Люди большие и маленькие

С появлением наемников в штате работы не убавилось, разумеется: имена меняются, а мы знай себе вешаем бирочки на большие пальцы новых трупиков. Так что и в тот день я намеревался отдохнуть… ну, как обычно. И помешала мне не Ее Величество под одеялом, ясное дело. Последнее, что вам хочется слышать после шестнадцати часов в операционной – это стук в дверь вашей спальни после того, как вы сдали суточную смену и уже легли в постель. Я был так измучен в последние три дня с этими осадами и боями прямо в поместье, бесконечным потоком раненых и разгребанием трупов из коридоров, что шевелиться решительно не хотелось. Винс на смене, Пайнби тоже. Чего они от меня хотят? Стук повторился, я притворился спящим. Закрыв глаза, я упорно не шевелился и считал до ста про себя, в надежде, что меня оставят в покое. Закрытые глаза не позволили мне вовремя среагировать на возникшую из потолка длиннющую руку в белой перчатке, схватившую меня за шиворот пижамы и легко утянувшую вверх. Орать я перестал, только когда глаза привыкли к темноте. Передо мной горели два красных глаза и сияла белоснежная улыбка. Жаль только, что это был не Чеширский кот. Алукард держал меня за шкварник и внимательно наблюдал как я трепыхаюсь не доставая до пола ногами. В конце концов, я перестал отбиваться и орать, поняв, кто передо мной и где я нахожусь. Вампир аккуратно поставил меня босыми ногами на ледяной пол его подвала. – Я думал, что только я сплю днем, – ухмыльнулся Хуякула. Я вознаградил его мрачным и недовольным взглядом. Сложно сохранять достоинство, стоя в пижаме перед собеседником в полтора раза тебя выше, но я старался изо всех сил. – Что тебе надо? – Любишь животных? – улыбнулся он от уха до уха. Перспектива посылания к собрату живого двухметрового трупа была очень соблазнительной, но здравомыслие уже успело проснуться и отговорить меня от попыток перечить вампиру. Я огляделся и понял, что в этой части ставшего мне вторым домом подвала я никогда не был. В комнате царил полумрак, разгоняемый лишь несколькими свечами в старинных канделябрах. В углу стоял дубовый стол, заваленный книгами и промасленной ветошью, в центре, в ореоле теплого света, стояло высокое кресло, масштабами не уступавшее хозяину. На стенах, среди потеков влаги, висели гобелены с этюдами об оленьей охоте, на полу лежал выцветший шерстяной ковер и две стены занимали полки с книгами в кожаных переплетах. В общем, интерьер по последнему писку моды конца пятнадцатого века. – Каких животных? – не без напряжения в голосе поинтересовался я. Милосердный Асклепий, пусть он говорит о крысах... Пожалуйста! – Пошли, – со всё той же довольно добродушной улыбкой произнес вампир. Я впервые оказался в непосредственной близости от Алукарда, хотя не раз видел, как он приходил на нашу сторону подвала. Ну, как приходил: он появлялся неоткуда, минуя закрытые двери и замки, материализуясь прямо у кого-нибудь за спиной. Я не трус, но всё моё нутро разом при его появлении начинало бить набат, помимо моей воли старалось переместиться куда-нибудь подальше и вести себя потише, чтобы вампир меня не заметил. Умом я понимал, что, скорее всего, вампир прекрасно слышал биение моего сердца. Так же хорошо, как я шум крови в собственных ушах. Да и вежливость, с которой он общался с нашей медицинской братией, не оставляла повода для нареканий. Он даже пару раз таскал нам шкафы, когда мы оборудовали одну из комнат под склад. Но что, черт его возьми, ему нужно от меня? Мы вошли в неприметную дверку и оказались в коридоре, Алукард шагал размашисто, длинно, неся в руке свечку, я почти бежал за ним, чтобы не отставать. Я представил как нелепо смотрюсь босым и в пижаме в горошек рядом с лордом тьмы во плоти. Но вопросов решил не задавать. Даже если он решил схрумкать меня на завтрак, вряд ли кто-то сможет услышать мои крики. Да и я вряд ли успею хотя бы пискнуть. Помимо переживаний за мою бесценную шкурку меня наполнял почти детский восторг и любопытство. Пройдя метров тридцать, Алукард остановился у двери и, сильно пригнувшись, нырнул в дверной проем. Чтобы не оставаться в темноте, я прошел следом. Щелкнул тумблер, немного помигали лампы, в комнате зажегся свет. Это было только-только отремонтированное светлое помещение примерно пятнадцать на двадцать футов, где пахло строительной пылью, а посреди комнаты стояли козлы, заляпанные белыми пятнами известки. Алукард сел на них, как иные садятся на табуретку, и посмотрел на меня своими глазами альбиноса. – У меня тут проблема приключилась, – начал он, деловито расстегивая запонку на рукаве и закатывая его. – Уже дня три она какая-то вялая, не реагирует на команды и выглядит плохо. Я внимательно рассматривал его руку, пытаясь на глазок определить объем движений и прикидывая, какую еще неврологическую симптоматику мне надо будет искать у вампира, но в этот момент его рука почернела, контуры её поплыли, и из неё вырвалось... вывалилось... вспучилось... в общем разъебенилось это. Я нашел себя на полу, вжавшимся в стенку и в весьма неловко мокроштанном положении. – Тише, тише, приятель. Запах страха их раздражает, – спокойно уговаривал меня Алукард, у которого из плеча вместо руки свисали две огромные черные как ночь отвратительные головы с горящими, как пламя преисподней, глазами и зубастыми пастями. С натяжкой их можно было назвать собачьими. Одна из голов смотрела несколькими парами глаз прямо на меня и, высунув омерзительный язык из жуткой пасти, шумно дышала. Вторая голова висела кулем, закатив глаза, и с вывалившегося языка у неё капала черная жидкая слюна. Меня била крупная дрожь, я не сомневался, что поседел на полголовы и вообще больше никогда не лягу спать. – Не бойся, подойди, они тебя не тронут. Я не люблю собак и с детства был приучен не лезть к ним, тем более если они крупнее болонки. Тем более если они агрессивны. Тем более к адским гончим. Но собрав все свои силы, остатки мужества, чести и достоинства, вспоминая текст «Отче наш», клятву Гиппократа, заученный наизусть состав аэрозольного освежителя воздуха, лица мамы и папы, плоскогрудую Линдси на заднем дворе дома моего школьного приятеля, которую я тогда побоялся поцеловать, я поднялся на мягкие и неподатливые ноги и одернул рубашку дурацкой пижамы в горошек, подаренной мне моей бабушкой, чтобы прикрыть пятно между ног. Мне тридцать, я мужчина. Я врач, в конце концов. Прошло некоторое время, прежде чем я смог проглотить сердце обратно в стредостение, удостоверился, что у меня не случился инсульт и я не упаду прямо здесь замертво, что я могу стоять при помощи стены, что гончие не движутся и что у блядского вампирского выродка, чтоб у него геморрой был размером с кулак, нет присущей ему безумной улыбки Джокера. Я вытер пот со лба рукавом пижамы, глубоко вдохнул и выдохнул, как учили меня на йоге, которую я посещал исключительно ради девиц в обтягивающих лосинах и, переключившись в режим «я врач», отрешенно посмотрел на ситуацию. В режиме врача нет места эмоциям, только холодному расчету и объективности. Подойдя поближе, я осмотрел обеих гончих более внимательно. Очень крупные собачьи головы с вытянутыми мордами, четырьмя парами почти человеческих красных светящихся глаз, носами, ушами и черной неблестящей шерстью. Одна из них, та, что болела, втягивала воздух со свистом и явно пребывала без сознания. Вторая внимательно наблюдала за мной с дружелюбностью бойцовской собаки, которая может улыбаться, но и броситься может в любой момент. – Я не ветеринар. – Ты предлагаешь мне пойти с этим в ветклинику? – саркастично поинтересовался Алукард. Идея не из лучших, согласен, но я понятия не имею об анатомии животных. То есть я знаю, что у них есть весь суп-набор: легкие, печень, сердце, селезенка и кишки. Это у всех позвоночных есть. Но я учил только человеческую анатомию и не в курсе особенностей и нюансов ветеринарии. Я слышал, конечно, что операции делают и волнистым попугайчикам, но я искренне не представляю, как им дают при этом наркоз и восполняют кровопотери. И уж тем более я не представить не могу, как устроено всё внутри абсолютно мифического существа. Особо интересно мне было в тот момент узнать, откуда у этих песиков начинается позвоночник. Повисшая голова засипела и попыталась покашлять. Дело было плохо, и тут не надо было быть семи пядей во лбу. – Мне надо её осмотреть. – Что тебе для этого нужно? – поинтересовался вампир, внимательно наблюдая за хмурым доктором в зассанных штанах. – Пошли в смотровой, там есть всё необходимое. «И свежие штаны тоже», – додумал я про себя. – Нет, – ответил вампир, – это не вариант. Осматривай здесь. Я поднял брови. – У меня нет никаких инструментов, они все в смотровом. – Скажи, что тебе нужно, я достану. – Перчатки, стул и твое честное слово, что меня не укусят. Вампир ухмыльнулся и потянулся второй, и на данный момент единственной, рукой в сторону стены. Рука нехило так удлинилась, причем вместе с рукавом, достала стену ладонью, потом исчезла в белой штукатурке, как в воде, и через пару секунд вынырнула с нашей реанимационной укладкой, висящей на большом пальце, и табуреткой на колесиках в остальных пальцах. Я в очередной раз вспомнил, что имею дело с нечистой силой, не подозревающей даже о земных проблемах. Сумка весила килограммов десять не меньше, а вампир перенес её одним пальцем. Двухметровая рука согнулась в локте и поднесла ко мне свою ношу. – Ты самая пиздатая ебаная хуйня, которую я видел в жизни, – с восхищением подумал я вслух. Алукард польщенно улыбнулся. Я уже ставил табурет и доставал перчатки. – Хочешь, поделюсь? – Нет, спасибо, – рассмеялся я, – мне и так хорошо. Он вскинул брови, и мимика у него в тот момент была вполне человеческой. Что ну очень странно для существа, у которого вместо части тела висел кусок воплощенного на земле Ада. – Ну и правильно, радуйся, пока можешь. А то придет серенький волчок и укусит за бочок. Приговаривая это, он попытался сделать мне козу рогатую, как делают маленьким деткам. Адскими гончими. Я балдел от сюрреалистичности происходящего. Дебильная истерическая лыба растянулась на всё моё лицо, я решил, что как только я закончу с этим, уйду в монастырь. Или в дурдом. Это еще надо решить. Натянув перчатки, я нерешительно дотронулся до лба гончей. Он был горячим. Потом, вспомнив, что вроде бы температуру у животных определяют по носу, я дотронулся до него. Он тоже был горячим. Для сравнения я потрогал нос второй гончей и сравнил ощущения. Казалось, что у болеющей собаки он был чуть холоднее. Из тупика меня вывела мысль, что раз это адские создания, то у них всё наоборот. Чтобы поддержать накал идиотии ситуации, я проверил температуру носа Алукарда. Он был холодный. Ага. Всё правильно. Я внимательно изучил здоровую голову, посветил фонариком во все восемь глаз, не обнаружив там зрачков, заглянул в пасть, откуда на меня пахнуло серой, гарью и нечищенными зубами, осмотрел язык, чуть раздвоенный на конце, осмотрел уши, у которых не было отверстий слухового прохода, пощупал места, где по моим прикидкам должны были быть лимфоузлы. Я даже пытался прощупать пульс височной вены и прослушать фонендоскопом биение сонной артерии. Ничего кроме отдаленных женских криков и массового стенания я не услышал и умозаключил, что здоровая голова здорова. При осмотре больной головы я опирался на уже полученные знания. Гончая была вялой, нос был влажный, веки у нее открывались с трудом, взгляд она не фокусировала и хрипела при каждом прикосновении так, будто оно причиняло боль. Я отворил ей пасть пошире, вложив в это немало усилий, и понял что у меня заняты обе руки, но тут на помощь пришел Алукард, свободной рукой с длинными пальцами отворивший гончей челюсть. Осматривая с фонариком ротовую полость, на одном из задних клыков (а у них имелись, почему-то, только клыки, почти как у акулы), я заметил что-то белое, зацепившееся за основание зуба и уходившее далее в глотку. Я осторожно потянул. Оно поддалось. Я тянул на себя белый липкий от слюны тяж пока он не начал упираться. Из глотки пса постепенно начало появляться что-то большое и склизкое, покрытое этим самым белым, за что я тянул. В итоге это что-то застряло и перестало поддаваться. Гончая вяло забилась, закатила глаза и попыталась вырваться из рук Алукарда и закрыть пасть. Меня бросило в холодный пот: я понял, что инородное тело встало у неё в глотке и если его не вытащить, гончая даст дуба от асфиксии. Поэтому я поудобнее перехватил волосы (а это явно были чьи-то длинные белые волосы) и дернул на себя со всей дури, молясь всем богам, чтобы они не оторвались от скальпа и мне не пришлось делать гончей трахеотомию. Я уперся Алукарду в плечо ногой и тянул, почти слетев с табуретки. Поддавшись, в пасть псу вывалилась человеческая голова, бледная и блестящая от слюны, и снова застряла. Гончая билась, непонятно откуда обретя силы, вторая гончая рычала и норовила укусить кого-нибудь, а я пребывал в состоянии паники, понимая, что ситуация патовая и тело застряло плечами в горле. Откуда-то из подкорки у меня всплыло воспоминание о занятии по акушерству, где мы присутствовали на родах и наш преподаватель показывал нам, как помогать плоду при внутреннем повороте плеча. Я подался вперед, просунул руку мимо белой склизкой головы и нащупал её плечи в горле. Алукард держал пасть, я залез туда обеими руками и, уворачиваясь от пасти второй гончей, надавил на плечо. Оно хрустнуло, я заорал что-то бессвязное, перехватив пасть, разодрал себе руки в кровь, а Алукард дернул за волосы. И с омерзительным шмяком мне под ноги упало обмякшее тело. Я отскочил, гончая со свистом втянула в себя воздух, Алукард достал Кассул и уже держал на мушке бледный белокурый труп без ног. Всё это произошло одновременно. В комнате повисла пауза, в течение которой я стоял бледный и мокрый с поднятыми руками, по которым стекала моя собственная кровь, гончая трясла головой и приходила в себя на глазах, а Вампир стоял не шевелясь и не отрывая взгляда от тела. Тело не шевелилось и воняло. Так продолжалось довольно долго, пока вампир не растекся в ухмылке и не опустил пистолет. – Ты чего? Лапки опусти, – обратился ко мне вампир. Он присел на корточки рядом с бледным трупом и перевернул его на спину дулом пистолета. Тело оказалось мужским, судя по ширине плеч и нулевому размеру груди. По лицу понять было сложно: оно было искажено ужасом и словно обварено. Со щеки клочком свисала кожа, роговица покрылась белой пленкой, рот был широко раскрыт и деформирован. Алукард почесал уже вполне бодрую гончую за ухом, приговаривая: – Подавилась, моя маленькая, моя хорошая... Таким скотом и подавиться не грешно, да? Гончая лизнула его в щеку в знак согласия. Мне очень-очень захотелось в обморок. Но он как-то не приходил. Я громко сглотнул и выдавил из себя: – Это всё? – Да, всё. Спасибо тебе, дружище, услужил, – широко улыбнулся мне вампир, – извини, что поднял с постели. – Ничего страшного, – вяло промямлил я. Я слабо помню, как кто-то нашел меня сидящим с отсутствующим лицом в душе, как вокруг меня ворковала Серас и Винс бил меня по щекам, как меня перевязали, напоили чем-то крепким и уложили спать. В монастырь я так и не ушел: я ушел в запой.