, что могло и причудиться, если бы на месте обычного человека не был Ацуши и его тигр. Перед глазами защёлкали пальцы, и Ацуши дёрнулся, выходя из транса. — Так ты принесёшь мне всё, что вы нашли или нет? — спросил уже более настойчиво Дазай. Похоже, он спрашивал это уже не один раз. — Да, конечно, сейчас. — Ацуши ушёл в комнату и вернулся со стопкой из трёх увесистых таких же кожаных папок, что и та, которую забрал Акутагава. Дазай кивнул и принял их, сразу открывая и пролистывая первые страницы. Когда все папки были проверены, мышца добродетели на лице дрогнула, и Дазай деликатно поинтересовался, словно ему это нужно было для проформы: — А где план аннигиляции? Если я правильно вижу, его недостаёт здесь. Ацуши ответил без дрожи в голосе, чему сам поразился: — Акутагава повёз его Накахара-сану. Это был приказ. Дазай на короткий миг прищурился — совсем незаметно, Ацуши даже не уверен, что это не было реакцией на мигающую лампочку в коридоре. Всё нутро сковало ощущение мороза, медленно ползущего вверх по коже и распространяющего липкое чувство собственной крошечности. Ацуши сделал шаг назад — на всякий случай — и попытался оправдаться. — Возможно, он хочет изучить всё детально, чтобы облегчить вам задачу, Дазай-сан. Тот посмотрел на Ацуши, будто его присутствие здесь было лишним. И эта фраза тоже. Он стал недоступным для понимания, и Ацуши с потрясением осознал, что больше не чувствует ничего, что выдавало бы эмоции наставника. Вообще ничего. Всё резко исчезло. Дазай был непроницаем, и от того, как нечеловечески звучал его голос, Ацуши вздрогнул и напрягся. — Я знаю, чего он хочет, и я не дам ему это сделать. Дазай ушёл, а Ацуши выдохнул слишком громко и облегчённо, сползая по косяку двери в гостиную. Он прижал ладонь ко лбу и рассеяно забормотал. — И как эти двое вообще с такой аурой живут и не убили друг друга…***
Чуя перебирал бумаги в кабинете, цедя тошнотворный кофе. Нет, не потому, что секретарь резко разучилась его делать — просто тошнило от всего. Чуя даже не ел ничего, оставляя своему желудку самостоятельно перерабатывать алкоголь и кофеин, влитые этой ночью, и которые даже не притупляли мысли. Было бы неплохо напиться до того состояния, когда даже думать было мифическим даром, но Чуя выпил всю бутылку виски, и его не взяло. Вообще. В крови кипела гуща самых разных адреналиновых эмоций, не дающих алкоголю овладеть им, и это было поразительным случаем — Чуя мог напиться и с двух крепких стаканов, но его не пробрало и с почти полной бутылки, и это было дерьмово. Шторы по обыкновенному закрывали солнце, что решило в этом году не прекращать своей работы ни на мгновение и выходило строго по часам, даже не прерываясь на отдых за тучами. Оно абсурдно светило, пока шла стена дождя. Будто насмехалось, что Чуе никогда не скрыться от него. В кабинете тихо работал кондиционер, сушил глаза и стягивал веки. Чуя постоянно тёр их до жёлтых кругов, но толку это не приносило. Он сместил взгляд с бумаг на дверь: покоцанная ножами, в скважине торчал ключ, а ручка была неестественно вывернута вверх. И если первое — приобретение не одного дня и месяца, то последнее — да, Чуя нарочно сломал все доступные способы взлома, какими мог бы воспользоваться Дазай. Крайняя мера, которую он предпринял сразу, как только пересёк порог своего временного убежища. То, что Дазай явно придёт, сомневаться не приходилось. Из тех данных, что Чуя мог сейчас перелистывать, он понял: попади эта папка в руки Дазая, и Чуя никогда бы не узнал её содержания. Просто потому что делиться — никогда не было чертой Дазая. Сакагучи Анго оказался человеком весьма любопытным. Чуя увидел его имя в числе кураторов операции и смог найти его дело в архиве Каякучи-гуми. Узнал больше подробностей о бывшем приятеле Дазая, о котором тот скромно упомянул вскользь. И Чуя бы убил его за это «вскользь». Анго был приближённым главы Отдела Сантоки Танеды и являлся его заместителем во всех делах, которые касались чрезвычайных ситуаций по делам одарённых. Так он принял на себя роль крота и сбежал из мафии, как только ситуация стала критической, и Мори решил убрать Оду Сакуноске. Чуя удивлённо вскинул брови, когда прочёл, что Анго был тройным агентом, сливал информацию мафии Отделу и помогал вести бухгалтерию в Каякучи-гуми на протяжении порядка лет. Знал ли об этом Дазай? О, Чуя уверен, что наверняка знал. Дазай, наверное, раскусил его в первую же неделю, но зачем-то продолжил подыгрывать. Ничего не напоминает, Чуя? Он откинулся в кресле и стал раскручиваться, постукивая ручкой по документам. — Так значит, ты или мазохист, или отчаянно хочешь найти того, кто будет принимать всех твоих тараканов и не ждать от тебя чего-то, — Чуя тихо рассуждал вслух. — Ты правда позволил Анго стать тебе товарищем? — Чуя посмотрел на фотографию молодого мужчины в очках и фыркнул. — Да у него в линзах блестит, что он та ещё крыса. Ты думал, что ваше трио долго продержится? Конечно же нет, блядь, это слишком самонадеянно для тебя, Дазай. Ты знал, что ничего не выйдет, но всё равно отдал этому человеку своё время, силы и чувства. И чтобы что? Чтобы получить открытую рану и ужасную реальность? Ты так справляешься со своей шизанутостью? Конченый идиот. Чуя вспомнил тот момент их вчерашнего диалога, когда он пребывал в лёгкой эйфории, что огромная катастрофа миновала их, и стал перебирать ковёр. Дазай сказал, что ему не чуждо держаться за дорогие ему моменты, ведь он всегда… теряет это? — Да ты чёртов безумец, — сокрушённо выпалил Чуя. — Цепляться за предателя клана и знать об этом с самого начала… Насколько сильно ты привязался к нему? Если ты вечно наступаешь на одни и те же грабли, тогда… Думать, что Дазаю было так же не всё равно на него, на Чую, равносильно тому, чтобы признать: все его действия диктовались не его меркантильной сутью и прагматичными догмами, а чем-то гораздо более сложным и густым. Чуя запретил себе лезть дальше и снова вернулся к делу о своей сокрушительной смерти. Убрать его хотели с размахом — Отделу выделялась нехилая сумма из бюджета, чтобы они закупились всем необходимым оборудованием, очень похожим на то, что было в лаборатории Мори — если Чуя хорошо понял наименования. Ещё выдавалось разрешение на действия против воли арестанта с применением грубой и прочей мощной силы, которую Отдел мог позаимствовать из рядов армейских или тюремных. Последнее вызвало ироничную усмешку, потому что, чтобы справиться с одним «преступником», Министерство даёт добро на задействование других. До чего двуличные твари. Чуя хорошо помнил, что человечество пока не изобрело препарат, подавляющий дары, а наручники или ещё какая-либо штука, которая бы нейтрализовала способности одарённых, имели слабый эффект для того, чтобы удержать по-настоящему опасную тварь. Лаборатория Мори, вероятно, занималась разработками и шла в верном направлении, но её исследования базировались только на Чуе и Дазае. Касательно второго — его дар был редчайшей и уникальной вещью. В мире не найдётся человека с более мощным обнулением (если вообще не единственный с таким даром), чем Дазай. И это то, почему Отдел и вынужден прибрать его с дороги. Зная эти факторы, Чуя вполне мог понять все эти лошадиные дозировки транквилизаторов, которые выписывали Отделу, чтобы сохранять Чую в беспамятстве до тех пор, пока они не отделят Арахабаки. Отделят… До чего абсурдная идея. Они ещё большие самоубийцы, чем треклятый Дазай. Оторвать Арахабаки от единственного, кто его сдерживал, — они точно знают, что делают? — Это ёбаное сумасшествие, — выдохнул Чуя в пустоту, съезжая вниз по креслу. Он снова стал раскачиваться и на этот раз ему становилось ещё дурнее от мыслей, что от него хотят оторвать часть, покопаться в его груди и достать оттуда тот самый бьющийся вторым сердцем огонь. Неожиданно он выпрямился и снова вчитался в названия оборудования, что должны были достать Отделу, и… — А кто, собственно, поставщик этого добра… Обухом по голове прилетело понимание, что это было нелегальное оборудование, которое расходилось только по чёрному рынку и хорошо продвигалось на Западе и в Европе. Мори использовал несколько похожих штук в той лаборатории, но Чуя не был уверен, что знает, каким путём тот их достал. Точно. Это было двойное дно и не вся информация, которая на самом деле имелась для реального уничтожения Арахабаки. Разумеется, Отдел не выложит в своём докладе, с кем они объединяются из мафии, чтобы убить Чую, но то, что здесь замешаны якудза, сомневаться не приходилось. Достаточно посмотреть на количество денег, которые вваливало Министерство, чтобы понять: нихера оно столько не стало бы вкладывать, даже под угрозой жизни и смерти — уж слишком бюрократично и насквозь отбитым оно было. — Прекрасно, теперь у нас ещё одна неизвестная хуёвая вводная, — вспыхнул Чуя и откинул папку так, словно она извалялась в грязи и марала ему перчатки. Раздался стук, и Чуя стих, затаив дыхание. Он прислушался и всмотрелся в дверь так, будто мог различить, кто за ней. Но человек снаружи, вероятно, был не таким настойчивым и, постучав ещё пару хаотичных раз, удалился, а секретарь из панели управления сообщила, что приходил подчинённый доложить об отгрузке в порту на этой неделе. — Спасибо, я заберу папку вечером, — прохрипел Чуя. Он отключился и с облегчением вернулся в расслабленное положение. Да какого чёрта?! Он что, теперь всегда так реагировать будет на всех, думая, что Дазай захочет отобрать у него папку? Естественно, Дазай не станет вообще лезть — этот сукин сын давно выдвинул свою тактику ждать, когда Чуя сам перебесится и придёт с тем, что нужно Дазаю. Нужно просто подождать, как всегда говорил этот ублюдок. Не в этот раз. В этот раз Чуя намерен держать достаточную дистанцию, чтобы суметь защитить себя и найти выход самостоятельно. Он должен это сделать, чтобы не сойти с ума. Он проработал до захода солнца и даже не заметил этого, пока секретарь не попрощалась с ним и не пожелала хорошо отдохнуть. Конечно же, она знала, что её босс вряд ли вообще имел приблизительные планы на отдых, но вежливости ей было не занимать. Слишком хорошей она была для той работы, на которую подвязалась. Чуя с растерянным видом рассеял взгляд по бумагам, когда в голове всплыло, что Дазай не имел при себе как такового секретаря. Нет, разумеется, Чуя был его напарником и по совместительству являлся вакагасира-хосой, что снимало часть обязанностей, но не отменяло важность дополнительного подчинённого, который бы следил за посещениями и носился с документами. А потом Чуя задумался, а зачем, собственно, Дазаю такая морока? У него на побегушках Акутагава, через которого большую часть дазаевских выкрутасов Чуя мог получать. К нему-то и заходили, наверное, только Чуя и Акутагава, а остальные обходили его дверь окольными путями и лишний раз не совались в то крыло, где обитал устрашающий вакагасира. Умирать-то им всё-таки хотелось не такой кровожадной участью, которая вырисовывалась у них в голове совместно с жёстким образом Дазая. Чуя невольно прыснул в кулак, когда вспомнил, как легко можно выбить из Дазая эту его убийственную ауру, если поставить перед ним тарелку с нормальной едой, не состоящей из полуфабрикатов. Тогда вид его был очень даже потерянный, а взгляд напоминал несчастного оленёнка, а не того монстра, которым его воображали подчинённые. Чуя спешно одёрнул себя и снова погрузился с головой в бумаги. Пропустив тот момент, когда перед глазами уже расплывались волны из букв и голову кренило набок, Чуя очнулся на диване в горизонтальном положении. Он сморгнул сон и нахмурился, стараясь собрать по крупицам остаток вечера и понять, что произошло. Вот он сидит и пишет правку о том, что следующую отгрузку он будет вести лично и переговаривать напрямую с поставщиком, потому что та сумма, за которую берётся их судоходная компания, абсурдно мала. Вот он чихает и ёжится от усталости и мути в животе, когда кофе начинает всё же действовать на него в обратную сторону — с восьмой по счёту кружки-то! — и бросать возбуждённую дрожь по всему телу. Вот он лежит на кожаном диване. Уснул? Вероятно. Мышцы звенели и ныли под напряжением, которое охватило Чую, когда он вцепился взглядом в плед, которым был укрыт — определённо тот, что он оставил у Дазая в кабинете. Подскочив с места с таким видом, словно на него вылили ушат ледяной воды и припечатали сверху каменной плитой, он осмотрел кабинет. Ничего не изменилось, совсем. Медленно встал и приблизился к столу, не реагируя на то, как дерьмово он себя чувствовал. Если бы он не был настолько переполошён, то растёкся бы бесформенной лужей, как только встал — настолько его могло размазать от нервов. Чуя посмотрел на стол так, словно перед ним заложили очередную бомбу, и таймер вкручивался в мозг пищащим звуком неминуемой опасности приближающейся смерти. Однако на столе всё было так, как Чуя оставлял в том смутном отрезке времени, когда ещё мог что-то видеть, а не глупо таращиться сквозь предметы, как обкуренный в доску. Он крутанул шеей, и в позвонках что-то щёлкнуло. На месте замочной скважины тоскливо зияла дыра выбитого с мясом механизма. На полу лежали частички металла и всех запчастей, начиная от винтов и треснутых ригелей и заканчивая одиноким ключом с переломанным и разбитым в щепки стержнем. Грубо говоря, куски замочного механизма были выбиты самым простым способом — Дазай прострелил глушителем и даже не стал скрывать этого. Иного объяснения, почему Чуя не услышал выстрела, он найти не мог. Но… не услышать, как вся эта конструкция сыпалась на пол? Насколько глубоко он впал в анабиоз и потерял всякую связь с реальностью? Чуя схватил электронные часы и развернул к себе. Его брови улетели вверх, а глаза раскрылись так широко, что насыщенная голубая радужка почти сожрала едва заметный зрачок. Половина второго ночи следующего дня. Или это уже не следующий день… Он серьёзно проспал полные сутки? Блядь? Если Дазай и приходил, то он мог бы пустить хоть пулемётную дробь, и Чуя даже не поворочался бы. Пиздецкое дерьмо. Теперь Чуя ощущал себя кретином даже больше, чем звал таковым Дазая. С гадким комметарием подсознания, что был абсолютно прав на его счёт. Он шокированно сел за стол, удивлённый и растерянный из-за собственной расхлябанности. Можно ли было спихнуть это на стресс? Да он же не сопля какая-нибудь, чтобы в обмороки падать чуть что! Он заёбывал себя посильнее этой операции, мозгоебли с Дазаем, его действиями и кучей работы, так какого фига именно сейчас организм послал его туда, куда он не горел желанием больше идти? Что вообще творилось сейчас? На сигареты и пустые кружки Чуя не мог смотреть — его тут же захлёстывали рвотные позывы, а тремор брал не только руки. Он скинул пачку со стола и, прикрыв глаза, выдохнул, унимая ком в горле. Он просканировал комнату на предмет изменений не только в выломанном замке. И его удивление стало ещё более явным, заставило лицо побелеть пуще прежнего и озадаченно вытянуться. На полу возле дивана аккуратно стояла двухлитровая бутылка воды и тёмный небольшой пакет. Чуя двигался заторможенно, походил скорее на модельку персонажа со сломанной топологией, и весь его вид был искажён ошарашенностью. Он наклонился к бутылке, всмотрелся в крышку и защитную пломбу, но отставил предмет в сторону и даже не дал себе шанса предположить воспользоваться им, хотя при виде жидкости горло заспазмировало, и слюна, вязкая и редкая, стала гуще. Охереть, у него было дичайшее обезвоживание. Взял пакет и заглянул в него, готовясь увидеть очередной высер потрясающей извращённой стороны гениальных мозгов Дазая. И это было бы очень даже тривиально, и Чуя не был бы слишком поражён, увидь он очередной прозрачный намёк невесть на что — но явно с сексуальным подтекстом — или счета за испорченный паркет и камень острова. А может, и вещи, которые Чуя пока оставил в квартире, — хотя в пакетик едва ли уместилась бы его коллекция перчаток. В любом случае, что угодно, но не пачку адсорбентов, записку и вязку из трёх бананов. Он осел на диван и непослушными пальцами развернул бумажку. «Идиот. Если твой план, как выйти из положения — это умереть от обезвоживания и передоза кофеином, то он с треском провалился. Приходи в себя, у нас много работы». Чуя пялил сквозь размашистые каракули, и в его голове презрительный тон Дазая бил набатом по болящим мозгам. Определённо, это было охуеть как неожиданно. Он взял в руки бутылку, повертел, будто впервые увидев, а затем наконец открыл и позволил себе осушить её на неплохую такую треть за четыре тяжёлых глотка. Вытер рот рукавом и достал блистер с тёмными таблетками. Закинул в рот горсть и снова запил, опустошая бутылку уже наполовину. От воды стало легче, намного. Она будто пропустила свежий приток крови и рассеяла это забитое ощущение полностью неконтролируемого тела. Чуя всё ещё дёргался в нервном тике, но теперь позволил себе расслабиться и растечься по дивану, отрывая один банан из связки. — Блядь, ну ты и мудак, — бросил он вяло в пустоту. Это же всё по его, Дазая, вине. Это он и его вечно стойкие мысли, что только он может знать и контролировать всё, довели до крайности. Если бы он делился хотя бы половиной, а не той жалкой крохой информации, то у них бы сейчас не возникало трудностей, и та афера с обносом Отдела прошла бы глаже, знай Чуя о его напряжённых отношениях с Сакагучи больше, чем скупое: «Мы были старыми знакомыми, сейчас он не очень меня жалует, но выбора у него нет». Знай Чуя и о том, что Каякучи-гуми и всю операцию крышевали какие-то хакеры, о существовании которых Чуя в душе не ебал, может, всё сложилось бы несколько иначе. Может, предполагал Чуя, у них не случилось бы того напряжения от неосторожно брошенной фразы. Её бы вообще не было. Буквально в лоб спросить Дазая, кто для него Чуя — это капец какая дерьмовая ситуация. А кем был для него Дазай? Ублюдком, который сначала веселился и подыгрывал клоунаде Чуи в образе Аро, а затем партнёром, который первым же делом завалил его на стол и трахнул. Не то чтобы Чуя был тогда и после сильно против… Отлично, просто офигенно, блядь. Дазай был заносчивой дрянью, который отпускал странные комментарии, постоянно раскрывал все тайны Чуи и вытаскивал их наружу, а потом ещё и рылся в них, перебирая нужные и ненужные. А ещё он был до ужаса правильным. Нет, не в плане добропорядочности или скромности — уж эти два понятия точно никак к Дазаю не относились от слова «он охереть какая проворная сучара». Нет, не из-за этого. Он ощущался правильно на том самом потаённом уровне, когда все чувства притуплялись, кроме одного — безопасности. Блядь, да это вообще две крайности — Дазай и безопасность! Его присутствие должно леденить душу и заставлять желать сбежать на другой конец света, но вместо этого Чуя — наконец, честно для себя — признавал, что все инстинкты, которые он вытачивал и обтёсывал годами вдали от Каякучи-гуми, упрямо уходили сквозь пальцы, когда Дазай появлялся со своей этой ёбаной сыростью и тяжёлым шлейфом густоты. Он олицетворял понятие тьмы, она была буквально повсюду и даже в его этих кругах под глазами. И всё же. Чуя влип. Он мог по праву считать себя не менее извращённым, если его угораздило вляпаться именно в такого типа. Какая-то уродливая неполноценность получалась — Дазай априори не мог вызывать то, что побуждал в груди из раза в раз, когда склонялся над Чуей и смотрел так, словно центр всей вселенной находился именно в его голубых глазах. Ну ёб твою мать, что за издёвка? Чуя реально настолько отбитый на голову, что принял Дазая и его эту жадность с абсурдным спокойствием? Разумеется, нет, он не готов смириться с этим. Так что же делать тогда? Дазай отшибал мозги и делал это так ловко, что Чуя понятия не имел, как с ним работать дальше, когда он пинал его всеми этими треклятыми фразами, вроде: «Яя всегда честен с тобой, будь ко мне милосерднее», а потом добивал поступками, как эта выходка с выбитым нахер замком и скрытой заботой за состояние Чуи. Блядь. Дазай и правда заботился о нём. Чуя зарылся с головой в плед и завыл, катаясь по дивану. Ему, определённо, придётся разгребать это дерьмо самостоятельно, но как? Вопросов было так много, что становилось вдвойне тошно от того, чем сейчас занимался Чуя. Он копался и пытался доказать сам себе, что не встрял в странную фигню, которую язык не поворачивался обозвать той сопливой мутью из фильмов и книг. — Какой же идиот. Он собрался быстро. Может, подействовали таблетки и наконец брошенный вякающему желудку банан, но в голове посветлело, и Чуя привёл себя в порядок, сгребая железный мусор в кучку и выбрасывая в корзину. Он выглянул наружу, убедился, что в коридоре пусто, и подошёл к столу секретаря. — Извиняюсь, вынужденная мера. Он легко перенёс стул той к себе в кабинет и, забрав пакет и папку с аннигиляцией, прикрыл дверь, подпирая её с помощью гравитации. Оставлять кабинет без защиты было бы опрометчиво, поэтому он дёрнул ручку и убедился, что хорошо разместил стул, и только потом удалился на время вон из штаба. Воздух приятно щекотал забитые лёгкие. Ветер, несильный, разматывал волосы и дарил спокойствие в равной степени с приятным сумраком. Чуя вздохнул так глубоко, как только позволяло уставшее тело, и принял одно верное решение. У них с Дазаем нет будущего, это никогда не станет большим, и раз так, то Чуя готов идти прямой дорогой по тому пути, который диктовала сделка: делать всё, что должен, как партнёр, и не заниматься иллюзиями. Единственное правильное решение в их ситуации. Даже если что-то в груди надрывно мяукало.***
Снова сидеть в кабинете было тем ещё отстоем: жара пробиралась в кабинет и всячески пыталась победить выкрученный на максимум кондиционер. В основном это было связано с тем, что всю прохладу выдувало в коридор, пока группа ремонтников занималась сменой замка. Чуе не пришлось долго объяснять Мори, что Дазай и его черта никогда не стучать не смогли пропустить того, что Чуя не подорвался с места за милю до того, как тот дёрнул ручку и обнаружил кабинет запертым. Это очень хорошо вписывалось в картину того, как всегда поступал Дазай с Аро, и потому Мори понимающе предупредил, что замок поменяют сегодня же, и если бы Чуя не был внимательным до паранойи, то, может, упустил бы почти что извиняющий взгляд, будто отец просил прощения за несдержанность сына в школьной драке. Удивительная вещь, однако. Бригада управилась быстро, но их галдёж и гогот шумели в ушах ещё не менее часа. Всего три человека, но почему-то они были ужасно болтливы и веселы. Чуя подозревал, что на то имелась очевидная высокоградусная причина, которой от них несло, даже когда они только вышли из лифта. Дверь блестела, новенькая и холёная лакированным тёмным деревом. Она переливалась в тусклом свечении настольной лампы, прожилки на ней вспыхивали красными огнями, и это было даже медитативно и расслабляюще. Чуя подумал, что такую дверь даже жаль кромсать ножами. Он сидел над бумагами Каякучи-гуми и занимался своими непосредственными обязанностями, поэтому дела до Дазая и того, куда он делся, Чуе не было. У него стопка отчётов, которые нужно подписать и поставить печати, утвердить план экспорта и дать добро на несколько операций под руководством Чёрных Ящеров. У него три отсортированные стопки, и он почти зашивался от обилия работы. Складывалось ощущение, что все проблемы Каякучи-гуми упали на плечи Чуи, и теперь он вытягивал на себе всю эту ношу до позднего вечера. Опомнился он, когда на улице наконец стемнело и можно было спокойно раздвинуть шторы и полюбоваться полной луной, медленно красящейся в лиловые оттенки. Под ней снова располагались две звезды, и вид их оседал горечью на языке, когда Чуя думал о том, что было бы, если бы родители были всё ещё живы. Возможно, сейчас в его руках не лежала бы глобальная проблема всего мироздания, а он сам был преемником главы Накахара-кай и уж точно не носился бы с вакагасирой Каякучи-гуми. Чуя не дал себе впадать в уныние, решил отправиться домой и наконец отдохнуть в той мере, в которой мог бы. Он открыл дверь и почти наступил на тонкий тёмный конверт с позолотой, что аккуратно лежал недалеко от входа. Хмурясь, Чуя поднял конверт с пола, оглянулся по сторонам и убедился, что оставили это тут уже давно. Он с придирчивостью осмотрел подношение и даже понюхал плотную бумагу — ничего. Конверт был без подписей, и единственное, что на нём поблёскивало — эмблема с золотой пантерой. Разорвав край, Чуя вытянул оттуда два прямоугольных листа и вчитался в них. Приглашения в ресторан. Постояв в проходе добрых пять минут, он наконец перечитал название, время и место ещё раз и убедился, что это правда билеты VIP-категории в один из очень элитных ресторанов в Мирато-Мирай. Ну, замечательно, наверное? Вздохнув, он закрыл кабинет, поправил пиджак и подошёл к лифту. Разбираться с этим сил как-то не было и предполагать, почему Дазай решил в этот раз проявить любезность и просто скромно оставить это у порога, а не выламывать новую дверь с ноги, тоже загадка, о которой думать совершенно не хотелось. Чуя только зевнул и вспомнил, насколько пуст был холодильник, когда он уходил два дня назад. Видимо, придётся заехать в магазин по дороге в квартиру, если он хочет создать видимость того, что ему не всё равно на свой организм. Чуя ввалился в квартиру и равнодушно понял, что с его последнего пребывания здесь из изменений — только новая пустая бутылка виски на журнальном столе да перевёрнутые бумаги на нём же. Всё. Пепел лежал пыльным слоем вместе с размазанными окурками всё на том же месте, бутылка Макаллана, которую Чуя сам выжрал всю, тоже стояла рядом с островом, и вся эта скаредная картина только лишь подтвердила, что Дазаю дела не было до его жилища. Чуя стал приводить помещение в порядок. Разложил продукты в холодильнике, убрал следы их с треском закончившейся операции, сложил документы и начал готовить ужин. На что-то сложное Чую не хватило, поэтому рис и омлет показались ему самым простым и менее энергозатратным вариантом. Он обошёл квартиру и убедился, что хозяйничал в ней один. Где шатался Дазай, ему с одной стороны было интересно, а с другой — он всё ещё злился за потрясающе придурошное вторжение в кабинет. Лучше ему и дальше не попадаться на глаза Чуе. Но Дазай попался, пришёл в третьем часу ночи, тихо так, крадучись, потому что точно увидел в прихожей пару обуви и пиджак. Чуя не спал — смотрел сводку новостей, из которых выпал за этот короткий период. Ничего нового он не упустил, зато это скрасило ожидание, потому что, да, он ждал. Дазай шарил по кухне: бросил на стол свой пиджак и наклонился к раковине, включая кран и подставляясь. Чуя, специально громко зашедший, застал этот занимательный вид и не удержался. — Тебе мозги человека на кой чёрт даны были? Чтобы ты воду из крана лакал, как кошак облезлый? — возмутился Чуя, смотря на этого кретина и его полное пренебрежение удобствами. Дазай выпрямился, утёр рот и выключил воду. В темноте его фигуру подчёркивал только свет из окна, но и этого было достаточно, чтобы понять, что присутствие Чуи здесь, а не в кровати, его ничуть не удивило. — Я бы поспорил насчёт облезлого, — сказал он деловито, и Чуя сразу просёк, что прямо сейчас Дазай начнёт расписывать себя в роли кота во всей красе. — Мейн-куны очень даже пушистые создания. Чуя в лёгком пессимизме дёрнул бровью и, сложив руки на груди, опёрся об угол стены. — Считаешь, что ты мог быть мейн-куном? — А ты смеёшься надо мной? — Дазай наигранно изумился. Чуя только клацнул языком и закатил глаза, подхватывая с энтузиазмом, которому не должно было найтись места. — Разумеется, ты ни за что не смог бы стать мейн-куном. — Это ещё почему? — Мы сейчас правда будем говорить о породах кошек в два ночи? — А ты предлагаешь поговорить о твоих выходках два дня назад? — Принято. Почему ты решил быть мейн-куном? — А чем он не похож на меня? Красивый, статный, с большой любовью к своей персоне и не чужд на ласку. — Ты прямо по всем фронтам пролетаешь, — усмехнулся Чуя и повёл рукой, зажигая трекер над островом. Дазай обиженно надул губы и демонстративно отвернулся. — Тогда кого ты считаешь лучшим вариантом, кроме подворотного кота с лишаем? Чуя задумался и осмотрел Дазая новым взглядом, как бы примеряя, кем бы он мог быть. Пристально просканировал всю его вытянутую фигуру, цепляясь за туго утянутую в бинты шею с напряжёнными жилами; волосы, торчащие в разные стороны, как если бы Дазай только и делал, что зачёсывал чёлку то в бок, то назад или от нервов, или от ловеласовской причуды; любопытные смешинки в тёмных прищурах с отсутствующей повязкой; руки, упёртые в столешницу, и от того на них тенями играли мышцы — это тоже бросилось в глаза, ровно как и вся слаженная особыми резкими мазками фигура. Дазай был чертовски хорош в своей этой напускной фривольной манере и крепкой стати. Твою мать, Чуя натурально сейчас залипал на него. Спустя короткое время Чуя кивнул своим мыслям и ответил: — Ориентал. Дазай удивлённо моргнул, чуть вытягиваясь в лице. Его вид был каким-то растерянным, словно сравнение показалось ему странно-необычным. Он прочистил горло и поинтересовался, почему же Чуя так решил. — Они обладают высоким интеллектом, худощавые, долговязые, но с крепкой мускулатурой, держатся с высокомерным взглядом, хотя у них это просто рожа такая, а ты реально сучья дрянь. Ещё они вечно орут и требуют внимания, заполоняют собой всё пространство, даже в самых неожиданным местах. Болтливы, и они лопоухие. Дазай казался полностью обескураженным, и он коротко засмеялся с лёгким потрясением. — Ты умудрился меня одновременно назвать заносчивым ублюдком и гениальной лопоухой дрянью. Ты серьёзно? — Про лопоухость? Нет, твои уши за этим гнездом никогда не видно. И Чуя правда сказал это серьёзным тоном, и это заставило Дазая рассмеяться ещё больше. Он прикрыл глаза рукой и впал в какой-то несдержанный заливистый смех, который Чуя невольно подхватил и тихо прыснул в кулак с абсурдности ситуации. Говорить Дазаю о том, какой он кот, на серьёзных щщах, — вот, что и правда было допустимо только Чуе. — Ну, спасибо, что хоть не сфинкс. С выдохом Дазай утёр мелкие слезинки и помахал ладонью, словно ему стало жарко. Чуя насмешливо склонил голову к плечу. — А чем он плох? Ты на него тоже похож. Дазай немо скривился, как бы говоря: «Ты серьёзно? Сфинкс? Чуя, у тебя нет вкуса, вернись к ориенталам». «Да ради бога, — если ты вообще в него веришь». Чуя поднял ладони на уровень плеч и замахал ими. — Отвянь от меня, кошак недоделанный. В кухне витало лёгкое настроение, и то гнетущее облако прошлой стычки испарилось с приходом солнца в груди. Было ли это потому, что Чуя смирился с собой? Может быть. Он прошёл вглубь кухни и налил себе воды — в стакан, как нормальный человек. — Есть будешь? — спросил он и отпил. — Ты же ни хера не ел, пока меня не было. Дазай пожал плечами и не стал как-то комментировать это, только усадил свою задницу на барный стул и с пытливостью настоящего попрошайки-кота наблюдал за тем, как Чуя набирал рис из рисоварки, искал в холодильнике маринованные овощи и выкладывал аккуратной горкой мясо в золотистом соусе. — Вау, — выдохнул Дазай, когда перед ним вырисовалась чуть ли не роскошная вечеря — настолько красиво и масштабно выглядела еда. — Никогда не перестану восхищаться. Твои руки творят невероятные вещи. И не заметив, как вспыхнули уши Чуи, он стал уплетать всё, что тот поставил перед ним. Чуя сел напротив и задумчиво подпёр подбородок, чуть склонив голову вбок. Он проследил за тем, с какой охотой и довольной моськой этот придурок наконец ел полноценную пищу, невольно зацепился за цветастый — почти что детский — пластырь на указательном пальце и спросил то, что крутилось в голове каждый раз, когда Чуя лицезрел вот такую картину: — Как ты выживал все эти годы? Очевидно, ты готовишь дерьмово, так… как ты ещё не сдох от голода или отравления? Дазай подцепил колечко лотоса и ловко закинул его в рот, утыкаясь палочками в губы и мыча. — Ну, рамены хорошая штука иногда. — Иногда? — с сомнением уточнил Чуя. Дазай быстро прожевал и сказал отчётливо: — Когда вспоминаешь, что вообще заваривал его. — О господи… — Чуя съехал подбородком с ладони и широко мазнул ею по лицу, останавливаясь и упираясь в лоб. Вздохнул мученически и приговорил к работе: — Моешь посуду. Дазай хотел что-то возразить, но его рот был полон, и вместо внятной фразы прозвучали звуки умирающей коровы, поэтому Чуя взорвался и засмеялся, махая на это идиотское создание рукой и ею же прикрывая глаза. Дазай насупился и продолжил есть, на этот раз уже без комментариев или вопросов. Он действительно поставил в раковину посуду, когда та опустела, надел резиновые перчатки и стал мыть её. Когда он ушёл в душ, Чуя встал с места и прошёлся по необъятной гостиной, чтобы размяться и взбодрить понемногу расслабляющийся мозг. Завис у окна, потом прошёл вдоль него и застыл у края, озирая йокогамские портовые просторы со свежим, спокойным взглядом. Сейчас ему на удивление нравиллись вид и рябь воды, спрятанные за высотками, железными перекрытиями мостовых и цветными пятнами. Этот город Чуя не видел в дневном свете одиннадцать лет, и, увидь он его снова, пройди он по тем дорогам, какие в его детстве пестрили красками, посчитает ли всё это таким же прекрасным? — О чём думаешь? — Дазай подкрался сзади и уложил свою голову на плечо, пристраивая ладони на животе Чуи в замок. — О том, какой костюм надеть в ресторан, — сказал отстранённо Чуя. Дазай повёл носом за ухом и хмыкнул. — Ты врёшь просто отвратительно. — Ну не чета тебе, согласен. — Чуя отвёл голову и попытался вывернуться. Дазай покрепче опутал руками и вцепился уже в бока, вздыхая с лёгким раздражением, но сохраняя ровный тон: — Моя специфика обязывает, но не заставляет врать тебе. Чуя повёл плечом и ударил им по подбородку Дазая. — Я это и так знаю. — Тогда зачем ты это сказал? Чуя попытался вывертеться и посмотреть на Дазая, но всё, что мог видеть, — очертание носа и плотно сжатые губы. Чуя флегматично проговорил: — Потому что ты и правда врёшь. Мори, например, Хирацуке, всей Йокогаме, в конце концов. Не смей это отрицать. Дазай уткнулся носом в плечо и стал раскачивать их в импровизированном танце на одном месте. — Значит, — сказал он глухо, — ты веришь мне? Чуя воспользовался коротким мигом, когда Дазай замешкался с вопросом, и выкрутился в кольце рук, сразу перехватывая его шею и наклоняя ещё ниже, чем до этого. Цыкнув, Чуя закатил глаза. — Да ты прикалываешься надо мной? Ты постоянно трясёшь с меня это доверие, хотя я уже сказал, что априори верю тебе, потому что у меня нет другого выбора. Мне не нравится, что ты умалчиваешь, а не лжёшь, Дазай. Разницу чувствуешь? Ещё раз ты меня об этом спросишь, и я выбью тебе зубы. Дазай улыбнулся, растянул свои бледные и обветренные губы в щемящей сердце блядской улыбке. — А я спрошу, — сказал он тихо и сам придвинулся ещё ближе, чтобы мазнуть кончиком носа, заглядывая сияющими как никогда янтарно-яркими глазами. — Потому что хочу всегда слышать, что ты веришь мне. — Какой смысл? Что тебе это даст? — Чуя сместил руку на затылок и покрепче стиснул чужие волосы. — Потому что я сойду с ума, если это не так. И Чуя мог бы придумать сотню причин, почему его чёртово сердце зашлось в тахикардийном приступе, но какой смысл обманывать себя? Ему до одури нравилось, как правильно ощущались недостающие всё это время шершавые губы, трепетно сминающие его собственные. Касание к щеке — невесомое и полное пробирающего по позвоночнику тока, — от него подбрасывало и коротило в мозгу. Дазай был осторожен, боязлив и будто не мог решиться зайти дальше. Чуя приоткрыл рот и поймал прерывистый выдох, притянул ещё крепче за шею и положил вторую руку для большей уверенности в том, что он не свалится в бездну один. Его бок сминался Дазаем вместе с тканью рубашки, которая была особенно грубой к почти воспалённой коже. Целовать Дазая вот так, полностью отдавшись и не думая о последствиях, — то, что на самом деле было нужным на том самом свербящем под коркой уровне. Слышать низкий гортанный стон, граничащий с чем-то очень похожим на хныканье, вылизываться и мазать по губам с одновременными волнением и распаляющимся по венам влечением. Чуя прервался, съехал ладонью по плечу и упёрся лбом в чужую тяжело взмывающуюся грудь. Он обескураженно понял, что стоял на грёбаных носочках, а икры сводило от неестественной интенсивности. — В спальню? — просипел Дазай. — К чёрту, давай на диване. Продолжая придерживать за руки, Дазай попятился назад. Пересёк расстояние до дивана и, поменявшись местами, уронил на него, сваливаясь вместе и нетерпеливо целуя. Чуя, стоило отстраниться, быстро зажал рот Дазаю и выпалил, пока успевал: — Ресторан, послезавтра, на восемь часов. Ты или Хирацука? Лицо Дазая сбавило румянец, выступивший так быстро. Он нахмурился и, когда рука исчезла со рта, холодно бросил: — Хирацука настоящая сорока до всего помпезного. Я бы ни за что не выбрал эту вульгарщину. Чуя сглотнул и спросил: — Что бы ты выбрал? Дазай склонился над шеей и закусил пульсирующую вену. Оттянул кожу зубами. Чуя сжал руку в кулак, чтобы не откинуть голову и не застонать от того, как его повело, и жар разлился ниже, точно лава. Он нащупал влажные волосы и дёрнул их, заставляя оторваться и смотреть в глаза. И лучше бы Чуя не видел, насколько странным был взгляд Дазая — в нём точно было больше чем желание. Там была тёплая, совсем несвойственная ему нежность и что-то, от чего язык прилип к нёбу, и стало снова ужасно не по себе. — Я бы отвёз тебя в Лион. Чуя подавился воздухом и почти потерял способность говорить. Не пригодилось сейчас — Дазай быстро поцеловал, убил последние остатки кислорода и мозгов. Кажется, так сходят с ума. Чуя шёл по уже расчищенной дороге.***
И всё же, ресторан обладал утончённым интерьером. Приглушённый свет стелился по всему верхнем этажу, отражался в бокалах и рассеивался от светильников на столах. Вид на ночной город с классической высоты для того, чтобы пришедшие восхищённо охали и таили дыхание, — хорошо, что в зале не было особо впечатлительных и вообще никого не было. Услужливые официанты, вазы с идеально расставленными икебанами. Мягкие и удобные диваны-полукруги с ромбовой обивкой пуговицами — в них было приятно откидываться и перебрасывать ногу на колено, чтобы с самым скучающим видом бултыхать в бокале Шато Мутон Ротшильд двухтысячного. Выбор наугад, потому что Чуя не очень хотел вникать — он был на иголках. Ему было не по себе от мыслей, что Хирацука соизволит показаться перед ними двумя. Женщина, которую он видел лишь единожды и которая яро хотела утащить его к себе. Женщина, которая была единственным родственником и которая вселяла странную боязнь на подспудном уровне, граничащую с пробирающим иррациональным желанием прибить её даже сильнее, чем Мори. Этот раздрай в эмоциях крушил сознание в щепки. Дазай рядом растирал под столом костяшки Чуи сквозь перчатки и перебирал пальцы. Казалось, оба они находились в напряжении, и этим действием он пытался успокоить в первую очередь себя. Чуя догадывался, что так Дазай пытался убедиться: он всё ещё контролирует его, и пока Чуя здесь, в его руках. Не в лапах Хирацука. — Ты так скоро мозоли натрёшь мне. Чуя попытался освободить руку, но ожидаемо потерпел неудачу. Дазай ещё больше вцепился пальцами в запястье и нырнул под край перчатки, лишь слегка касаясь ледяной кожей кончиков тыльной стороны ладони. Дазай не ответил на замечание. Его взгляд снова стал таким, каким обычно его видели в штабе и на переговорах: холодным, закрытым, полным угрозы и всего того, что Чуя уже не принимал на свой счёт. Когда это стало нормальным, чтобы Чую не настораживал подобный взгляд и он не думал, будто снова станет тем, на кого он направится? Дазай же смотрел на него так ещё в апреле, а теперь… — Когда у тебя день рождения? — огорошил вопросом Дазай. Чуя непонимающе и с толикой растерянности вытянул лицо и пробормотал: — К чему это сейчас? — Я хочу убить время, пока мы ждём. — Тем, что узнаешь, что пропустил мой день рождения? — А он уже был? — Да, двадцать девятого апреля. Вид у Дазая был такой, словно он сейчас взорвётся на весь ресторан и закинет в кого-нибудь бутылкой, что охлаждалась в кулере со льдом. Он скупо поджал губы и кивнул, принимая ответ и не комментируя дальше. Чуя задал закономерно просящийся вопрос: — А у тебя? — Что? — Дазай сначала нахмурился, будто он уже забыл, о чём это они, хотя прошла всего пара каких-то жалких минут, а потом потемнел и отстранённо повёл плечом. — Не имеет разницы. Чуя вспыхнул, зашипел, наклонившись к Дазаю и вывернув руку, чтобы самому схватить этого ублюдка и сжать ладонь до хруста хрящей. — Ты, блядь, издеваешься? Если я говорю тебе информацию о себе, даже без вопроса нахуя, то в ответ я получаю на свой такой же: «Отъебись». Правильно? Дазай скривился. — Ты слишком сгущаешь краски. Я сказал, что это на самом деле ничего тебе не даст. — А тебе дало? Что ты теперь будешь делать с этой информацией? — Поставлю напоминание в календаре. — Ты, ты… о господи. Чуя отнял руку и прикрыл ею глаза, отодвинулся и упёр локоть другой в низкую спинку дивана. Он тяжело вздохнул и уже открыл рот, чтобы продолжить спор, но подошедшая фигура его опередила: — Добрый вечер, мои милые коллеги. Зубоскалящая улыбка до ушей, плутовской прищур со смешинками в ядовитых зелёных глазах, волосы — сиена — ёжиком. Марк Твен собственной персоной. — Рад увидеться с вами в новой обстановке. — Мужчина непринуждённо сел напротив, раскинул локти в похожем, зеркальном Чуе жесте, и блеснул зубами. Рука Чуи под столом сама нашла дазаевскую и сжала чужие пальцы. Он равнодушно вскинул бровь и кивнул на фигуру Марка, облачённую в одни только тёмные брюки и рубашку, расстёгнутую ниже допустимых норм сексуальности — если такие у неё есть — и оголяющую слегка подзагорелую грудь. — И как мы должны это понимать? Королева не снизошла до нас и послала шута? Марка это ничуть не задело — он рассмеялся, махая рукой, и на его лице с резкими тонкими чертами контрастно выступили ямочки на щеках. — Я бы сказал конферансье, но воля гостя. Дазай рядом стал похож на выточенный камень: с цепким, пристальным взглядом сквозь Марка, чёткими, будто грифелем вырисованными скулами, и колоссальной ледяной тягой мрамора. Он говорил в обычном, сдержанном тоне, но то, насколько сдержанно он звучал, пускало мурашки по коже. — Полагаю, Хирацука-сан очень занята теми документами, которые я переслал ей, поэтому не смогла почтить нас своим присутствием? Чуя слышал в этом: «Трусливая дура решила играть из смотровой вышки снайпера?» — В общих чертах — да. — Марк или был с парой лишних жизней за плечами, или придуривался, что не чувствовал, как от Дазая разило убийством. Он был спокоен и лёгок, весь из себя фривольный и ничего не стесняющийся. Он сделал заказ подошедшему официанту и спросил, будут ли его собеседники что-нибудь. — Ну же, здесь подают потрясающих устриц и лангустов. Чуя не любил устриц, его от них воротило не меньше чем от десертов. Но он взял себе что-то с морским уклоном сразу, как пришёл, и не посмотрел, какой выбор сделал тогда же Дазай. Не это сейчас важно. — По правде говоря, — на стол поставили бокал с вином, — я давно хотел познакомиться с вами поближе. — Марк взялся за тонкую ножку и покружил под лучами лампы, любуясь и смотря сквозь бокал на искажённых исполнителей Каякучи-гуми. — Не каждый день у нас оказываются такие занимательные кадры. — А вы предполагаете, что Хирацука-кай уникальны? — задал вопрос Дазай, которому первее принесли заказ. Он для вида взял приборы и стал разрезать стейк. — Возможно. Немного нескромно так говорить, но… — Марк хихикнул и отпил. Продолжил играть с бокалом, а Чуя ощутил, что это ими сейчас играли и развлекались. — У нас явное преимущество перед Каякучи-гуми. Как политическое, так и силовое. Принесли заказ Чуи, он стал ковырять морепродукты — делал вид, как и Дазай. Чуя бы поспорил о преимуществах. Силы у Каякучи-гуми были пообширнее Хирацука-кай. Их одарённые и отряды отличались мощью, а во главе с Мори-кумичо и вовсе перекрывались многие пробоины в политических и коммерческих делах. Особенно сейчас, когда они узнали, что с Отделом у Хирацука отношения не из лучших. Определённо, оба клана были на равных. — Ваша политика недолговечна. — Дазай не положил и кусочка в рот, отложил приборы и взял вино. — Держать на шантаже, пока однажды кто-то не прихлопнет вас, как надоедливую мошку, — не самое умное решение. — И несмотря на это, Хирацука-кай процветает в этой стратегии, — напёр Твен. В его глазах впервые сверкнула полоска упрямой угрозы, напоминающая, что он тоже личность не последняя и не самая слабая. Принесли его заказ. Устрицы. Быстро, однако. — Так всё же. — Чуя с твёрдым решением наконец свернуть диалог из любезных препирательств в нужное русло, закинул в рот кусок кальмара. Вкус был… никакой. Может, у Чуи просто все рецепторы атрофировались на фоне нервов. — Мы здесь не для того, чтобы меряться, чей член больше, когда у кланов разные отрасли воздействия. Опустим пустую болтовню и перейдём к делу. Дазая это не очень устроило — вернее, вообще нет. Чуя чувствовал волны негодования с его стороны. Может, Дазай не хотел, чтобы Чуя вмешивался в беседу, но это именно его, Чую, делит вся сраная Йокогама, как грёбаное покрывало. Он имеет право решать хоть что-то, в конце-то концов. — О, мне понравилось ещё в казино, как ты действуешь — резко, чётко и по делу. Идеальный исполнитель для Хирацука-кай, — тон такой одновременно смешливый, а с другой стороны, Марк оценивал и прикидывал способности Чуи, не скрывая, что ему было любопытно, и он пялил на Чую, как на экспонат. Дазай отрезал: — Вы приняли решение или ваша кайчо всё же сдулась? Марк продолжал улыбаться, но что-то выдавало в нём неприятную злобную натуру. Мутный тип. Он щурился с особым вниманием к Дазаю, словно видел в нём потенциальную преграду невесть к чему. И Чую резко прошибло осознание, к чему. Конкурент. Марк, определённо, видел в Дазае сильного конкурента — мать вашу, что?! — который мешал обработать Чую. И от понимания того, что Чуя буквально меж двух огней, хотелось вскочить с места и хлопнуть ладонями по столу, гаркнуть на обоих и вмазать каждому в зубы так, чтобы оба отлетели по разным стенам. Чуя — не игрушка и не какая-то вещь особого пользования, чтобы терпеть всё это. Выждав в зрительном состязании, Марк сдался с намеренно фальшивым: «Ай, ну» и потянулся к папке, которая, как оказалось, лежала рядом с ним на диване всё это время. — Ну вот, всё веселье испортили своими кислыми минами. Неужели в Каякучи-гуми все такие грубые? Они не ответили. Марк протянул папку Дазаю и тот открыл её, вчитываясь. Через три минуты он скептично вскинул бровь и спросил: — Хирацука хочет, чтобы это я передал Мори? — выделив акцентом, что Дазай не воодушевлён, он передал папку Чуе. О. — Ну, мы же должны помогать нашим коллегам, тем более, когда мы уже так близко к цели, интересующей нас всех. — Подставная группировка может сложиться как карточный домик, если Мори что-то не устроит, а значит, — Чуя, рассуждающий с опущенной к бумагам головой, поднял её и холодно подытожил: — вы хотите, чтобы мы стали предателями. Марк покривил рожей — кулаки зачесались вмазать по ней. Чуя сдержался. — Не предателями, а теми, кто добровольно уже сами приняли сторону Хирацука-кай, — поправил Марк с нелепым укором. — Вы в этом так уверены? — Чуя окинул его фигуру, будто Марк был помойной крысой, которую пристрелить с пистолета надо, а не следовать за его фанфаронством. И снова злобная, липкая истинная маска показала себя. И опять на Дазая. — Конечно, ведь у нас хорошая стратегия вербовки. Казалось, это должно было задеть Дазая, но Чуя вцепился в папку побелевшими пальцами так, словно это по его груди сейчас полоснули лезвием. Стало ужасно мерзко, что этот ублюдок мог глумиться над чем-то, что должно было оставаться всегда в негласном нейтралитете и никогда не всплывать при тёрках якудза. Личные вещи всегда оставались за бортом, так какого хера Хирацука пользуются ими, будто это мусор? Чуя прикрыл папку с самым беспристрастным видом, с каким только мог. Отложил её на край стола. — Это всё? Хирацука хочет, чтобы мы сами отправились в Киото и под видом истребления группировки нашли того человека? Почему Хирацука-кай сами не суетятся, когда это даже больше в их интересах? — Разве? — Марк впервые искренне нахмурился и склонил голову вбок. — Мне казалось, ты, Чуя, особенно хочешь разобраться со всем лично. — Я имею тенденцию быстро остывать к вещам. — И даже к семье? Укол. Снова. Опять прошёлся по больной и свербящей ране. Мразотная тварь. Удавить мало. — Довольно. — Дазай с тихим стуком поставил бокал. Чуя уверен: Марк побелел не от прохлады в помещении, нет, Дазай применил на нём свою излюбленную маску, с которой не расставался в подвалах. Чуя с удивлением для себя понял, что доволен этим, и эгоистично хочет, чтобы Дазай смотрел на всех бесячих Чую типов так постоянно. Просто пиздецкое дерьмо. — Повторяю ранее озвученный нами вопрос: Хирацука хочет только этого или есть ещё что-то? Марк прочистил горло и даже поправил рубашку, слегка прикрывая ключицы. Он повёл взгляд в сторону, убегая от прямого контакта с Дазаем. О да, Чуя определённо хочет, чтобы этот ублюдок заткнулся и сидел тише мыши. — Да, есть ещё кое-что. Я участвую в этом. Нам нужно знать, что наследник приедет обратно живым. В середине дня. Я обязан контролировать эту командировку. «Исключено!» — хотелось крикнуть и перевернуть стол. Хотелось много чего сделать, чтобы хоть как-то повлиять на то, что снова стискивало Чую и лишало воздуха. Его опять гнали в угол. Снова это беспомощное чувство безнадёги. Ему будто снова девять, и он сидит в подвале, напуганный и загнанный. Дазай под столом огладил его бедро и скользнул всей ладонью, умещая её на внутренней стороне и сжимая, будто пытался подтянуть Чую ближе к себе. — Хирацука не доверяет нам? — Нет, наоборот, она уверена, что вы выполните всё на высшем уровне. Я должен это подтвердить, только и всего. Было ещё что-то. Что-то очень тонкое, скрытое во всех словах, что говорил Твен, что-то раздражающее, как неизвестный фактор воспаления. Оно давило и подбивало рёбра в скрипящем чувстве тревоги. — Отказано. В противном случае, — рука Дазая исчезла, тепло сменилось контрастным холодом, он встал с места и поправил пиджак, — если Хирацука выдвигает свои условия, то и мы имеем право сделать это же. — Ну, полагаю, что да, — Марк вытер руки об салфетку, но пока не спешил вставать. — Какие условия? — Вы не путаетесь у нас под ногами, вас не видно и не слышно, вы не приезжаете ни позже, ни ещё когда-либо, а по завершении — не смеете сразу сгребать в руки вашего наследника. — Что, даже посмотреть не дашь, как он засияет? Провокация, такая гнусная, почти наравне с тем упоминанием погибшего Одасаку. А самое отвратительное — Чуя не владел ситуацией. Он был наблюдателем, настоящей куклой, которую не могли поделить. Просто самое отстойное дерьмо, и с этим пора заканчивать. — Нет. С этими словами Дазай попытался коснуться плеча Чуи, но тот опередил и сам резко встал, выпрямляясь. Никаких опрометчивых решений, нет, Чуя не будет устраивать истерики — он не сопля, он просто должен, блядь, поставить эту суку на место. — Мне тоже есть что добавить. — Он обошёл вокруг и остановился напротив Марка. — Вставай. Тот заторможенно поднялся с дивана и вышел из-за стола. Придурок был выше на голову, Чуя мог разглядеть его костлявые ключицы в полной мере, даже с тенями сумрака. Весь из себя деловой, Марк, определённо, был самонадеянной личностью, если позволял себе смотреть свысока и выпячивать грудь в превосходстве. Чуя сделал выпад. Удар по солнечному сплетению пришёлся таким мощным, что неуклюжая тушка снайпера отлетела под соседний пустующий диван. На втором ярусе ресторана не было ни души. Делай, что хочешь. Чуя покрутил запястьем и поочерёдно вдавил костяшки в ладони, похрустывая и разминая кулаки. Подошёл к сдавленно кряхтящему и всадил свою лакированную туфлю с острыми краями каблука в живот, выбивая ещё более жалкий стон. — Рассчитаемся по долгам, утырок. — И смачно врезал кулаком по роже так, что она здорово откинулась вбок и приложилась об пол. — Это тебе за казино. — Затем Чуя схватил за расстёгнутую рубашку на груди, прищемил кожу и приподнял, слегка покрутив в стороны, чтобы понять, как хорошо прилетел кулак. Кровь уже хлестала из носа, губы разбиты, красные пятна моментом повыступали на лице. Хорошо. Чуя бросил его на пол и подбил с другой стороны лица ребром обуви той же ноги, что стояла на теле ранее, а затем резко вдавил подошву в низ живота в экстремальной близости от паха. — А это за книжный. — Следом сместил и прошёл по бедренным костям, а потом вдарил под подбородок мыском, и голова Твена с глухим стуком ударилась об пол затылком. Он издал пронзительно низкий стон и попытался схватиться рукой за штанину. Чуя зло гаркнул: — Лежать! Он окутал всё тело плотной пеленой красного свечения и пригвоздил к полу до хруста в позвонках и звона в костях. — А это за всё то дерьмо, что лилось из твоего рта сегодня. С хрустом рука Твена вывернулась под неестественным углом, и он не сдержал крика, раскрывая окровавленные и лопнувшие губы в истошности. Чуя запихнул руки в карманы брюк и наклонил голову к плечу, усмехаясь. — Что, уже не так прикольно? А если оторвать тебе язык, то я даже прощу твой высер по поводу вербовки. В глазах Твена — чистый испуг. Приятно тешащий и распаляющий злорадное чувство мести. Он пытался вырваться, но рот был единственной частью, которой Чуя позволял ему управлять. Подождал, когда Твен откроет его, чтобы потом резко вогнать ещё глубже в живот ногу и схлопнуть чужую челюсть. Зелёные глаза были на грани выкатиться из орбит — кажется, Чуя прищемил ему язык. Отлично. Спрыгнув с тела и фыркнув, Чуя повернулся к Дазаю и приопустил веки, медленно идя к нему с напускной ленцой. На лице Дазая — кривоватая улыбка с озорными искрами в глазах, этот вид теплил в груди и заставлял чувствовать себя ещё лучше, особенно, когда сзади стонал и отхаркивал кровь ублюдок, надумавший, что у Чуи кишка будет тонка тронуть его. Он подошёл к уже полностью весёлому Дазаю и с лёгким самодовольством вскинул бровь. — Не ожидал? Дазай качнул головой в сторону выхода и прихватил папку. Слава богу, они наконец уйдут отсюда нахер. — Почти. Думал, что ты просто врежешь ему. Но это мне понравилось даже больше. — Если у этого ублюдка будет сломана рука, то мы не будем на мушке в Киото. Они спускались вниз по лестнице. Кивнули официанту, что человеку наверху плохо, и попросили прибрать. — Вы ведь понимаете, кто сегодня ужинал? Сделайте всё тихо, — отдал персоналу указания Дазай, и они зашли в лифт, покидая ресторан. — Мне понравилось, — сказал он, когда лифт пересёк половину этажей, не останавливаясь ни на одном из них. Чуя скосил на него осторожный взгляд. — От Аро совершенно не было толку в допросах, но твоя гравитация даже лишает меня удовольствия помучить человека. — Ты что, ещё и расстроен? — Чуя слегка повернул голову, выражая критичность к откровению. Дазай дёрнул уголком рта. Еле уловимо. — Нет, вместо этого я могу любоваться твоей мощью. Это ценнее. Чуя не нашёл что сказать. Снова пришёл в замешательство и еле собрал себя, чтобы прохрипеть: — Как жаль, что тебя я придавить ею не могу. Дазай повернулся к нему и шало ухмыльнулся. — Эй, я позавчера ощущал самую лучшую силу гравитации. Ты ещё как можешь придавить меня. Уши загорелись. Предатели, блядь. Чуя почувствовал, как вспыхнул, когда воображение, будто готовое к такому всегда, подбросило красочные воспоминания того, что они вытворяли на том чёртовом диване. И на камне острова. И у окна. Блядь, они до кровати не дошли же. Блядский Дазай. Чуя предпочитал не вспоминать, как ему сорвало башню от контакта кожи к коже, и он буквально сам вытрахал из Дазая стоны и упрашивания дать наконец кончить. Слишком ярко, это всё ещё отдавалось по всему телу жаром и уходило в кипящий узел в животе. Чуя заворчал что-то нечленораздельное, пару раз выругался, пряча своё смущённое лицо за волосами, и вылетел из лифта. Прекрасно, просто потрясающе, Чуя. Парковка была почти пустой, но чёрный Порше не сильно выбивался из ассортимента элитных тачек. Чуя пошарил по карманам и резко повернулся к Дазаю, рявкнув: — Опять? Живо, ключи! — Воу, полегче. — Дазай, шедший до этого позади, улыбался несносно и был навеселе, будто вкусил что-то очень увлекательное и всё никак не мог отпустить это. Чуя догадывался, что именно. — Да неужели я настолько плохо вожу, что ты так орёшь каждый раз? — Мне не нравится, что за рулём моей машины ты. — Чуя сложил на груди руки, препятствуя пройти на водительское. — Ключи. Дазай подошёл вплотную так, что Чуя мог видеть в ясной кофейной гуще непривычное обожание, которым смотрят преданные собаки. Отвратительное сравнение. Он клацнул Чую по носу и промурчал, перехватывая за талию и раскручивая, чтобы миновать «преграду»: — Я знаю, что ты классно катаешься, но личный водитель ещё никому не мешал. И ловко открыл дверь, ныряя в салон. Чуя сокрушился и обматерил Дазая сквозь зубы, принимая поражение и усаживаясь на пассажирское. Водил Дазай хорошо — ровно, без резкости, уверенно, но не настолько, чтобы сломя голову гнать по дорогам с перевесом в двести, как когда-то сделал Чуя и делал не раз. Он был идеальным водителем, с которым поездка превращалась в умиротворённое плавание, где нужно только созерцать виды за окном да слушать музыку по радио. Радио они не слушали, ну это так, к слову. Видеть Дазая за рулём было, ну… хорошо? Он вписывался в черноту салона, как дополняющая деталь, и подходил этой машине даже больше, чем Чуя. Если бы у Чуи был выбор, то тачка, определённо, была бы куда более заметной и не такой мрачно-чёрной. Может, это была бы Ламборгини или Бугатти — яркая, с охеренной ходовой, может, шестьсот лошадей или что-то в этом духе. Короче, точно не такая строгая и выточенная, как Порше, который Мори собирал для Чуи на свой вкус. И Чуя честно для себя понял: яблоко от яблони упало недалеко — вот, почему Дазаю шла эта машина. Он был чёртовым продолжением Мори Огая. — О чём ты так усердно думаешь, пяля на меня в открытую? — Дазай усмехнулся и поймал рассеянный взгляд Чуи. Они остановились на красном. Взгляд быстро принял осознанность, и Чуя ровно сказал: — Хочу новую тачку, когда смогу выбираться на улицу днём. — А я думал, ты представляешь, что могут эти руки, — с напускным расстроенным тоном Дазай пошевелил пальцами и отбил ими по рулю какой-то короткий мотив. — Ты имеешь в виду постоянное воровство? О, да, крутая причина для гордости, — съёрничал Чуя, внутренне изумляясь тому, как прямо нёсся этот локомотив с подкатами. Дазай ничего не сказал, тронулся на зелёный и стал менее возбуждённым. Он будто вспомнил что-то, и его захлестнули мысли, которых сторонился. Перемена в лице незначительная, но даже так Чуя успел рассмотреть в постоянно мигающих фонарях, что Дазай что-то обдумывает и пытается решиться открыть рот. Он, наконец, тихо выдохнул: — Девятнадцатого июня. Чуя сначала растерялся, а потом глаза ошарашенно округлились в осознании, и он еле заметно выдохнул прерывисто, словно это число подбило ему лёгкие. По факту так и было. Он громко застонал и хорошенечко приложился виском о стекло, сокрушаясь. — Ты трахал меня два дня назад в свой день рождения и даже не сказал об этом. Блядь, Дазай, ты… — Получил самый лучший подарок, — ровно закончил за него Дазай, словно говорил о погоде, а не о важном дне своей жизни. Температура днём составит двадцать пять градусов по Цельсию, ожидается переменная облачность, а также возможно выпасть в осадок после секса с именинником в его замолчанный день рождения. — Почему ты молчал? — Чуя серьёзно прищурился и просканировал фигуру Дазая на наличие ответов. Разумеется, их не было. — Не видел в этом необходимости. — Охуеть, — вырвалось у Чуи. — Ты решил не посвящать меня в свой день рождения, но трахнуть был готов. Теперь это выглядит ещё более дерьмово. — И чем же? — Дазай покрепче стиснул руль, но это было единственным изменением — держался он всё ещё отстранённо. — Если бы я сказал, то поставил бы нас в неловкое положение, потому что ты был бы обязан что-либо сделать, ведь это в твоём духе. Я избавил нас от ещё большей проблемы и позволил всему идти так, как оно есть. — Ты сейчас создал гораздо круче проблему, — парировал Чуя, не сбавляя позиций. — Теперь это похоже на то, что ты воспользовался ситуацией, и самое херовое — я не понимаю, почему ты не можешь рассказывать о себе не тогда, когда ситуация критическая. Мне казалось, что это я встреваю в подобное, но уже почти месяц ты безбожно ебёшь мне мозги. Так почему ты… — Потому что я никогда не праздновал день рождения! — выпалил Дазай и резко сжал челюсть до желваков. Его губы превратились в бледную линию, а глаза вперили в дорогу и почти не смещали курс. Он был напряжён, и Чуя ощутил, что помимо этого он был… напуган? Вот же дрянь… — Ты не праздновал его? — сипло переспросил Чуя, не сводя с Дазая глаз. — Почему? Тяжёлый вздох, почти астматический. Дазай на мгновение прикрыл глаза, открыл и равнодушно бросил: — Я не имел такой вольности, как день рождения. Мне всегда приходилось с чем-то разбираться: выживать до Каякучи-гуми, влезать в тёрки, работать, учиться, в конце концов, Мори. Что угодно мешало мне, и однажды я сдался. Я решил ещё давно, что это не что-то стоящее, но потом я и вовсе забыл, что такой день может существовать у меня. Это не что-то потрясающее, я бы никогда не хотел знать своего дня рождения. — Повернул голову и пронзительно посмотрел прямо в глаза. — Вот почему я не сказал: это не должно было стать чем-то значимым. Это просто день в календаре. Чуя заторможенно понял, что они снова остановились на красном. Он поджал губы и хмуро отметил: — Тогда ты не должен был попадаться в этот день мне на глаза. Теперь он особенный, хочешь ты того или нет. И без того большие зрачки расширились, а губы приоткрылись в немом вопросе, что Чуя имеет в виду. Чуя фыркнул и щёлкнул по носу Дазая, как тот сделал на парковке. — С прошедшим, придурок. Рад, что тебе понравился подарок. Им просигналили, и Дазай спешно дёрнул машину — впервые за все месяцы их совместных поездок. Сглазил, получается. Они ехали молча, а Чуя думал, что теперь обязан что-то сделать. Дазай был прав: Чуя не мог оставить это всё просто так. Не то чтобы он был сентиментальным до всяких праздников, но, чёрт, Дазай отзывается о своём появлении так, будто вообще мечтал бы никогда не существовать в этом мире. Это, ну, не должно быть так. Чуя всегда знал, что его собственное появление внесло свою лепту в мир — может, не совсем удачную, в связи с последними разрушительными новостями, но ведь он появился, чтобы стать новым сосудом для могущественного бога. Разве уже это не говорит, что он здесь не просто так? Тогда почему Дазай смеет думать, что его гениальные мозги не нужны этому миру? Что за идиот. — А что насчёт тебя? — спросил Дазай, когда они уже подъезжали к дому. — Почему ты не праздновал? Чуя без увиливаний сказал: — Я весь день был на работе, а потом разгребал бумаги и уснул за столом. Я, как ты говоришь, не смог. Анэ-сан, кстати, ненавязчиво подсунула мне новые кинжалы, а секретарь всучила запонки с изумрудами. Но, в отличие от тебя, раньше я праздновал, да. Может, не так, как полагается, но лучше, чем забивать болт на себя. — И что же это было? Они заехали на подземную парковку. Дазай стал парковаться. — Весь день зависал дома, конечно, занимался учёбой, а вечером ходил в заброшенный храм на окраине или уезжал к пляжу за чертой города и болтал со звёздами. Ещё таскался с друзьями, играл на гитаре и загадывал желание в полночь. — Желание? — Дазай искренне удивился и показался заинтересованным. — Каким оно было? Чуя помедлил. Они вышли из машины и направлялись к лифту. Стоило ли посвящать Дазая ещё глубже в личное? Наверное, нет. — Я загадывал избавиться от груза Каякучи-гуми и стать свободным из года в год. Дазай остановился. Чуя, пройдя дальше, тоже. Развернулся к нему, собираясь спросить, чего это он, может, хочет брякнуть, что желание глупое или что Чуя сам по себе глупый, но задавился собственным неозвученным вопросом. Дазай был полон какой-то решимости, которой прежде Чуя не видел. Он смотрел остро, прямо в душу, и становилось до мурашек не по себе, ведь это почти кричало о том, что Чуя старательно отметал. — Тогда я обязан осуществить это желание, чтобы уравнять позиции. Вот. Оно. Дазай снова сделал с сердцем что-то невообразимое.
