Глава 22
27 февраля 2025 г., 16:00
Wrap me in your skin and bones, yeah, you're electrical
Oh, I'm gonna lose control, yeah, as you pull me close
Wrap me in your skin and bones, yeah, you're electrical
Oh, I'm gonna lose control
David Kushner — Skin and Bones
Он хорошо помнил это место. В сознание оно въелось клеймом, омытым кровью, что каждый раз оседала на руках. Здесь было удушливо от палящего раскалённой лавой закатного солнца и больно от белого света, что отражался на плитах пола и ромбах стен. Эхо в этот раз не гудело в ушах синхронно вместе с кипящей под кожей кровью, оно оставило Осаму тщетно вслушиваться в своё дыхание и искать намёки на второе — слабое, тихое, но дыхание. Нет, он снова дышал один. Что-то в этот раз было другим. Ода лежал на руках всё той же тихой, замолкшей фигурой с тенями и калейдоскопом лучей, но вид его был будто искажён и неясно изменён. Будто качество картинки ухудшилось, а опытный монтажёр подправил общие черты и сделал склейку с новыми кадрами, что рябили и плохо складывались в восприятии Осаму. Хотя Ода был всё ещё Одой — с полуулыбкой на губах, ровной линией спокойных бровей, лёгкими морщинками в уголках глаз и ближе к переносице, с вытянутым мужественным лицом и спадающими короткими карминовыми волосами. В свете заброшенного поместья они горели знаменем и тянули смертельную метку на флагшток. Как и во все разы, что видел Дазай. Он повернул голову и едва не выронил Оду из рук. Если он и правда сошёл с ума, то, наверное, в этом сне его сознание самым жирным намёком показало, как именно. Трупы. Не только одинокая тушка дуэлянта: тела людей в чёрном, людей в порванных мантиях и ещё какие-то прохожие лежали горой друг на друге и истекали кровавыми реками по полу. Они были истерзанные, бесформенные, одна сплошная вывернутая наизнанку плоть. Их численность невозможно было сосчитать в широком зале, где могли бы разместиться все люди Каякучи-гуми и Хирацука-кай, эта гора возвышалась и заслоняла массивные двери входа до самого потолка. Осаму дрожащим взглядом царапал по размытым тёмно-бордовым конечностям и сжимал плечо Оды, отгораживая так, будто они могли восстать и ринуться вперёд. Это грёбаный сон — они могли. Но пальцы обмякли и неуклюже выронили Одасаку, когда завершением — которого до этого Дазай не видел — стала одиноко утопающая в тёмной жиже фигура перед трупами. — Чуя… Он перепутался, пытаясь подняться с затёкших ног, спешно уложил Оду на пол и скользко кинулся к размытому телу. Влетел стреляющими коленями в лужу — та брызнула каплями на одежду и лицо, осела на губах. Что-то внутри отказывалось верить, что это всего лишь сон, потому что, чем больше Осаму всматривался в тело перед носом, тем резче и яснее становился облик. Грязь, чёрно-угольная, она измазала всё обожжённое лицо, шею, руки и изодранную в клочья одежду. На расползающейся коже пузырились вены и лопались, как колбы с растворами после нагрева. Безобразно искривлённые конечности, выгнутые, как прутья, в стороны, совершенно потерявшие цвет волосы и… солнце. Осаму снова взвинченно кинулся вверх, добежал до брошенного далеко плаща, схватил его и спружинил обратно. Со скрипом подошвы затормозил, изваляв теперь и обувь в крови. Он свалил плащ на тело и сбито задышал, жмурясь. Такого не может быть, это всё какой-то сюр. Осаму никогда прежде не видел в этом сне подобных отклонений от сценария. Столько раз ему всё было предельно понятно: чувства, что он испытывал, пустота и отчаяние ходили всегда рядом и цеплялись за тело Одасаку наравне с Осаму. Никогда прежде здесь не было никого другого — только Ода, только дуэлянт и только Дазай. — Тебя не должно быть здесь, — засипел Дазай и осел на пол, судорожно соображая. — Нет, тебя не должно быть… Если ты здесь, то… Нет, Чуя, давай, исчезни, уйди, я не хочу смотреть на это. Он подполз и не заметил, что уже весь перемазался в крови, тёплой, нагретой и липкой — как сироп. Откинул с лица плащ и задавил в глотке надрывный крик. Чую было не узнать, но это точно был он, и то, во что он превратился, кружило голову и разъедало внутри всё кислотой. Осаму упал назад на локти, отодвинулся и попытался заставить себя перестать видеть эту изнанку уродства собственного сознания. — Ты жив, и всё здесь — лишь воображение, — шептал он и жмурился, цеплялся ногтями за пол. — Давай, просыпайся. Ну! Не получалось, ничего не выходило. Стойкое ощущение, что всё затягивалось, как в воронку, тянуло по горлу и полосило по животу. Руки стали подрагивать, и Дазай, рухнув на спину, закрыл лицо предплечьем и закачался из стороны в сторону. Какой абсурд, он застрял здесь, он не может выбраться из собственной головы. Паника накатывала и подкидывала удушливость, что цепляла его за горло и давила в пол. Хотелось вцепиться в невидимую руку, вырваться и скинуть с себя эту комнату, эти тела, это солнце, всё это. Осаму ощущал, что попал в клетку: всё внутри походило на капкан, тиски, что давили органы и заставляли метаться по полу в лихорадке. Грудь больно билась о плиты, и голова тоже затылком сталкивалась с камнем. Эха не было, только собственный бешеный танец из сердца и крови, а ещё шипение разъедающей плоти под плащом. Это было просто ужасно, почти тошнотворно, и накрывало как цунами. Дазая здорово подбросило, и он врезался плечами в поверхность, застонал сдавленно и заныл тихо. Ужасно, это было и правда ужасно. Его знобило, а он даже не мог заставить себя выплыть из этого дерьма. Окружённый трупами, бездыханным телом друга и полностью плавящимся до костей телом Чуи — да от этого голова дурела, и всё становилось рябой центрифугой, от которой уши закладывало, и по коже пробирался парадоксальный иней, морозящий сердце и сдавливающий лёгкие. А потом — пропасть. Осаму резко поднялся на постели и жадно схватил ртом воздух. Задышал припадочно и вцепился руками в бока, сгибаясь пополам. Ритм сердца бил под языком, спазмировал плотно сжатую челюсть и глушил ощущение реальности. Прийти в себя после обычного сна с Одой было не проблемой, но новая вводная в лице тлеющей трупной массы, которой был Чуя… Осаму зажал нос и рот рукой и прикрыл глаза. Если он сейчас же не возьмёт себя в руки, то перебудит к чёрту половину рёкана. Он отсчитал восемь счётов, памятуя, что так Чуя всегда успокаивал себя, открыл глаза и медленно убрал руку, прислушиваясь к себе. Ритм поутих, продолжал биться неровно, но значительно лучше, чем та гипервстряска. Повернув голову, Дазай нахмурился — постель рядом пустовала. Он оббежал неровным взглядом комнату и убедился, что находится в номере один. За сёдзи не горел свет, ставни были прикрыты, в саду пара фонарей, не таких ярких, как при полно работающем онсэне, а вокруг — тишина. Откинув одеяло, Осаму сместил ноги на циновки и загрёб чёлку пятернёй назад. Это было самое лютое дерьмо из всех, что ему снилось. Когда он видел Оду и тот зал, то всегда вставал с чувством опустошения и полного разочарования в том, что просьба — предсмертная и, наверное, единственная самая важная из всех — была Дазаем так и не выполнена. Два года уже прошло, а он всё ещё стоял на посту вакагасиры Каякучи-гуми и вместо обещанного трепался с душой Оды о каком-то вместилище древнего бога. — Прости, — в пустоту тихо сказал он и поднялся. Включил тусклые бра, нашёл на столе старую зажигалку и помятую пачку, — ту, которую сам смял, когда курил в храме, — подкурил и, раздвинув окно, упёрся плечом о край рамы. Снаружи запахло растениями, эфирами и еле холодным ночным воздухом. Он проверил сад на наличие Чуи, но уже и так понял, что того не было в номере почти сразу, как они пошли спать. — Ушёл, как только я заснул, значит, — промычал вдумчиво Дазай и выпустил плотный дым. — Заметил всё-таки, что с тобой я сплю крепко. О, Чуя был умён и проницателен, но почему-то Дазай стал замечать это только после слов Оды о том, что будет, если он всё-таки начнёт читать его с лёгкостью дешёвого журнальчика с примитивными картинками. Выводы делал Чуя спорные, но оттого не менее интересные. Использовал ли он вот эту слабость Осаму против него и был в этот момент где-то не с ним, а с кем-то, кто потом подкинет Дазаю пулю в лоб? Мысли могли бы развить эту идею очень хорошо, но ровно как Чуя научился делать заметки о нём, Дазае, сам Дазай научился видеть в Чуе беспримесную честность и упрямую самоотверженность к тому, на что он соглашался. Ну правда, заниматься и думать над процветанием клана, который выдрал тебя из дома руками в крови твоих родителей — Чуя был поразителен в этом. У Осаму не было сомнений, что то, для чего Чуя ушёл, имело меньше трагизма для него и больше важного уединения для Чуи. В конце концов, он попросил Осаму дать самому разобраться, что за фрукт этот Акинари и какой будет следующая встреча с ним через три дня. С мыслями, что Чуя скоро вернётся, потому что солнце встанет через два часа, Осаму докурил сигарету и поёжился, вспомнив то, чем могло обернуться несоблюдение жёстких рамок Чуей. Если бы тогда, в кабинете, когда Осаму распахнул шторы, Чуя не успел увильнуть в сторону — он бы также истлел на глазах? Затушив окурок, Осаму запретил себе идти по тропе этого сна. Он достал следующую и уже занёс над ней, зажатой зубами, зажигалку, как звонок ключ-карты оповестил о возвращении. Чуя зашёл с небольшим пластиковым пакетом из комбини и немного опущенными плечами. Разулся, оставил аккуратно кроссовки носком к двери и кивнул Дазаю. — Чего не спишь? Прошёл в комнату и поставил на стол пакет. — Да так, бессонница, — отмахнулся Дазай и снова закурил. Чуя не успел указать на пачку, как тот сам быстро выудил вторую и поджёг её. — Держи. Чуя благодарно кивнул и встал рядом, подпирая спиной второй косяк. Он сначала задумчиво рассматривал сад, выпустил пару затяжек, а потом ровно проинформировал: — Я отдал своим людям указание не спускать глаз с Акинари. Надеюсь, через три дня эта синтоистская фантазия не исчезнет, и мы опять не сядем в лужу. Осаму кивнул на это. — Надеюсь. Чуя посмотрел на него как-то слишком пристально, очень внимательно, и на мгновение проскользнула мысль, что он всё знает. Знает о сне, о том, как лихорадило Дазая от одной мысли, что Чуя станет обугленной горкой мяса и костей. Он чуть наклонил голову к плечу и прищурился. — Ты там в саду был готов сразу убить Акинари, почему? И это было не тем, что ожидал услышать Дазай. Он, сбитый с толку, нахмурил брови и поджал губы. Щёлкнул зажигалкой — огонёк стал центром рассуждений. Этой ночью он снова почувствовал странное что-то, близкое к тому, как два года назад из его рук выскользнул плащ Одасаку, а через несколько часов ладони и бинты пропитывала его кровь. Стоило увидеть Акинари, как внутри, почти точно также, как и в тот день, когда первым, что он увидел, вбежав в зал, был дуэлянт, сердце сделало такой кульбит, что чуть не разломало ему не то что рёбра — весь скелет сразу. И Чуя. Он повёл себя так беспечно, будто знал, что ничего ему этот человек не сделает, хотя увидь его Дазай, сразу понял — сделает. Если захочет, сделает. Он перевёл взгляд с огня в зажигалке на руку, из которой выскользнула ладонь Чуи. Сжал пальцы, дёрнул бровями. Этой же рукой он не удержал Одасаку. Над ним издевалась жизнь. Она точно хотела, чтобы у Дазая не осталось ни грамма человечности, чтобы его оболочка сохраняла зияющий пустотой сосуд. Что-то за пределами этого мира упрямо макало Осаму в его несостоятельность и заставляло никогда не забывать, что смертельный шлейф и сырая могильная земля — его запах навсегда. Будто яд для окружающих, но при этом отравляющий своего хозяина. Он защёлкнул зажигалку и опустил руку. Поразмыслив короткое время, Осаму наконец ответил. Его голос прозвучал новой эмоцией, похожей на тупую усталость, пропитанную странной строгостью: — Я дал обещание, что ты не умрёшь, но ты полез на рожон и наплевал на всю безопасность. Я давал обещание всего трём людям, и двое из них мертвы. Не делай так больше. Вот причина, почему Чуя ему приснился. Осаму слишком зациклился на этом. Вот же… Чуя изменился во взгляде, немного вытянулся лицом и теперь казался обескураженным больше Дазая ранее. Он отвёл взгляд в сторону и сжал челюсть. Сигарета в руке грозилась переломиться и смяться под напряжёнными пальцами, Чуя поводил языком во рту, и по его бегающим по сторонам глазам было видно, что он что-то обдумывает и обдумывает с целью минимизировать потери для себя. Он ничего не сказал. Докурил в молчании, затушил сигарету и вернулся в комнату. Прошёл к столу и стал раскрывать пакет. На поверхность выгрузились четыре банки энергетиков, а Чуя упал на пол и принялся шерстить документы. Дазай вопросительно изогнул бровь и тоже бросил окурок в пепельницу. — Собираешься посадить себе сосуды раньше, чем это сделает Арахабаки? — спросил он, присаживаясь рядом. — Не думаю, что ты вправе читать мне нотации, когда сам жрёшь через раз. Осаму согласился и перенял часть документов: пересмотрел экспорт, который недавно переслал ему Акутагава, и, взяв ручку, вчитался в строки. Работа — то, что им нужно, чтобы разгрузить ожидание, которое висело в разряжённом воздухе.***
— Ты собираешься куда-то? — спросил Осаму, когда Чуя переодел банную юкату на спортивные вещи и стал обуваться в кроссовки. — На пробежку, — сухо ответил тот. Дазай въедливо осмотрел всю фигуру, прикидывая, как далеко этот спринтер собрался убежать после встречи с Акинари. Мог сразу через материк перемахнуть, если очень захочет. — Надолго? — Осаму проследил за тем, как Чуя поправлял капюшон у зеркала, за его дёрнувшейся в непонятном порыве рукой, будто он хотел накинуть его на голову и не допустить обжигающего взгляда на затылке. — До рассвета. — И в каком районе бегать будешь? Чуя повёл плечом и неопределённо махнул рукой. — В том, где и всегда. Скрипнув зубами, Осаму отвёл взгляд в сторону и перестал искать ответы в болотном оттенке толстовки. От него не ушло то, как дробно выдохнул Чуя и ссутулил плечи. Осаму поправил ворот собственной футболки и царапнул по бинтам. Сделался заинтересованным бумагами на столе, которые ему могли присниться и в горячке, и он без запинки пересказал бы каждый абзац. Чуя взял ключи из чаши, и только тогда Осаму поднялся с места. — Подожди. Он подошёл и ещё раз обвёл всего Чую так внимательно, как бы проверяя, готов ли тот выйти наружу, если там вдруг начнётся апокалипсис. Конечно, Чуя готов. Он и не в такое пекло сунется — Осаму уже это понял. Он мягко коснулся предплечья, притянул к себе и прижался губами к колючей чёлке. Чуя вздрогнул и замер в ожидании. Его дыхание затихло, а сердце Осаму не слышал и совершенно не чувствовал за толстыми слоями одежды. Если бы можно было в другой ситуации стоять вот так — Осаму без раздумий провёл бы вечность, просто чтобы мысли не сжирали мозг. Он отлип и насмешливо сказал: — Удачной пробежки, Чуя. Сбитый с толку — как и задумывал Дазай, — перебирающий в голове сцену, Чуя даже не попрощался, хлопнув дверью. Чуя вызвал такси, а Дазай ещё раз похвалил собственную предусмотрительность, вставил в ухо наушник и посмотрел на экран телефона, где маячок в кармане Чуи показывал, куда он едет. Добавив ненужную кофту с зип-замком для большей многослойности, Дазай вышел следом спустя двадцать минут и отпечатал адрес отеля в приложении такси. К тому времени, как он проследует по маршруту Чуи, Накахара доберётся до места и начнёт идти пешком. Некрасиво не доверять своему напарнику, верно? Ужасно некрасиво — согласился бы Дазай. Особенно, когда только день назад ты отпускал его и не переживал. Но, как показывала практика не единожды, если не быть начеку, то в одночасье можно получить пешкой прямиком по королю. Он уже получил папку Хирацуки Райчо, и написанное в ней не сулило ничего хорошего, когда он поведает об этом Чуе. Особенно, если поведает Чуе. Локация, где горел маячок, немного смутила Дазая, потому что красная точка уверенно металась по Гиону, а самое занятное, что двигалась она всё сильнее к развлекательной части, и в конечном итоге, когда Дазай уже сам шёл пешком, точка остановилась. Игровой клуб. Такой, где подростки после школы часами рубятся в стрелялки. И что мог Чуя там забыть? Дазай подошёл как раз в тот период, когда Чуя отбивал мыском кроссовка какой-то ритм и крутил головой так, будто у него шея двигалась на все триста шестьдесят за раз. Он немного сводил брови и поджимал губы, будто высматривал кого-то и очень не хотел пропустить. Дазай оставался в тени соседнего здания, прикрытый его стеной, и мог хорошо видеть, как Чуя, изменившись в лице и став значительно веселее, махал девушке с розовыми волосами и улыбался так широко, что его белоснежные зубы сверкали ещё ярче фонарей. Девушку Дазай узнал в секунду — достаточно броской она была, хоть лицом и не шибко вышла. Пока она подходила ближе, из клуба вышел тот тип, который был в паре с этой девушкой в Ясака-дзиндзя. С серыми волосами и максимально задорными подпрыгиваниями на месте от нетерпения. Выходит, Дазай был прав, когда решил, что их фигуры были слишком подозрительными в тот вечер. Чуя и этот тип стукнулись кулаками, сложили их друг на друга, потом наоборот, стукнулись локтями и наконец сделали два удара себе по груди. Особое приветствие, которое связывало людей как клятва на крови. — Шикарно выглядишь, Юан, — раздался в динамике приглушённый, но не менее бодрый голос Чуи, а Дазай подумал, что это прям издёвка какая-то — Дазаю девушка не казалась Мисс Мира. Она обняла Чую и потянулась, чтобы отвесить ему щелбан, а затем рассмеяться и чмокнуть в щёку. От этой картины брови невольно поползли вверх. Дазай впервые видел Чую в компании кого-то другого. Акутагава, Накаджима и весь Каякучи-гуми не в счёт. Ему прежде не доводилось видеть Чую с его личными людьми, которые были бы его, а не приобретённым и навязанным знакомством. Признаться, Чуя казался другим: светлее, теплее, менее скованным. Он фривольничал и отвешивал всякие шутки, за которые получал от девушки кулаком в плечо, а от типа одобряющие замысловатые рукопожатия, какими обменивались всякие «бро». Он на удивление становился моложе и казался подростком, у которого единственная проблема — проёбанный уровень в аркадах. Как бы дурацки ни звучало, но Чуя, увидь его в толпе Дазай и пройди мимо, смог бы сойти за обычного школьника, который веселился и не хмурился. Чуя редко не хмурился, а улыбался вот так — обворожительно-чудно — никогда. На памяти Дазая такого никогда не было. Он бы ни за что не смог упустить это лучистое лицо, но таковое он видел в первый раз. Чуя не стал заходить в клуб, вместе с этой парочкой они постояли и потрепались ещё несколько минут, прежде чем к ним подлетели ещё двое парней и принялись наперебой обнимать Чую так, будто он растает под светом этих вывесок. — Ну хватит вам, вы его раздавите! — заныла названная Юан девушка на всю улицу. Дазай поразился этому ультразвуку и ужаснулся звону в ушах от её голоса. — Да всё нормально, не парься ты так, не хрустальный. Чуя потрепал её по голове, хотя девушка собиралась ещё что-то сказать в опровержение с максимально укоризненным видом, но Чуя, будто уже знал наперёд, коротко мазнул тыльной стороной пальцев по её щеке, а Дазай ясно увидел, как закоротило в мозгах девушки от этого мимолётного касания. Чуя точно знал, как с ней обходиться. Она скомкано пробормотала: — Возможно, ты прав, но всё равно аккуратнее. Дазай фыркнул. Можно подумать, Чую так легко раздавить. Он сам всю эту компашку мог положить, дёрнув всего мизинцем, от того, что на нём повиснет пара приятелей, с Чуей точно ничего не случится. Компания отошла в сторону, чтобы не растягиваться на всю дорогу, и это позволило Дазаю сместиться, чтобы получить больше возможности рассмотреть каждого по отдельности. — Так, парни, у меня не будет возможности быть в баре завтра, я скоро уеду. — Так ты всего на пару дней, что ли? — возмутился один из парней. Пыльно-русые волосы, коротко стрижен, сложен как бойцовская порода и имел выползающую на шею чернильную татуировку. Он бы хорошо подошёл для выбивного или оперативника в самом эпицентре перестрелки. — Какого чёрта, чувак? Я думал, у нас будет время сгонять по трассе пару кругов. В вашей конторе что, совсем не уважают выходные? — Сёго, усади свой зад на землю. Я не в отпуске, я в командировке. — Командировка равно отпуск, что непонятного? — Отстань от него, Сёго. — Юан оплела руку Чуи, влипла в неё, как морские звёзды прилипают к камням на дне, и зыркнула на того парня с осуждением. — Мир не крутится вокруг твоих гонок. Тем более, когда Чуя просил нас о помощи. Да, Чуя? Она кукольно хлопнула ресницами, а Дазай тут же влепил ей клеймо «приставала» и добавил мелким шрифтом: «типичная дура, которая думает, что до неё есть кому-то дело». — Отчасти Юан права, — согласился Чуя, чем вызвал прилив нереальной гордости и превосходяще вздёрнутую голову девушки. — Я отдал это Ширасэ и Юдзу, они уже занялись этим, но тебя, Сёго, я бы попросил воздержаться от спонтанной попытки связаться со мной. — Да когда я… И не дав нормально раскрыть рот, Чуя жёстко перебил: — Вчера, в Ясака-дзиндзя. Чтобы больше я вас рядом с собой не видел. — И осадил девушку, отрывая её от себя: — Тебя это тоже касается, Юан. Не смей считать, что с твоей внешностью тебя не запомнят. Та сначала растерянно хлопнула ртом, а затем сделала какую-то грустную моську, которая должна была пробить на слезу, ну, или хотя бы тронуть Чую, но он перевёл взгляд на того с серыми волосами и закомандовал: — Следи за своими людьми, Ширасэ, и сам не поддавайся на их провокации. Если будешь слушать каждого в отряде, то они подведут тебя под руки кому-нибудь очень неподходящему. Этот Ширасэ взглянул на Чую со слегка нахмуренными бровями, поджал губы и будто хотел что-то добавить, но смолчал. Создалось ощущение, что между ними шёл негласный молчаливый спор, где Ширасэ явно имел какое-то другое мнение насчёт предостережения Чуи. — У нас всё под контролем, Чуя, спасибо за беспокойство. Не нужно переживать, что я не справляюсь. — Я не переживаю — ты не тот, о ком я буду переживать, что ты не знаешь, что делаешь. Я предупреждаю. — Хей, ребят? — позвал второй парень из этой шайки и дёрнул за рукав Ширасэ. — Давайте вы не будете тут устраивать цирк? Мы все знаем, что вы оба классно умеете управляться с людьми. Короли вы наши. Юан встряла между ними, и, чтобы разрядить обстановку, она улыбнулась и предложила: — Давайте зайдём уже в клуб. Ни к чему трепать об этом у всех на виду. Тут к ней прислушались, а Ширасэ потрепал Чую по плечу, неровно рассмеялся и сказал, что рад, что Чуя снова с ними. — Прости, я просто разнервничался, — признался он неохотно. — Пойми, я… — Да забей, я знаю, как дерьмово всё это выглядит. — Чуя кивнул и махнул рукой в сторону клуба. — Пойдём. — Ты же не променял нас на тех пафосных Каякучи-гуми? — спросил Ширасэ, пока они стали отдаляться. — О чём ты вообще? — Чуя негодующе изменился в лице. — Я с ними никогда не стану одним целым. Ширасэ выдохнул и покачал головой с облегчённой улыбкой. — Это хорошо. Очень хорошо. — Есть что по делу? — спросил Чуя у входа. — Да, конечно. Давай, у меня в кабинете папка с новой инфой. — Отлично. Подождав, когда компания пройдёт в игровой клуб, Дазай отлип от стены и развернулся с намерением вернуться в номер. Пытаться пройти в клуб — самостоятельно подписать себе приговор на гнев Чуи. Пока Дазай не рассчитывал на подобный исход. Тем более, ему и так хватило увиденного и услышанного.***
Уже в середине дня, когда Чуя, ничем не выдававший своей вылазки, сидел напротив и корпел над отчётами, которые ему умудрялись переслать даже в Киото, чтобы он матерился сквозь зубы и перетряхивал кости всем, кто фигово составил протоколы, Дазай решил начать разговор. — Ты когда-нибудь хотел заняться чем-то другим? — спросил он и взял в руки чашку с пока ещё горячим кофе. Отпил, не отрываясь от собственных документов. — Например? — Чем-то обычным, не из мира якудза. После затянувшегося молчания Дазай, не поднимая головы, сместил взгляд и посмотрел из-под ресниц на задумчиво жующего губу Чую. Понадобилось полторы минуты, чтобы Чуя бесстрастно сказал: — Нет. Я знал, что рано или поздно о моём даре прознает Мори и тогда из непокладистой шавки он попробует вычесать смиренную псину. Опять. — А если бы Мори тебя не тронул? Ты бы продолжил быть в этом всём? Подозрительно нахмурившись, Чуя попытался высмотреть и прочитать на лице Дазая ответ, на кой чёрт тому сдалась эта тема. Он вздохнул, уводя глаза обратно на бумаги. — Думаю, да. Мне положено быть там, где я. И пусть я в дерьме, но я был бы в нём при любом раскладе. Ты сам рассказал, что Накахара не доживали и до тридцати, когда их разрушал Арахабаки. Если бы родители были живы, то лишь отсрочили бы мне приговор, не более. Дазай посмотрел новым, ясным взглядом на Чую, будто тот поведал ему какое-то величайшее открытие. Может, так оно и было. Чуя спокойно говорил о своей смерти и не выглядел ни как смиренный смертник, ни как суицидальный идиот. Он казался тем, кто воспринял этот факт как нечто само собой разумеющееся, и о чём не стоило беспокоиться, пока не пришло время. «Жить, пока была возможность и не сожалеть» — наверное, будь Чуя сговорчивее, это он бы и сказал. Осаму спросил Чую о его знакомых во второй половине дня. Они сидели в классической темноте и копались в ноутбуках — каждый в своём. Чуя пару раз звонил своим подчинённым, чтобы передать строгие указания для подготовки к переговорам с Западом, а потом дистанционно разъяснял секретарю, какие правки должен сделать аналитический отдел в документах советников и к какому часу доставить это Мори. Дазай не делал звонков — он повесил все свои обязанности на Акутагаву и Хироцу. Последний мог вытянуть на своих плечах многое, а Акутагава был страховкой и ушами, чтобы всегда быть в курсе атмосферы в клане. — Кто такая Юан? — спросил буднично Дазай, не отрываясь от экрана. Чуя с нечитаемым выражением лица моргнул и пожал плечами: — Подруга. Дазай дёрнул уголком рта. — А ты уверен, что она в курсе этого? Висела она на тебе, как на турнике. Чуя отлип от клавиатуры, подпёр кулаком щеку и спокойно ответил: — В курсе. Я ещё в шестнадцать сказал ей, что у нас ничего не выйдет. — Дазай никак не прокомментировал, повозил мышкой по столу, выделяя столбцы в таблице, поменял даты и сохранил файл. Чуя долго откровенно пялил на него, а затем прозаично утвердил: — Так и знал, что ты следил-таки, зараза. — Выпрямился, потянулся со звуком и вернулся обратно. — Ну давай, вали меня. Дазай вопросительно хмыкнул. Он прикрыл крышку ноутбука, сцепил пальцы в замок и уложил на них подбородок. — С чего ты взял, что я буду тебя валить? Чуя с чувством выдохнул обоснованное: «Ха». — Да у тебя на роже написано, что ты бы и Юан, и всех остальных четвертовал, если бы мог. Твои маски плохо натягиваются на твою ревность, Дазай. Осаму растерялся всего на мгновение. Улыбнулся, выкладывая заговорщицки: — Милый, я не нуждаюсь в сомнениях, что после моих пальцев ничьи другие тебя так не вставят. Но мне важно понять, что за люди эти твои информаторы и знакомые, чтобы знать, какую подляну они могут подсунуть. — Дазай, — Чуя предостерегающе одёрнул его и мрачно зыркнул из-под лба. — Ты говоришь о людях, с которыми я рос с четырнадцати. Ты уверен, что имеешь право совать свой нос? Дазая не взяло угрозой, и он флегматично протянул: — То, что ты у нас, мальчик, с подворотной шпаной якшался, я в курсе. И я в курсе, как обстоят дела у тех, кто взрастил своими силами группировку: вы держитесь друг за друга и мните себя родственными душами. «Семья не кровью едина» — девиз шаек вроде здешней. — Тогда какого хера тебе от меня нужно? — Чуя откровенно перепрыгнул всю полемику и перешёл к сути. — Хочу убедиться, что ты знаешь, кому верить. — И не дав раскрыть рта для едкого ответа, Дазай подбил: — А верить никому нельзя. Чуя напряжённо смерял его и пытался выжечь если не дыру, то хотя бы колкое: «Пошёл нахуй», которым сквозило в воздухе. Он поджал губы и взял сигареты. Выудив одну, он кинул пачку Дазаю, намеренно попав в лицо. Закурил и вернулся к работе. Когда сигарета почти дотлела, а часы перешли с отметки четырёх часов на неполные пять, Чуя холодно проговорил, съезжая голосом вниз на несколько тонов: — Я хочу верить, что принимаю правильное решение, выбирая не себя. Он встал и вышел из номера. Какое-то зыбкое чувство поползло по спине, но Дазай заставил себя быстро вникнуть в работу, чтобы, когда Чуя вновь вернулся и поставил рядом с собой чашку с кофе, Дазай не сразу понял, куда тот уходил. — Ширасэ работает администратором в игровом клубе, — неожиданно пояснил Чуя то, что, как Дазай думал, тот похоронил. — Он — информационное звено группировки и один из числа советников. В его руках вся информация о любых изменениях в Кансае. Его отряд специализируется на многих вещах вроде перехвата товаров, сбыта и торга сведениями. Несмотря на то, что ошиваются и крышуют они Киото, в Осаку ездят чаще, чем успевают играть в аркады. — Последнее Чую позабавило, он дёрнул в кривой усмешке губы, будто вспомнил что-то, а затем вернулся к теме: — Должность администратора позволяет ему быть в центре информационного потока, и во всех этих точках оборот денег бешеный, особенно, в туристический период. Хотя, думаю, ты сразу понял это, не буду дальше распинаться. Дазай перебил: — Что он за человек? — В смысле? — Чуя с опаской скосил взгляд, будто хотел отгородить себя и заодно этого Ширасэ от выпытываний Дазая. — Какие у него амбиции — вот что мне интересно. Чуя мог бы рассердиться — причин дофига, — но он пока только осторожно выводил в мыслях цепочку аккуратных слов, которые бы не сделали из Ширасэ потенциальную мишень внимания Дазая Осаму. — Он руководит отрядом уже три года. — Подумав с секунду, Чуя добавил: — После того, как я отказался от этого руководства. Тут Дазай искренне удивился. Не стыдно признать, что Чуя в роли руководителя был в разы эффективнее, чем Аро, а роль в Исполкоме под его именем стала весомой. Если верить документам отгрузок и тому, как выросла физическая подготовка разведки, групп реагирования и остальных боевых подразделений. Чуя в лидерстве — определённо хорошая фигура для любой организации. Держать его в низких рангах было бы кощунством, но он сам отказался, и это вызывало вопросы. — Почему? Что тебя остановило? Чуя посмотрел на Дазая так изумлённо, будто тот сморозил дичь похлеще подкатов или выпендрёжного превосходства. — Ты прикалываешься? Нет, реально? Блядь, Дазай, включи мозги, я был близнецом вакагасира-хосы самого крупного клана в Йокогаме. Думаешь, я мог допустить, чтобы моя рожа попала куда-то за пределы Киото? — Ладно, но, если бы мы убрали из уравнения Аро, ты бы принял повышение? И как бы отреагировал на него Ширасэ? — Наверное, принял бы. — Чуя задумчиво зажевал губу, а Дазай на мгновение выпал из реальности от этого ничего не значащего, но притягивающего действия. — Ширасэ, наверное, поздравил бы с повышением. — Ты не думаешь, что ему было бы завистно? — Чего? Нет, Ширасэ мой товарищ, как и все остальные, у нас не должно быть причин для зависти. Дазай насел: — Но его поставили тебе на замену, — выделив слово «тебе», Дазай будто перманентным маркером провёл. — Если он амбициозен и у него есть цель быть лидером не только отряда, то даже в самой крепкой дружбе людская жадность будет сильнее. — Что из увиденного тобой ты смог интерпретировать подобным образом? — Чуя держался ровно, хоть и выглядел нетвёрдо уверенным в том, что говорил Дазай. — Ваша заминка. Этого достаточно. Чуя вздохнул, понимая, что вот это стало его крахом, и теперь у Дазая были веские причины считать Ширасэ ненадёжным. — Он амбициозен, да, любит подниматься по лестнице высоко, и ему всегда нужен тот, кто будет тормозить его, чтобы однажды он не рухнул с неё. — Чуя от чего-то иронично усмехнулся и быстро пробормотал: — Король Кансая. — О чём ты? — Дазай немного подался вперёд и стал ещё серьёзнее, чем был до этого. Чуя помедлил, а потом, видимо, рассудил, что утаивать — не то, что у него выходит, когда дело касается Дазая. — О всей группировке ты в курсе, да, она на слуху, но личности у нас хорошо шифруют, чтобы ни одна дрянь не узнала имён. В узких кругах у кансайской мафии есть цель получить звание королей. В последние годы так стали звать Ширасэ за его полезные сведения. — «У нас», — повторил Дазай. Когда Чуя вопросительно на него уставился, Осаму разжевал «популярным языком»: — Когда я с сарказмом называл тебя частью этой группировки, это не значило, что ты можешь внедрять эту погань в свой лексикон. Чуя усмехнулся, смекнув о своём проколе. Он покачал головой. — Дазай, я тут пытаюсь убедить себя, что не ошибаюсь, раскрывая тебе сердце киотской мафии, а ты цепляешься к тому, что мне ближе она, чем Каякучи-гуми? — Мы оба знаем причину, почему ближе всего тебе никогда не будет ни один клан или организация. Чуя посмотрел сквозь Дазая замутнённым взглядом — лицо стало заострённым. А Дазай решил, что его жизнь оборвётся где-то в этом моменте, потому что Чуя мог не простить таких вызывающе-провокационных слов. Дазай и так играл на его терпении, как на лучшей скрипке, что у него когда-либо была. Но, к удивлению Осаму, Чуя быстро совладал с собой, пожал плечами и легко согласился: — Да, так и есть. Я не имею дома. Так же, как и ты. Впервые Чуя так ловко подбил Дазаю лёгкие. Настолько опасной угрозы в его словах Осаму прежде не слышал. Ему доводилось видеть Чую в гневе — поистине завораживающе, но не настолько, чтобы чувствовать по спине мурашки, что всего лишь словами он селил странное липкое чувство. Чуя всегда был опасен. Сложно не принять это, когда он валил на лопатки всякий раз, стоило Дазаю сунуться к нему, пока тот был в наушниках. Осаму видел, что вспыльчивость не то же самое, что истинное лицо тихой ярости. Он во многом сдерживался, закованный обязательствами, но в редкие часы — особенно, в часы наедине — его суть выходила с сигаретным дымом и алыми всполохами на кончиках волос. В мыслях промелькнула та сцена с Расёмоном в кабинете, когда Акутагава обрушил на них нападение на Ацуши. Тогда зверюга подчинённого была настолько забитым щенком тойтерьера, что впору было подумать: он совсем не мог перекусить чью-то шею по мановению руки Акутагавы. «Он чувствовал силу высшего существа. Вот почему он такой покорный — он прислужник оному, а не ровня», — проскользнуло в мыслях ланью. Дазай перевёл тему на рабочую правку, которая вырисовалась на почте как раз вовремя, чтобы они оба сместили своё внимание с этого напряжённого — в который раз за несколько дней — разговора на реальные вещи.***
Вечер, когда они должны были шагнуть на территорию Акинари, приближался неумолимо быстро. Чуя чувствовал странную чесотку на кончиках пальцев и тонкие нити, за которые его конкретно дёргало. Само собой, волнение он старался списать на скорый трюк с солнцем. Собирался ли Акинари и правда снять свою способность или он превратит Чую в пепел — неясно. Но почему-то эта двойственность ситуации была не совсем тем, что свербело на затылке. Уж лучше это был трепет, честное слово. Конечно, Чуя не расслаблялся и был настроен на любой исход встречи, даже успокаивал себя, что всё будет хорошо, пока рядом Дазай и его обнуление. Дазай. Ещё один камень, о который бились беспорядочные волны сумятицы. Чуя уже даже не лез в этот омут и строил дамбу покрепче прошлых, чтобы отгородить рациональные мысли от тех, что шибли мозги. Он стоял возле футона и смотрел на свои вещи на одеяле, рассуждая, как именно стоило одеться, чтобы получить из образа максимум пользы. Жара вечером почти не спадала, становилось душно, и вся нагретая за день земля остывала почти что с шипящими звуками пара. Он посмотрел на футболку и прикинул, как сильно запарится, если поверх нацепит кожанку. На все сто: он сдохнет быстрее от перегрева, чем от рук Акинари. Мысли о том, чтобы самому себя порешать, вызывали характерный гарк на самого себя, потому что какого хера, Чуя? Ты совсем уже съехал крышей? Врежь себе кулаком и найди свою, сука, уверенность. Хоть зубами в неё вгрызись, но не смей сопли размазывать. Он оделся. Встал посреди комнаты и посмотрел на время — без двадцати девять. За окном — мрак. Пора. — Что делал Акинари эти три дня? — уточнил Дазай перед выходом. — Поразительным образом ничего. Ходил то в Ясака-дзиндзя, то обратно к себе, занимался некоторыми делами Гион-Мацури и пропадал у себя в храме с полуночи и до первой половины дня. — Ты уверен, что ничего не пропустил? — Уверен, я бы не стал утаивать от тебя что-то опасное. Дорога прошла туманной пеленой в голове и неожиданным всплеском традиционных красных торий перед глазами. Как и сказал Акинари, вид у храма был не то чтобы убогий, но он повидал не одну сотню лет, и никому не было дела до того, как сыпались камни забора, что огораживал его, и как заполонял всё вокруг дикий виноград, сменяя и оттесняя камень живой изгородью. На самом деле место было очень скрытным: за поворотом, в тупике низины и за плотными посадками деревьев. Тихо и совершенно не слышно машин и людей, что были не так уж далеко, но, стоя здесь, посреди пустой и плохо освещённой улицы, создавалось ощущение грядущего чего-то трагичного. Идеальное место для полной неизвестности в масштабах катастрофы. Из единственных звуков, что мог услышать Чуя, — собственное безбашенное сердце, которое подступило к горлу и стучало по глотке, как заведённое кем-то с гротескными чертами неприглядного лица и хрипящим, дерущим сознание басом. Дазай положил свою руку на лопатку, и весь неясный шум разом сошёл вниз по плечам холодом, как лавина с горы. — В чём дело? У тебя концы горели сейчас. — Дазай заглянул в лицо и считал в тенях, подсвеченных короткой голубой вспышкой, изменения мимики. Чуя рассеянно глянул на концы волос на плече, но ожидаемо не застал их свечения. Он смахнул головой и медленно, обдумывая каждое слово, пробормотал: — Мне не нравится здесь. Ощущения как в книжном. — Хочешь уйти? — Ни в коем случае. Просто будь готов, здесь что-то не так. Дазай сделался напряжённо-серьёзным, ещё раз посмотрел на Чую, чтобы найти подтверждения и на его теле, а затем коротко кивнул. — Понял. Сомневаться в интуиции Чуи не стоило — показателей её безоговорочной работы было слишком много, чтобы Дазай бодался с ней. Чуя толкнул тории, окрасил их в красный сильнее и распахнул способностью, чтобы те не издали никакого скрипа, если могли. Камень, по которому они осторожно пошли, вёл к ухоженному саду, по бокам, где газон и вазоны разветвлялись в две тропы. Впереди — небольшой светлый храм с покоцанной черепицей, тихо колышущимися амулетами от духов и бумажными фонариками, горящими едва ли сильнее, чем гравитация Чуи. Здесь контрастно ощущалось умиротворённое состояние после шумного Гиона и Сидзё. Невольно хотелось приспустить плечи и выдохнуть лёгкий, ни к чему не обязывающий воздух. Тишина удивительным образом перестала давить, хотя, может, так подействовало больше света и немного обжитости на скромной территории. В конце концов, снаружи всё казалось ужасно плачевным, но внутри — отдельный мир. Похоже, пронеслось у Чуи в мыслях, сила Акинари влияла на него. Она помогала ему создавать вокруг себя вещи солнца и притеплять, казалось бы, голое, ледяное и совсем каменное. Точно как сила любого одарённого, его темперамент соответствовал тому, чем он владел. Чуя владел жарким и пылким, таким же сложным и не поддающимся простому контролю, как гравитация, характером. Акутагава обладал мрачной, закрытой и опасливо-хищной чертой, ровно как и его тварюка, что высовывалась и смотрела также темно, как и Рюноскэ. Невероятное чутьё Ацуши и его повадки совсем не знающего меры кошачьего, неловкость, перекликающаяся с грацией, и белые черты альбиноса. И Дазай. Неполноценный человек. Человек, который теряет всё, к чему протянет руку. Человек, который испытывает вязкие эмоции, что топят его и не дают ему видеть мир в цвете. Тот, кто не понимает людской природы, но отчаянно цепляется за любого, в ком течёт хоть капля смутного огня. Быть одарённым сущее проклятье. Чуя выступил вперёд на два шага, но тут же остановился, когда Дазай вцепился ледяными пальцами в запястье и сквозь зубы процедил: — Не забывайся, Чуя. Никаких самовольных порывов. Чуя сухо поджал губы и сосредоточенно огляделся. Им нужно зайти в храм или стоит остаться снаружи? Где будет безопаснее и практичнее? — Рад, что вы прибыли так скоро, — раздался за спиной спокойно-благодушный голос, и Дазай и Чуя синхронно развернулись в его сторону. Акинари вышел по узкой тропе из-за угла, одетый в белую лёгкую юкату без узоров и прятавший руки в рукавах. Он ничем не изменился за те несколько дней ожидания: такое же вытянутое и худое, немного смазанное из-за освещения, но всё ещё лишённое больших возрастных изменений лицо. Акинари поклонился и улыбнулся. — Рад, что вы хорошо проводили эти дни. Надеюсь, я вас не сильно утомил? — Акинари-сан. — Дазай шагнул навстречу, и Чуя сделал шаг следом за его тянущей рукой на запястье. — Давайте упустим эти любезничества и перейдём к сути. Акинари посмотрел со снисходительностью и пониманием, кивнул и развернулся. — Конечно, давайте пройдём к террасе. Я как раз закончил с чаем. Чая никто из них не хотел от слова «да сколько можно, блядь, ходить кругами». У каждого от вида Акинари, мерно дующего из стакана свой этот херов чай, сводило челюсть, а терпение было на грани лопнуть, как наполненный водой шарик. Терраса, дощатая, похожая на ту, что была в рёкане, открывала вид на задний двор, который был не менее ухожен и ещё более отгорожен от внешнего мира. Но Чуя видел в гробу эту всю херь медитативную. Ни хрена она уже не успокаивала. Он прокашлялся. — Акинари-сан, почему мне кажется, что вы тянете время? — прямо спросил он, жгуче цепляясь взглядом за фигуру мужчины. Тот невозмутимо поставил стакан на низкий столик и неспешно заговорил: — Видите ли, мне очень не хотелось сразу давать вам все карты, что у меня есть. Мне показалось, будет интересным понаблюдать за вашим анализом вблизи. — И добавил, улыбнувшись как-то по-особенному: — Чтобы мне было, что рассказать. Раздражение от того, что ничего не двигалось с мёртвой точки, начинало закипать, как чайник на камнях. Ещё чуть-чуть, и Чуя зарычит со свистом и выбросит этот чай за ворота. Дазай — как всегда, блядь, — хорошо улавливающий настрой Чуи, пытался вывести Акинари на более вразумительные ответы, чем заговорщицкие реплики какого-то поехавшего шамана. Но какой там. Когда Акинари пустился в аллегорические рассуждения касательно бытия в той роли, которая не шла душе, сравнивая и философствуя, у Чуи почему-то дёрнулся глаз. Хотя кое-что пробрало по позвонкам, когда Акинари, будто был в курсе того, под какой фигурой выступал Чуя, выкинул небрежно: — Обманывать себя и стараться, чтобы обман стал правдой… В итоге всё вокруг — обещание. Над этим думать было тяжело, если не равнялось тому, как если бы Чую задавила и переехала раз сто фура с иллюзиями, обманами и остальной дрянью, в которой он купался и измазывался по самую макушку. Было во всей этой смиренно сидящей фигуре Акинари что-то не так. Он не был похож на себя того трёхдневной давности, не порывался как-то разъясняться и вообще был будто на своей волне, за что его удушить мало, потому что складывалось ощущение, что он позвал их чисто из цели устроить вечер силлогизма, чтобы поиздеваться, не иначе. Он усыплял бдительность, стрелой пронеслось в мыслях. Он точно делал всё это не из простого маразматического одиночества. Он не просто так кидал свои эти загадочные взгляды и цедил стакан за стаканом, пресекая всякие попытки подойти к прямой цели. — Старик, может, ты уже прекратишь этот спектакль? — не выдержал Чуя и послал тому испепеляющий взгляд. Мужчину он не взял, ожидаемо. — Мне кажется, ещё не пришло время для состоятельного вывода, который вы вынесли, Накахара-сан. — Какого вывода? — Вот поэтому возьмите чай, подумайте. От прямолинейно-наглого посыла нахуй Чуя не мог связать слов в кучу. Его почти взорвало, но останавливал только голос в голове, твердящий, что вечность этот ублюдок сидеть так не будет, и ему придётся либо отвечать за свои слова, либо выполнять то, зачем они тут собрались. Медленно поставив стакан на низкий столик, Акинари повернул голову в сторону сада, и дальше Чуя не соображал. Серые глаза Акинари поражённо распахнулись, а рот приоткрылся, чтобы озвучить что-то, но его слова сорвал молниеносный свист, а затем мужчина покачнулся и угловато завалился на бок. Всё случилось в одну световую грёбаную секунду, и если бы Чуя лично не видел эту светящуюся стрелу, то не понял бы вообще ни черта. Всё неожиданно превратилось в сонм хаоса. Чуя подорвался и тут же вытянул голову прямо туда, откуда был произведён выстрел. Он вперил горящими глазами в кроны, за которыми стояли несколько домов и возвышалось одно производственное здание. Там. — Снайпер, — выдохнул он и тут же дёрнул подскочившего следом Дазая за рукав. Саданул ему по ногам и, заставив упасть задницей обратно на пол, загородил спиной. — Сиди, придурок, твоего трупа мне не хватало. И в подтверждение, ровно как и в том книжном, просвистела вереница пуль, которые Чуя широкими взмахами поймал и расплавил прямиком в рассеивающемся пространстве красной сферы. Заскрипел зубами и стал лихорадочно бегать глазами, прикидывая ситуацию. Вот же блядство. — Чуя, будь здесь, я сам всё сделаю. — Дазай ринулся с места к выходу с такой готовностью, что спецназ менее оперативным был бы. — К-куда?! Дазай! Вернись! Чёрт тебя подери, Дазай! Чуя замотал головой: то на Акинари, то на удаляющийся силуэт этого ёбаного идиота. Он сжал кулаки и вдавил зубы друг на друга со скрипом и нытьём дёсен, пригвоздил свою обувь всё больше к полу и почувствовал, как расходилась земля под ним. Какого чёрта здесь творится? — Цель поражена, внешне недвижим. Полагаю, дело сделано, — раздался сзади тонкий, будто программный голос, и Чуя дёрнул головой так резко, что в шее что-то прострелило, но сейчас было не до этого. Над телом Акинари порхал какой-то мелкий объект, сияющий и блестящий не хуже лампочки. Чуя прищурился и попытался высмотреть, что это. Он ошарашенно приоткрыл рот и выпалил: — Какого хрена?! Нечто, похожее на человека, но уменьшенное до состояния пухлой статуэтки Пикачу, смотрело на тело Акинари и порхало в воздухе, довольно лыбясь. У него определённо были все задатки лилипута или ещё кого-то в этом роде. — Да, я не вижу, чтобы он шевелился, — говорило это нечто и придирчиво осматривало прикрытое седыми волосами лицо. — Можно закругляться, Марк. Чую будто током прошибло. Он почувствовал, как конечности сначала окунуло в кипяток, а потом прижгло льдами Антарктиды, не забыв впечатать Чую мордой в ледник. Он шумно втянул носом воздух, чувствуя клокот способности и необузданное желание уничтожить всё в радиусе сотни километров. Чуя снова вздёрнул подбородок так высоко, что смог умудриться увидеть вдалеке еле горящий огонёк в окне промздания. — Ах ты сука. Он зарычал и попытался поймать это летающее нечто, но оно со смехом отлетело и прыснуло: — Хо-хо, посмотрите, кого мы тут разозлили. Самого Накахару Чую, да мы в ударе сегодня, Том! А? Чуя запустил кусок камня в эту чертовщину, и тот неловко ойкнул, отлетая ещё дальше. — Марк? А как мне отсюда выбираться? Он меня не пускает. Марк? На неясно засвеченном лице этого гнома прошёл испуг, он широко выпучил глаза и попытался взмыть вверх, но Чуя взорвал перед его носом булыжник и сам поднялся над землёй. Не обладающий материей, этого лилипута невозможно было поймать в клетку гравитации и сплюснуть. Оставалось только пресекать его попытки сигануть дальше выкинутыми камнями, которые, к великому сожалению Чуи, не могли поглотить эту тварюку. — Эй, приём, Марк. Что там у тебя случилось? — Эта фиговина паникующе металась по воздуху, а Чуя вообще не мог понять, какого хера тут творится. Неожиданно этот мини-человек резко вскрикнул и исчез, растворяясь с жёлтым светом. Чуя развернулся и устремился взглядом к голубым вспышкам в том окне, где до этого всё светилось золотым. — Проворный ублюдок, — прошипел он и приземлился на землю. Он слетел на колени и поправил тело Акинари, приподнимая его. Мужчина сдавленно захрипел и закашлял. Внутри всё рухнуло. Кровь уже пропитала ему ткань на боку, расползаясь бесформенной алой кляксой. Чуя придержал его за плечи, зажал рану рукой и попытался унять дрожащее в накатывающей истерике сердце. Акинари, стремительно покрывающийся испариной и дрожащий, выхаркал сгусток крови, измазал свой подбородок, грудь и кофту Чуи. Он засипел: — Видите, господин, кха, вы слишком зациклились. — Заткнись, пока ещё жив, кретин. — Нет же. — Акинари зашерудил рукой, нашёл ладонь Чуи, что давила на живот, и сжал её в удивительно крепкой для подстреленного хватке. Акинари продолжил с тяжёлыми паузами: — Сила воли, господин, она… у вас в руках. В ваших руках переломить… барьер памяти. — О чём ты, мать твою? Прекрати, ты тратишь последние силы. — Дазай Осаму давно убрал с вас мой отпечаток. — В смысле? То есть что тогда случилось? Почему я всё ещё не помню ничего и не могу выйти на солнце? Ты сказал, что это вплетено в ДНК. — Вы можете. — Акинари прервался и застонал, вена на лбу пульсировала, складки на переносице стали сгущаться сильнее. Он сжал пальцы Чуи крепче и вложил в свой голос все непоколебимые силы, что у него были: — Воля человека за гранью сверхсил. Это то, на что влияет мой дар. Суть человека — это то, что вы сами находите в себе. Дар лишь убеждает вас в обратном своими ожогами, с его пропажей не возвращается уверенность, она вам и нужна. Вы можете выйти на свет, можете вспомнить тот день, и… — Он проглотил ком. — Поверьте, рядом с вами сильнейший катализатор, используйте его. — Что ты несёшь? — взорвался Чуя и сокрушился: — Какого чёрта ты молчал об этом тогда? К чему весь этот блядский цирк? — Потому что… — Акинари прикрыл глаза на короткий миг, чтобы перевести дух. — Потому что юный Накахара должен уметь видеть изнанку людей. Вам нужно это, чтобы выжить. Я же говорил, верность не всегда обоюдное чувство. — Прекрати. — Чуя подался вперёд и склонил голову. — Хватит трепать, ты не можешь умереть так легко. Давай, потерпи ещё, я не могу дать последнему из Накахара-кай умереть… так. Акинари безмятежно растянул губы в грустной, разрывающей на части отцовской улыбке. Он коснулся пальцами щеки, очертил прядь волос и перевернул внутри всё вверх дном: — Накахара-кай гордится вами. Я расскажу вашим родителям о вас. Его лицо расслабилось с сомкнутыми веками, тело обмякло на последних словах. Чуя вцепился белыми пальцами в плечи мужчины. Он тряхнул его, но только голова Акинари закачалась и обмякла подбородком на грудь. Всё тело сковывал липкий ужас, пробирал по каждой косточке и обгладывал их. Не может быть, думал Чуя. Он только что утянул ещё одного человека в могилу. Тело даже не брала дрожь, ни крупная, ни мелкая — никакая. Вместо них пришло вихляющее понимание, что сквозь пальцы, как та самая тёплая кровь, уходил единственный и последний, кто мог бы дать ответы. Больше никого не было. Совершенно. Как так выходило, что всё, к чему рвался Чуя, било хлёстко по щекам и вдавливало ему в живот кастетом? Какое дерьмо случилось с ним в прошлой жизни? Чуя, вяло смотря на мертвенно-бледное лицо, констатировал внутри себя пробоину, через которую уходило всё живое. Внутри всё захлестывали тоска и пустота, все эмоции меркли, становились выцветшими и безвкусными отголосками того, что рвало Чую всего пару секунд назад. Как стремительно, однако, уходят эмоции из пробитой дамбы, если затронуть тонкую грань… Казалось, всё было бело-чёрным с одним-единственным контрастом — красным. Красная кровь на белой одежде, на белых пальцах, на белом лице мужчины. Чёрная тень над Чуей, чёрная дыра в груди, зияющая и расширяющаяся в кратеры Марса. Смутно-чёрная печаль. Почему она чёрная? Чёрно-угольные доски пола. Чёрный рукав перед лицом. — Чуя, эй, Чуя. Дазай давил на плечо и был невозможно для самого себя смятённым. Он казался взволнованным, в какой-то мере испуганным. И как только так быстро вернулся? — …ты меня слушаешь? Чуя? Давай, включись, ну. Не нужно думать, не думай ни о чём, ты слышишь? Чуя? Скажи, что слышишь. — Я… слышу. — Чуя покачал головой и попросил: — Врежь мне. — Что? — Ты услышал. Делай. Дазай прерывисто выдохнул, сомкнул губы до ломаной линии и отпустил Чую. Он оттянул тело Акинари в сторону, оставив на руках остаточное тепло и фантомную тяжесть. Чуя будто под толщей воды услышал хруст разминающихся костяшек. Удар кулаком с оттягом откинул ему голову до щелчка и хорошо так протрезвил хаотичные и обезумевшие мысли. Стало именно так, как должно быть. — Нормально? Дазай выцарапывал взглядом в Чуе новые дыры, будто тех, что у него уже разворотились, было недостаточно. Чуя зачесал волосы с одной стороны назад, задрал голову и хрипло подтвердил: — Порядок. Он перевёл взгляд на тело мужчины, свалившееся набок с безмятежным лицом. Он был спокоен, таким, будто смерть для него не была сюрпризом или величайшим ужасом. Наверное, хорошо, что он умирал с улыбкой на губах, значит, он был рад отдать свой долг. Чуя встал и подошёл к нему. Дазай рядом тоже сдвинулся с места, но не предпринимал ничего, только следил со своей змеиной маской, и слава кому-нибудь за это — Чуя не был уверен, что ему нужно было слышать какие-нибудь порицательства или нравоучения, или… Чуя не знал, что, но лучше ничего. Он повёл кистью и пошевелил пальцами: немного кривая фигура Акинари выровнялась ровно на спине, а руки сложились на груди. — Его нужно похоронить по всем правилам. — Чуя приказывал, утверждал и звучал неоспоримо железно. — По правилам Накахара-кай. Дазай ничего не ответил. Он встал рядом и посмотрел туда же, куда и Чуя. Они простояли так в тишине недолго, Чуя водил языком по зубам и дёснам, сжимал и разжимал кулаки и давил вязкую тину в груди. После накатившей потери он ощутил примерно то же тоскливое чувство, что и в день, когда потерял квартиру и воспоминания о ней, о вещах из Киото и о днях наедине с человеком, что стоял плечом к плечу даже в этой ситуации. — Акинари сказал, что ты уже остановил его способность, — заговорил Чуя после слишком затяжного молчания, где шелест листьев стал действовать на оголённые нервы. — Аргумент? — Сказал, что тянул время, чтобы я научился читать людей. — А ты не научился? — Видимо, нет, раз он мёртв. — А ещё? — А ещё, что мне нужно самому перешагнуть эту хуйню с памятью. Это не больше чем психологический блок. Вот дерьмо. Дазай понятливо мыкнул, хотя что он там смог понять, Чуя не знал. Но посмотрев на Дазая, Чуя стойко принял, что тот будто добрал кусочек собственного пазла: был сосредоточенным, лавирующим туда-сюда глазами, анализирующим, и взгляд у него был словно топь. Чуя отвернулся. — Он знал, что его прикончат, посмотри на него, он в белом. Он просто давал время, чтобы я понял, кто именно это будет, — сказал Чуя севшим чёрт поймёт от чего голосом. — И ты понял? Чуя не ответил. Он развернулся и прошёл к краю террасы, сел на доски и свесил к траве одну ногу, а вторую, обхватив рукой, подтянул к себе и упёр в колено подбородок. Дазай сел рядом. Переплёл пальцы свободной руки. Странная муть продолжала свербеть на загривке и не давала мыслям покоя, одновременно холодила и водила обжигающей горечью по горлу. Что-то во всей этой картине здорово выбивалось, и самое паршивое — Чуя не понимал, что именно. Какой-то кусочек собственного пазла не вставал ровно в отведённый паз, а внутри что-то распалялось и смутно напоминало то, что Чуя никак не мог вспомнить. — Не нужно. Не совершай моих ошибок. Чуя еле заметно дёрнулся на ровный голос Дазая. — Каких ошибок? — Не разрушай себя. Чуя резко вдохнул и посмотрел на Дазая во все разом прояснённые глаза. Холод, что шёл по телу и давил безумие в голове, оказался срывающимися голубыми лентами. Чуя понял, что именно Дазай душил то бурлящее жаркое чувство, что распирало органы и пыталось распороть кожу точно так же, как на входе у торий он душил бурю способности, которую увидел на концах волос. Чуя шумно втянул воздух через нос и свёл брови к переносице в одну сплошную гармошку. Сжал челюсть так, что желваки заиграли, и бросил сквозь зубы: — Отпускай. — Нет. — Отпусти я сказал. — Ещё рано. — Дазай. Верь мне. Рука, дрогнувшая в короткой заминке, пропала с ладони, а грудь перестало холодить. Жар разлился по новой, и на этот раз Чуя направил его на то, чтобы согреться и перестать дрожать от зябкого холода. Вот как. — Твоя способность всегда такая холодная? Он свесил обе ноги с террасы и задавил порыв вцепиться в Дазая с самым пытливым взглядом. Почему-то Чуе казалось, что ему довелось подобраться к чему-то очень пыльному, но всё сошло с приходом бурана в голове. — Наверное. Я ещё не пробовал поглощать чью-то силу, может, это ощущается именно так. — А до этого тогда ты что делал? — Блокировал, не впитывал. — И как оно? Дазай прикусил щёку и задумчиво застыл неморгающим взглядом в одну точку. — Как будто облизал небо в облаках из огненных лезвий. Чуя глупо хлопнул ресницами, посмотрел на профиль Дазая, а затем коротко рассмеялся. — Забыл, что ты у нас поэт. — Ну, это больше по твоей части, а я просто сохраняю амплуа лирического героя. — Ты сохраняешь амплуа мудака. — И, прежде чем Дазай возразит, Чуя спросил: — Что с Марком? Где он? — Там же, на месте. — Дазай равнодушно пожал плечами. — Он до сих пор в том здании, что ли? — Чуя хотел поднять одну бровь, но улетели обе. — Ну да. — Охереть. — Чуя смерил Дазая дотошным прищуром, а затем снова его зрачки дёрнулись в неверии, и только после собственного итога, что Дазая он выучил достаточно хорошо — офигенная чушь, если вникнуть, — он ровно утвердил: — Ты его убил. Дазай повернул к нему голову и растянул губы в злорадной усмешке, немо подтверждая слова Чуи. В его янтаре садизм и удовольствие мешались в коктейль, который удивительным образом хорошо маслил душу. Это будоражило собственную тьму. — Ты успел узнать что-нибудь до того, как проломил ему череп? — С чего ты взял, что я проломил череп, а не просто застрелил его? — Потому что когда трогают твоё, то ты растягиваешь предсмертную агонию, а потом довольно слушаешь треск костей. А ещё у тебя обувь в дерьме. — Чуя, да ты Шерлок хоть куда, — запел издевательски Дазай, хотя глаза по-прежнему были холодны. — Ну да, всё так и было. — И? Ты его хлопнул или всё же успел получить информацию, как он вообще оказался здесь? — Успел, принцесса, не волнуйся. — Дазай назвал его так не с целью поглумиться, просто невольно пробиралось с раздражением в мысли и вытесняло мусор, и Дазай наверняка знал об этом. — Марк Твен веселился со своими стрелками и говорил, что с такими точными координатами он бы даже с двумя сломанными руками смог бы выстрелить, — голос Дазая был каким-то колючим и сквозил брезгливой резкостью. И не надо обладать высокой проницательностью, чтобы понять: тот апломб про руки, что нёс Марк, Дазай воплотил в жизнь, прежде чем его убить. — Ты про лилипута? Их несколько, что ли, было? — Двое. Они внедрялись в пули и делали высокоточные выстрелы даже без помощи Марка и его рук. — Вот сука, — досадливо засвистел сквозь зубы Чуя. — И что? Он только пиздел или было что по существу? Плевать Чуя сейчас хотел на терпение, которым следовало бы запастись. — Марк снова выпятил грудь и ткнул в то, что у их клана прекрасная дипломатия. — Имеешь в виду, что они с кем-то сговорились? Кто-то из здешних? Дазай взглянул на него выразительно-томительно, а Чуя захотел поёжиться и гаркнуть на него от мыслей, на которые тот намеренно подбивал. Нет, он не будет разворачивать диалог в это русло. — У тебя есть конкретика или нет? — отбил Чуя стойким железным голосом. Дазай покачал головой. — Он сказал только то, что здешние информаторы весьма милы, когда дело доходит до власти и защиты. Особенно, если они хотят прогнуть под себя Кансай и надеть корону. У Чуи свело челюсть, в глазах вспыхнула злоба. — Значит, будет ему шах и мат.***
Когда перед глазами замаячило здание игрового клуба, стало тошно. Зайти туда казалось подписать смертный приговор себе и… им. Если Чуя был прав — а Чуя был прав, у него звенело по мускулам этой уверенностью с горчинкой, — то после того, как он выйдет отсюда, Киото и людей в нём можно вычеркнуть из воспоминаний раз и навсегда. Чуя зло рыкнул, когда Дазай встал на первую ступень: — Не лезь, я сам. Тот мог бы ответить, что Чуя уже «сам» наделал переворотов, но тактично удавил колкость и остался под навесом игрового клуба. Тишина в выходной разрезалась тяжёлым топотом, а затем Чуя окинул взглядом тёмное помещение с подрагивающими синим светом мониторами. Никого. Он обошёл первый ряд автоматов, посмотрел на пёструю картинку на экране, развернулся и недобро прищурился. Но кто-то здесь был — он чувствовал обострившимся чутьём, что его водили за нос, как нерадивого сопляка-подростка. И кто? — Выходи, Ширасэ, — гаркнул на весь клуб Чуя. И не услышав действий, добавил: — Я знаю, что у тебя сегодня дежурство. Он обернулся на мельтешение сбоку, когда дверь в комнату отдыха неуверенно открылась. Ширасэ вышагнул из такой же тёмной комнаты и потупил взгляд с деланным удивлением. Хотя, может, Чуя только принимает всё за желанное, чтобы оправдаться. — Чуя? Ты чего здесь? — Он сконфуженно подошёл и наклонил по-птичьи голову вбок. — Что-то случилось? Чуя задавил порыв тут же впечатать Ширасэ кулаком в стену, постарался уравновесить кипящие нервы и не дать себе убить его раньше, чем он всё расскажет. — Есть разговор. И ему не удалось убрать стальную ноту из голоса. Ширасэ дрогнул, лицо его сделалось неуверенным на миг, а затем он добродушно усмехнулся. — Ну да, ты для разговоров и приходишь же, не? Ох, кулаки звенели. Это нехорошо. Чуя вздохнул, равнодушно повёл плечом и хмыкнул. — Тут такая фигня случилась, я подумал, что надо бы тебе рассказать об этом. — Конечно, хорошо. — Кивнув, Ширасэ перманентно вцепился взглядом в лицо Чуи и неровно улыбнулся. — Пройдём в комнату? — Нет, давай здесь. Я ненадолго, — отрезал Чуя. Он мог бы и помягче сказать, чтобы не наблюдать, как неловкость пробиралась по телу друга, и тот угловато шёл к панелям с видеоиграми. Ширасэ разместил локоть на край панели и перевёл весь вес на одну ногу. — Ну хорошо, давай, что там у тебя. Чуя подумал, что он точно в прошлой жизни где-то здорово проебался. Почему нынешняя трахала его, не вынимая? Последний, от кого Чуя ждал настолько гнусного поступка, — друг, с которым они вместе взламывали и перегоняли машины из Осаки, с которым ели всякую кислоту и шумели на гитарах в гараже, с которым вместе вляпались в стычку с другой группировкой и с которым эту же группировку и развалили к чертям собачьим. Друг, который всегда подставлял своё плечо, когда Чуя в том нуждался, и который теперь смотрел на него бесстыже и нагло врал. — Чуя? — обеспокоенно позвал Ширасэ. — Ты ещё здесь? Чуя коротко засмеялся и махнул рукой, задвигая прогоны плёнки вшивых воспоминаний на потом. — Да здесь я, просто вспомнил, как классно было раньше: сидели себе под Сандзё с гитарами и прочей дрянью, крутили всякие налёты и гоняли другую шпану, что зарилась на наши территории. На губах Ширасэ отразилась настольгическая, мягкая улыбка, и он тоже усмехнулся. — О да, было круто. Мелкие только байки и слушают про наш отряд — теперь-то мы уже устоялись и хорошо держимся на ногах, им ни за что не повторить всё это. Они пересеклись взглядами, и вмиг вся теплота и флёр дружественности сдулся, как затухшая спичка. Чуя со льдом во взгляде вздёрнул бровь и провокационно отметил: — Только если они не держатся за дружбу так же, как мы с тобой. Вызов Ширасэ проглотил и с той же тяжеловесностью подтвердил: — Только если. Чуя кивнул. Ширасэ тоже. В воздухе повисло ожидание. — Так, значит, — начал неспешно Чуя и принялся рассматривать заведение так, будто не торчал тут по ночам с пятнадцати, — ты следил по моей просьбе за Акинари? — Ну, я же давал тебе сведения о его перемещениях, конечно, я следил, — искусственно деловито отбил Ширасэ. — Да, разумеется. — Чуя сделал шаг в сторону и провёл рукой по пульту управления игрушкой. — Я помню, что просил тебя сразу же докладывать мне об изменениях его геолокации. Ты же сразу мне всё отправлял? Брови Ширасэ подлетели за серую чёлку, и он возмущённо напыжился. — Ну, конечно! А как иначе-то? Ну да, как иначе? Да легко, блядь! Чуя задержал дрогнувшие пальцы на рычаге управления и убрал их, пока не выдрал с мясом весь механизм от злости. — Да, действительно. Только вот какая херня случилась — Акинари мёртв. Лицо Ширасэ потерпело метаморфозы: сначала он неверяще распахнул глаза так широко, что едва не выкатил их на клетчатый, как в ёбаных шахматах, пол. А потом побелел и сглотнул с таким шумом, что непонятно, как он не удавился собственной слюной, и попытался вернуть себе херовую игру — стал наигранно-безобидным. — Правда? Охереть. Нет, ну реально, а как так? Это ты его или он… — Это Хирацука-кай. — Чуя прищурился до потемневших щелей и сквозь зубы процедил: — Знаешь же о таких? Ширасэ не ответил, только покосился в сторону выхода за плечом Чуи. Резко вскинув руку, Чуя захлопнул все двери, что вели в подсобку, комнату отдыха, выход в вестибюль — вообще все. Он покрутил запястьем и двинулся к Ширасэ. — Ну так что? Расскажешь по-хорошему или я сам вытрясу это дерьмо из тебя? — Чуя, слушай, я не понимаю, с чего ты решил, что я слил информацию Хирацука-кай, когда они вообще не из нашего района. Отлипнув от панели и сделав попытку отойти, Ширасэ забегал резко укрупнёнными илистыми глазами. — А почему ты думаешь, что я не свяжу два плюс два? Только тебе могла ударить твоя ёбаная корона. Ширасэ, я, блядь, якудза по крови, а не тупая шпана из трущоб. С вызовом вздёрнув подбородок, Ширасэ с яростью выплюнул: — Вот именно! Ты всегда был на голову выше нас! Тебя принял к себе один из лучших кланов, дал столько возможностей, хотя ты всего лишь мальчишка с уродливой способностью монстра! Его будто разом подбили и под ноги, и размашистой плетью по лицу. Раскалённая рана, что медленно затягивалась с подачи Дазая, разошлась неровными краями и растеклась внутренним горьким разочарованием. Чуя нечеловечески низко проговорил: — Что Хирацука рассказала обо мне? — Ширасэ снова сглотнул и попробовал сделать шаг назад. Чуя вдарил кулаком по панели игрушек, те запищали чем-то, а фигура бывшего друга окуталась красным свечением. — Не вынуждай меня ломать тебе ноги. Ясное дело, что твоими стараниями киллер Хирацука получил информацию об Акинари. Меня волнует, что предложила тебе Хирацука и когда? — Перед тем, как ты… связался с нами. — Рёбра Ширасэ Чуя нещадно давил, вынуждая кашлять и с одышками вырывать слова. — Она, ха-а, рассказала, кто ты на са-а-ха-мом деле. — И кто же я? — Чуя повёл бровью и криво дёрнул уголком рта. — Монстр. Теперь рана кровила и утекала в Ниагару. Чуя засмеялся, скорее, от апатичного припадка, чем реально от того, что ему хотелось смеяться. Ему не хотелось, но эмоции давали трещины с тем же перманентным успехом, как вся его ёбаная жизнь катилась в пекло. — Так я монстр, да? И каков аргумент? — На губах была перекошенная абсурдностью улыбка, приелась и не отпускала. — Хирацука рассказала о твоём происхождении, все знают, что ты носишь титул наследника. Ха, — с надрывом хмыкнув, Ширасэ скривился, — понятно, откуда в тебе столько высокомерия — мы тебе не ровня. Хирацука рассказала, какую угрозу несёт твоё существование, и что только если мы поможем ей не дать тебе стать свободнее, она сможет остановить тебя и… — выплюнув капли крови под ноги, Ширасэ заскрежетал зубами, — демона. Демон, как занятно. Божество разрушений, которое с начала веков жило в телах-храмах, нарекли демоном. — Какой же ты идиот, чтоб тебя. — Поёжившись, Чуя потёр переносицу и вдавил пальцы в веки, массируя их. Он испустил тяжёлый вздох, ослабил хватку, чтобы перестать слышать припадочные стоны, и сердито спросил: — Кайчо Хирацука собирается вас крышевать, да? Если я правильно понял твою идиотскую зависть, то тебе хочется установить свою силу, да? Власть, которая есть у Хирацука, охеренно повысит вам рейтинг. Боже… — Чуя обратился, наверное, к своему богу сейчас, потому что ему казалось: что-то внутри рьяно пытается раздвинуть органы и вырваться. — Хирацука помогут нам удержать в Кансае авторитет и прогнуть Осаку. За это стоит бороться. «А за нашу дружбу нет?» — хотелось крикнуть и разнести всё в этом чёртовом игровом зале к чертям. У Чуи было то, что придавало ему сил и убеждало: он не безнадёжно пропал, он был тем, кем хотел быть — просто человеком, от которого не ждали ничего божественного. Просто грёбаным другом! Грёбаным человеком, который будет помогать и которого будут поддерживать, потому что он просто, сука, есть со всеми качествами обычного человека. Просто быть — ужасно невозможная мечта. Теперь она разбилась так же, как когда-то в детстве его иллюзии, что родители всё же живы. В живых у Чуи больше никого не было. Он отпустил Ширасэ, и тот свалился нескладной кучей на пол, сжимая рубашку на груди и силясь не выхаркать лёгкие. Что-то внутри переломилось окончательно: вид того, кого он всего несколькими часами ранее считал опорой и хорошим другом, и кто сделал выбор в пользу власти и тупой зависти, не трогал его. Чуя не чувствовал ничего. Он развернулся и собирался двинуться к всё ещё затянувшейся красным двери, но вздрогнул, завидев Дазая, который не моргал и смотрел особенно хищно, будто анаконда и правда переселилась в его тело. Чуя застыл и напрягся, когда его резко расширившийся взгляд соскользнул за плечо. Всё произошло в считаные секунды, так быстро, что только и оставалось, что рушить оставшиеся стеклянные стены и безлико смотреть на собственную ладонь, стискивающую лезвие широкого ножа. Боль прошибала по руке, шла по венам и стекала каплями по серебру металла. Чуя смотрел на эту сюрреалистичную картину и не ощущал себя здесь. Он был наблюдателем со стороны, смотрел, как всего в паре сантиметров от бочины сам увёл нож голой рукой, и как Ширасэ досадливо попытался вырвать оружие. Кажется, Чуя умер и просто пересматривал последнюю запись перед смертью. Вот Ширасэ наваливается сильнее, вот Чуя теряет терпение и ломает лезвие надвое красной полосой, вот он видит осевшего на задницу предателя, и вот он брезгливо пинает обломки орудия к его ногам. — Не пытайся убить того, кто раздавит тебя одним пальцем, — голос разрезал собственное восприятие скрипучей ржавчиной. Чуя чуть наклонил голову к плечу: всё его тело охватила алая кайма, разлетаясь жаром, а глаза вспыхнули темнотой. — Я же божество, в конце концов. Ширасэ с неприкрытым ужасом стал отъезжать и пятиться, а Чуя смотрел на него и думал, какому ничтожно трусливому человеку он доверил свою верность. Об этом говорил Акинари? О Ширасэ, Юан и остальных? Что ж, если он следил за Чуей все годы, то понятно, о ком он. Вот Чуя и нашёл, кому он однобоко отдавал себя. Он развернулся и перекатился с пятки на мысок. Дазай обошёл его взглядом, задержался на кровящей ладони и вернулся к лицу, немо вопрошая, закончил ли Чуя. — Более чем, — ответил вслух. — Уходим. На улице погода давила жаром, который не спадал даже ночью. Возможно, Чую просто держала за горло невидимая рука, а на улице было прохладно. В конце концов, этой ночью его мир в который по счёту раз перевернулся. Он спустился по ступеням и пошёл в сторону отеля. Дазай нагнал его и придержал за локоть. — Остановись на секунду. Чуя послушно встал и вытянул себя из сгустка чувств, чтобы рассеянно посмотреть, как Дазай наматывал на ладонь бинт. Он успел стянуть со своего предплечья приличный кусок и накладывал его на всё ещё хлещущую кровью кожу. Чуя запоздало понял, что от шока, злости и остальных граней разочарования больше не чувствовал боли. Лицо Дазая было сконцентрировано, чтобы сделать хорошую перевязку: он хмурился и поджимал губы, возможно, перекатывал на языке несколько обвиняющих в халатности ругательств, но в общем — он был больше занят не промахом Чуи, а чем-то своим. — Как много ты видел? — спросил отрешённо Чуя, подозревая, что ответ уже знал. — С самого начала. Уж прости, но твой вид не вселял веру, что ты оставишь после себя целое здание. — Он потуже затянул часть возле большого пальца и разделил края. — Тем более, я не знал, чего ждать от твоей крысы. — Он не крыса, — хмуро поправил его Чуя. — Он крыса. — И в подтверждение неоспоримости слегка надавил на рану — боль прострелила ладонь, и Чуя поморщился. И как этому ублюдку только удавалось действовать на все органы чувств разом? — И вот это, — Дазай ткнул пальцем в центр ладони сильнее, Чуя зашипел, — прямое доказательство. Чуя зажевал губу и отвернулся, не желая и дальше вести беседы о предательстве Ширасэ. Слои ложились аккуратными и выверенными движениями, боль отпустила, сменилась тупой и тянущейся, а голова стала гудеть от постепенно сходившего на нет адреналина. Дазай подал голос совершенно неожиданно. Чуе казалось, что они закрыли тему, но, видимо, у того было другое мнение на этот счёт. — Он не прав, — сказал Дазай хрипло, подбирая в узел края марли. — Он недостаточно умён и слишком горделив, чтобы понять, что он упустил со своим страхом быть слабее. Будь он не так слеп, то никогда бы не отдал тебя ни Хирацука-кай, ни ещё кому-либо. — А потом, посмотрев прямо в глаза, добавил то, от чего сделалось в разы хуже, чем от выстрела в висок: — И это то, чего никогда не сделаю я. Вот кто поражал Чую проявлением нечеловеческой верности. Дазай всё время удивлял его так, что всё трещало внутри и билось в непонимании, как кто-то вроде Дазая мог быть настолько пронизан неясной привязанностью. И почему Чуе всегда было недостаточно того, что делал Дазай? Он столько раз творил вещи, лишённые здравого смысла и диктованные только этой всепоглощающей жадностью. Чёртовы бредни в постели, постоянное обожание, треклятое кимоно с хризантемами и стрекозами, ковёр в конце-то концов, и вверение собственной спины, казалось бы, не самому подходящему человеку. Твою мать, да у Дазая башню рвало от него. Чуя сухо поблагодарил за перевязку и скомканно кивнул. — Ты прав, я знаю, что он просто испугался. Я бы на его месте тоже заколебался. По взгляду Дазая стало понятно, что в очевидную ложь он ни хера не верит. Чуя бы не испугался. Он и так не струсил, когда попал в клан Каякучи, не сбежал, когда его насильно привязали к новому напарнику, не сдрейфил ни разу за все возможные ситуации паники: операция архива, книжный, музыкальный вечер, взрыв, свалившийся с неба Накаджима, шокирующая правда о происхождении. Их было достаточно, чтобы уяснить — Чуя никогда не колебался в шокирующих вещах. Теперь это играло против него. — Пообещай оставить его в живых, — сказал он со всей серьёзностью, прекрасно зная, как Дазай мог бы превратить в одночасье жизнь Ширасэ в ад, если в его воспалённом мозгу коротнёт. — И всех остальных тоже. — Ты просишь из личной добросердечности или как напарник? — Как вакагасира-хоса, отвечающий за все межклановые разногласия. Этот конфликт мы разрешили, не иди дальше. Дазай тягуче долго смотрел в лицо, пристально, со всей опасностью маски лейтенанта якудза, которым был не меньше Чуи, а в чём-то — больше. Спустя время он кивнул. — Хорошо, оставляю это тебе, как хосе. Чуя тоже кивнул. — Хорошо. И они молча двинулись подальше из этого треклятого места. Уже в паре поворотов от отеля Чуя спросил: — Что мы будем делать дальше? Акинари мёртв, а то, что он сказал… — Нам оставили чёткий план действий. Дазай убрал руки в карманы с самым бесстрастным видом. Чуя покосился на него недоверчиво. — Впервые слышу, чтобы ты так лихо верил кому-то. — У меня уже были факторы, которые стали катализатором. Когда вернёмся в Йокогаму, я поведаю тебе о них. И, конечно же, они тебе не понравятся, будь готов к этому. Чуя вздохнул, и они вернулись в отель.***
Он сидел на дощатой террасе и пялил перед собой. Переодевшись и на всякий случай спрятав ладони в перчатки, Чуя пытался унять подрагивающие руки. Сигарета не хотела удерживаться в пальцах, и ему пришлось усмирять себя способностью, чтобы хоть как-то получить никотиновую дозу. Дазай был в душе, и слава кому-нибудь там, он не видел этой трясучки. Будь он здесь и наблюдай он эту картину, Чуя бы спалил весь рёкан нахер и очнулся бы только после обнуления способности. Его знатно помотало от мыслей о грядущем — о том, к чему они шли несколько месяцев и чего практически лишились с подачи Хирацука-кай. Какой резон им был убивать того, кого они сами же и заставили искать? Акинари был ключом к свободе Чуи, о которой они талдычили из встречи в встречу и из ребуса в ребус. Так зачем же было затевать это всё, если в конечном итоге они просто подстрелили его? Благополучие Чуи зависело от того, сможет ли он выходить на солнце. И если раньше Хирацука уверяла, что желает для своего наследника лучшего, то теперь всё выглядело так, будто она намеренно пыталась провернуть что-то более безумное, чем Мори, и изначальная версия того, что тот собирается присвоить себе способность Чуи. Слыша эту мысль в своей голове, Чуя не мог не прыснуть от абсурдности. Теперь то, как они с Дазаем думали о Мори, вырабатывало совестливость, потому что кумичо Каякучи-гуми был умён и прагматичен, и не в его стиле перенимать силу исключительно в свои руки, когда он любил делать всё чужими. Будь у Чуи на руках папка Хирацуки Райчо, он, может, понял бы мотивы этой женщины, но Дазай, ублюдочная скрытная сволочь, слил папку, и что-то подсказывало Чуе, что там были вещи, отвечающие практически на все вопросы. Сзади шелест сёдзи дал понять, что время рефлексии закончилось, дальше — странная неизвестность. — Пойдём. — Дазай пихнул в плечо и тихо пошаркал к двери из номера. Чуя затушил сигарету, набрал воздуха в лёгкие и со свистом выпустил сквозь зубы, чтобы вместе с дыханием выплюнуть колотящий озноб. Встал и на автомате поправил тонкую кофту. В голове стояла звенящая пустота, от которой не хотелось убегать, а лишь больше тонуть и захлёбываться непонятностью. Дазай терпеливо ждал у выхода, держал свою дорожную сумку и не произносил ни слова на бесцветные жесты и попытки Чуи собраться. Отчего-то хотелось снова упасть уже на татами и бесцельно пялить в стену перед собой. Останавливала одна трезвая мысль, что такой невиданной роскоши Чуя позволить себе никак не мог, а потому он взял себя в руки и быстро обулся. Идя по коридорам, у Чуи создавалось впечатление, что всё вокруг — какие-то дешёвые декорации, и даже рядом шедший Дазай был фигурой не более чем самостоятельно выдуманной. Они молчали, но от того, как громко звенел шум в ушах, казалось, что всё этот проницательный придурок слышал. И лихорадку, и озноб, и рой бессвязно жужжащих мыслей, и осознания, многочисленные и уже не имеющие начала. Слова Акинари набатом гудели над ним и заставляли ошарашенно давить ползущие, как какие-то змеиные твари, мурашки. Непонятная пустота обрела черты, и теперь Чуя понял: скорбное упущение — вот что рвало когтями ему плоть. Упущение и фатальный промах, запоздалое принятие собственной несостоятельности в выборах, поступки, влекущие вереницу страданий и ненужных смертей. Чуя погряз в своих проблемах, учинённых им же. Не будь Чуя так слеп и самонадеян, то не ввязался бы в соглашение с Дазаем, не допустил бы взрыва в собственной квартире, не пошёл бы против двух сильнейших в городе кланов, не получил бы нож в спину от друга, которого считал достойным, не услышал бы кромсающие в щепки слова Акинари и не увидел бы его предсмертное лицо в своих ладонях. Всего этого не было, сдай Чуя позиции с самого начала. Но больше всего было страшно осознавать, что где-то там, глубоко в сознании, лежали воспоминания о том дне, когда девятилетнего мальчишку вырвали из дома и усадили на грязную цепь. Где-то там были настоящие воспоминания о том, что случилось и почему всё это время Чуя отчаянно сторонился их. Страшно было знать, что он собственными руками закрепил на них замок и никакая способность его для этого не опутывала. Он сам поставил блок, через который не мог перепрыгнуть даже с гравитацией. Дазай усадил их на ночной поезд. Когда Чуя мельком увидел билеты, то опешил. — Только не говори, что собрался утопить меня в Фукуи, — сказал он поражённо, даже не сразу осознав: из-за аномального наплыва туристов пустили редкие ночные поезда, что просто идеально ложилось на их ситуацию. — Я не скажу, ты и так уже догадался. Смышлёный Чуя. Усевшись рядом с видом, будто это Дазай и пустил ночной рейс, он заухмылялся. Сукин сын. Чуя забурчал что-то неопределённое и уткнулся в окно с мыслями отвлечь себя от этой морды. Но через полчаса он всё же спросил: — Почему Фукуи? Это так далеко, ты не мог найти место поближе? Опять хочешь выпендриться, что ли? Дазай пожал плечами: — Ты говорил, что ездил на пляж в день рождения. — А у меня день рождения? — критичность в голосе пробила бы крышу вагона. — Считаю, что событие вроде сегодняшнего стоит того, чтобы посетить Кристальный пляж. Чуя не нашёл что сказать. Снова уткнулся в окно и рассеянно попытался осознать, что только что услышал. Дазай где-то арендовал машину. Когда успел — неясно. Но уже у станции их ждала неприметная серая Тойота, а в перспективе — ещё полтора часа до пляжа. — Ты уверен, что твоя идея не выгорит? Привёз чёрт-те куда, — проворчал Чуя, усаживаясь на пассажирское. Время близилось к половине третьего. — Да расслабься, я просто хочу ещё раз посмотреть на дельфинов. Чуя хотел спросить, каких ещё дельфинов, когда они в этот залив сунуться не смели, но захлопнул рот, быстро смекнув. Чёрт, Чуя совсем забыл с этим всем, что развлекал Дазая в онсэне, как ребёнка в океанариуме, делая разных рыб из воды своей способностью. Тогда Дазай выглядел так неподдельно ребячливо и невинно, что было трудно поверить, будто за ним постоянно тянулся шлейф промозглой сырости убийцы. Выпав из реальности, Чуя надолго забыл, что они ехали к определённой цели. Лишь когда Дазай остановился, не доезжая до парковки, Чуя понял, что всё это время думал ни о чём. Поразительный эффект — Дазай сделал это специально, знал, что за время поездки Чуя накрутит себе невесть что. Они вышли из машины. Окинув пространство, Чуя понял: Дазай хотел, чтобы до пляжа они дошли сами. Что ж, хорошо. Чуя всматривался в местность, по которой вёл их Дазай. Ему не доводилось бывать в префектуре Фукуи и уж тем более он не думал, что его дрянное тело занесёт аж на Суйщёгаму. Здесь деревья с сочной листвой, яркость которой видно было даже в сумраке, обрамляли залив и раскидистыми холмами скрывали плавный поворот дороги на пляж. Тихо и безмятежно. Очень умиротворённо, Чуя мог бы сказать. Мог бы. Но когда замаячили постройки, а за ними скрывалась узкая трасса и тропа, ведущая к пляжу, небо посветлело, а под ложечкой засвербело угрозой. Чуя остановился. Дазай, пройдя чуть вперёд, тоже. Он развернулся и внимательно сощурился в ожидании. Чуя попятился назад и, заломив пальцы, нахмурился. — Что, если он солгал? Что, если это был всё время подставной человек Мори или Хирацука? Может, на самом деле меня убьют именно так — сожгут заживо на солнце. — Чуя… — Нет, правда, с чего такая уверенность, что ты смог обнулить его способность? Акинари мутный тип. Ни ты, ни я не успели узнать его получше, а уже поверили тому, что мне на самом деле просто нужно поверить в свою херовую силу воли, и мои воспоминания волшебным, сука, образом вернутся. Дазай сделал шаг к нему, Чуя по инерции сделал широкий назад. — Чуя, послушай, — Дазай зазвучал осторожно, но не поддавался настрою Чуи, — тебе сейчас страшно, и это говорит в тебе именно страх. Мне понятно, что тебе трудно переступить через это, когда ты уже раз обжёгся, потом ещё и больше ты не хочешь. — Дазай вытянул руку перед собой, и этим напомнил тех спасателей на крышах, что зазывают жить эту хуёвую жизнь дальше, несмотря ни на что. Иронично как-то. — Но, пожалуйста, убей в себе то, что селит сомнения и не даёт тебе дышать. Я же вижу, что ты сейчас задохнёшься. Давай, пойдём. Чуя бессильно мотнул головой, снова отошёл и на этот раз достаточно далеко, чтобы Дазай напрягся и серьёзно забеспокоился, что Чую придётся насильно хватать за шкирку. Наверное, он выглядел жалко с такой идиотской, совсем неуместной паникой. Дазай, всегда держащий тонкую нить единых с ним мыслей из раза в раз, сверкнул глазами и одёрнул его: — Не смей думать, что ты жалок, Накахара Чуя. Ты не зашёл бы так далеко, не будь в тебе столько стойкости и пыла. Я связался с тобой, потому что подлинная жизнь в тебе кипела ярче, чем это чёртово солнце, которое ты прямо сейчас пойдёшь и нагнёшь. Ты слышишь? Я врежу тебе. Ты — образец чистого огня, огонь никогда не оборачивается на сожжённые земли. Не вздумай сейчас обернуться. Чуя ощутил металлический, давно не бывший во рту вкус крови. Он слишком сильно закусил щёку. Напряжение звенело в каждой части мышц, натягивало связки, как струны плохо работающей скрипки — покоцанной и изжитой. Зажмурился и задышал глубоко и тихо. Услышал, как Дазай сделал один пробный шаг к нему. Чуя сжал кулаки до побелевших костяшек, что вот-вот порвут кожу. Он со звучным свистом выдохнул резкий поток воздуха свозь плотно стиснутые зубы и вздёрнул подбородок. Дазай вздрогнул. Подавился тем, как сапфирово-сине горели глаза Чуи, истребившие в сердце радужки всю неуверенность. Чуя быстро сократил расстояние, подбил рукой протянутую ладонь, отмахиваясь, и расправил плечи. — Тогда тебе стоит приготовиться подбирать челюсть. Я собираюсь оседлать волну. На лице Дазая застыла ошалелая полуулыбка, дурацкая и в тоже время такая удивлённо-трепетная. Он смахнул головой заминку и коротко усмехнулся. — Вот так-то лучше. Они вышли из-за последнего дома на спуске, перешли дорогу и медленно двинулись по тротуару вдоль трассы, что вела к лестнице на пустой пляж. Солнце уверенно шло из-за горизонта, заманчиво окрашивая в молочно-лиловые, затем насыщенно розовые, похожие на цветы пионов, и светлые жёлтые оттенки. Разводами шло по водной ряби, которую не трогал еле щекочущий кожу ветер. Они спустились к пляжу. Песок сразу попал в обувь, холодный и несмело всасывающий ступни. Он остужал пожар в голове и делал движения собранными, чтобы хотя бы не навернуться по дороге к центру пляжа и не ввязнуть ещё и полыхающей рожей. Чуя прошёл вперёд, оставив Дазая за спиной, снял перчатки, стянул с волос резинку и сунул всё в карман. Зарылся пятернёй в чёлку, и, откинув её назад, слегка задрал голову к небу. Там уже растворялись звёзды, а месяц становился мутным. Под ним не нашлось двух важных точек, и отчего-то это отозвалось печальной тоской, ведь Чуя хотел бы, чтобы, возможно, его родители были рядом в один из переломных моментов его жизни. Неужели это было не таким важным, как та ночь, когда Чуя согласился связаться с Дазаем? Тогда они горели ярче всего миллиарда на небе и вселяли веру в правильность решения. Чуя прищурился и завидел совсем незаметные, неуловимые огни под месяцем. Ну вот, думал Чуя, он пытается увидеть то, чего нет. Идиот. — Они смотрят на тебя, — раздался ровный голос Дазая рядом. Он бесшумно подкрался и так же запрокидывал голову в ту сторону, куда и Чуя. — С чего ты взял? Это всего лишь звёзды, — звуча оправданием, Чуя попытался не выдать того, как глупо ощущал себя, будто ребёнок, выдумавший воображаемых друзей, чтобы не чувствовать себя одиноким. — Это не просто звёзды, Чуя. Они, располагающиеся под покровительством спутника Земли, такие же спутники для тебя, потому что ты — самая большая планета, которую я когда-либо видел. Чуя замер, забыв обо всём. И о том, что восход уже затмевал всё вокруг и ложился оранжевым фильтром. И о том, что на небе уже не видно и месяца. И о том, что вообще-то он считал свою любовь к двум звёздам детской и несерьёзной штукой. Вообще обо всём. Если сейчас песок станет зыбучим, а солнце распалит лаву над головой, Чуя сможет избежать того, как пробиралось по горлу неясное желание позвать Дазая по имени. Он ведь и сделал это всего два раза — в старой квартире перед взрывом и здесь, когда дал понять, что видит Дазая если не насквозь, то лучше многих. Он отвернулся, выглянул из-за плеча и широко раскрыл глаза. Горизонт озарял огромный раскалённый шар, смотреть на который было одновременно больно и захватывающе. Чуя вышел вбок и прошёл к кромке воды несколько шагов. Встал. Жгучей боли, что эфемерно давила на шрам на спине под одеждой, не было. Ничего не было. Не было стрел, прошибающих в судорогах и конвульсиях до пены изо рта и закатывающихся глаз, не было ужаса, парализовывающего и валящего безвольной куклой. Совершенно ничего. Чую колотило не от того, что горячие языки стягивали с него кожу и плавили, будто мастику. Не от того, что запах выжженого мяса вдарил в нос, накрыл тошнотворным привкусом на языке и отдался рвотными позывами. Это всё оставалось в голове, но за её пределами — безграничная свобода. И боже, твою мать, чёрт подери, это было правдой. Солнце ласкало его волосы, бежало по воде искривлённым зеркалом и мерцало на ресницах. Оставляло на щеках тёплые поцелуи, смазывало с них соль и грело лопнувшие в напряжении губы. Оно необъятно окутывало всё тело и отдавалось пульсацией радостной эйфории. Оно было — вот, совсем рядом. Чуя сорвался на бег и со всего размаху влетел в морскую кромку грудью, подбивая воду гравитацией и взмывая вверх. Он громко просвистел зычное «Юху!» и поднялся высоко в небо вместе с застывшими в алом каплями воды. Покрутился на одном месте, как торнадо, спикировал вниз — у самой ряби резко вырвался и потянул за собой вдоль бирюзы шлейф волны, настолько яркой и цветной, как россыпь самоцветов. Мёртвая петля под волной и брызги на грани цунами, и всё это под горячим, мать вашу, солнцем! Чуя создал новый поток, высокий и мощный. Чёрт, действительно встал на невидимую доску и залавировал галсами в жарком танце, разбрасывая по солнечным лучам ладони, чтобы поймать больше кристальных дельфинов в красном. Он вытворял что-то невообразимо фантастическое. Дазай смотрел неотрывно. У него не было и шанса прикрыть глаза — он бы себя убил на месте. Не простил бы. Внутри восхищение смешивалось с диким восторгом, и оба были такими живым, каких Осаму не чувствовал никогда и ни при каких обстоятельствах. Ему ужасно хотелось остаться в этом моменте, когда он мог вечно смотреть на размах человечности и божественного в одном теле, таком гибком, сильном, ювелирно возданном из опасной стали клинка, закалённой твёрдости алмаза и суровой боли на крыльях, которые — Дазай, чёрт возьми, готов отдать вальтер Одасаку — пятнанные кровью, раскрылись за спиной у Чуи прямо на его, Дазая, глазах. Чуя был фениксом, возродившимся из тьмы, в которой держался одиннадцать лет и которая стала вторым шрамом, наложенным на все последующие. Дазай думал, что человек, сумевший не сойти с ума так долго, редчайший драгоценный камень. Без увиливаний для себя Дазай мог открыто признать, что Чуя был исключением из всех шаблонов, что выстраивал Дазай со скукой под руку и апатией на плече. Разнёс их так же, как раскачивал море и создавал петли, ныряя в них и взмывая вверх с восторженными вскриками свободы. О, Чуя был дикой природой, такой же страстно яркой и неумолимо пышущей буйством красок и эмоций. Грудь казалась необычайно широко дышащей, как если бы это Дазаю сняли с неё железный корсет, а не Чуе. Тогда, наверное, Чуя чувствовал всё ещё ярче, если только от одного его вида Дазаю становилось так же фантастически легко и хотелось с не меньшим запалом кричать. Опьяняющее чувство. Дазай мог бы стать зависимым от него, если бы уже не был. Дазай вытянул руки вверх, когда Чуя слевитировал к нему. Он был красив. Невозможно красив. С переливами воды и солнца, бушующей той самой природой в глазах, дерзкой улыбкой на остром лице и подбивающим дух новым, заново родившимся видом окрылённого. Дазай поймал его, влетевшего и тут же оседающего приятной тяжестью на плечах и шее. Голубые вспышки способности рассеяли гравитацию, оставили Чую стоять на носочках и крепко фиксировать шею, безразборно шепча. — Ублюдок, если бы это, то я… Блядь, только один шанс… Как ты только… Не представляешь… Блядь, это… Охуенно… Ужасно, чёрт подери! Я… — Ха-ха, я знаю. — Дазай погладил растрёпанные волосы, надавил ладонью на лопатки и теснее прижал к себе. — Я же говорил, что ты справишься. Я никогда не ошибаюсь. — Блядь, Дазай, ты… — Чуя резко отодвинулся, обхватил обеими руками его лицо и с жаром поцеловал, ловя ртом ошеломлённый стон. Сразу скользнул языком по губам и получил не менее рьяный ответ. Дазай опустил его на ровные стопы, склонился, придерживая под затылком, и углубил поцелуй. Было потрясающе сладко и необъяснимо терпко, похоже на ликёр, изысканный и лишённый пошлости. Тесно, близко и деликатно опутывающе чувствами, объяснения которым набралось бы на гексалогию — не меньше. Что-то очень личное и отдающее частичку этого личного сопровождалось в исступлённых касаниях и в том, как они вцепились друг в друга. Отстранившись и жадно глотая воздух мокрыми губами, Чуя выдохнул: — Беспросветный придурок. Дазай рассмеялся, коротко мазнул по губам и сыто проговорил: — Солнце, я сделал это ради того, чтобы звать тебя этим прозвищем на правах создателя. — Ты ужасный собственник и эгоист, и хуже, что ты знаешь об этом. Чуя беззлобно ухмыльнулся с задорной улыбкой в необыкновенно синих глазах. — Да, и как хорошо, что у меня есть ещё и вкус на самое лучшее. — Катастрофа, мать твою. Дазай снова прижался губами, мягко, поверхностно, так, чтобы просто утвердить, что, да, это была катастрофа. Но зато какая! Он отпустил Чую и посмотрел на горизонт, что продолжал бить по глазам яркостью, и не будь Осаму уже ослеплённым, то стал бы только сейчас. В груди что-то широко распирало рёбра, тепло шло по всему телу и казалось, что какой-то этап, который давно ждал своего часа, наконец преодолён и теперь правил ситуацией. Чуя рядом поправил одежду на себе и уже менее возбуждённо спросил: — Теперь мы куда? Дазай помолчал пару минут. Может, больше или меньше — неважно. Развернулся вполоборота, слегка накренив голову к плечу, сверкнул предвкушающе мглистыми глазами. — Избавляться от гравитационного мусора, конечно же.
