Люди большие и маленькие

Живот Лютика на лапаротомии представлял собой чашу, наполненную супом из крови и говна. Запах стоял такой, что я прослезился, несмотря на густой слой мятного масла над губой (горький опыт научил меня пользоваться им всегда). Неудержимо тянуло блевать. Аж до колик. Занятно. На осмотре Лютика я не нашел ничего кроме четырех аккуратных ранок между нижними ребрами справа. Давление у шестифутового Лютика падало, губы синели, ясное дело, кровила печень, шить её надо было срочно. В операционную его затащили, кромсая казенную форму на ходу, Баржа совмещала кровь, Блюмон колола вену на бегу: в общем, очередной субботний вечер, ничего нового. Лоренс изящным движением запихнул в горло Лютика трубку, пошерудил аппаратом, попикал кнопочками, пока мы мылись, и дал отмашку на старт. Винс одним движением вспорол кожу, потом мышцы, потом фасцию с брюшиной – и вот тут на нас излился поток вонючей жижи темно-красного цвета с бурыми комочками. – Говноотсос! – скомандовал Винс, ничуть даже не позеленев в отличие от вашего покорного слуги. – Есть говноотсос! – отозвалась Блюмон, впихивая мне в руку инструмент. Компрессор зашумел, рану осушили, как смогли. Расширив ее, мы увидели болото из кусочков кишок, вяло колыхающееся под током крови из аорты. Я продолжил было сушить, но быстро осознал, что кишечник изрублен в капусту. Даже если бы произошло чудо, мы закрыли бы кровотечение из аорты и печени и удалили все лохмотья, что остались от его пищеварительного тракта, вряд ли мы бы смогли пришить пищевод к прямой кишке. Переглянувшись с Винсом, мы пришли к молчаливому соглашению: дальше продолжать нет смысла. Максимум, что мы можем сделать – зашить живот и будить капеллана. Лоранс, видевший всё то же самое что и мы, пришел к такому же выводу. Он много лет уже работал здесь анестезиологом, и смерти на столе его не пугали. Нас всех больше пугали восставшие после смерти. Стянув перчатки, халаты и маски мы с Бромором отправились мыться и переодеваться. Ибо было ощущение, что смердит от нас невыносимо. В дверях оперблока нас поджидал Бернадотте. Судя по мрачному выражению лица, он вполне понимал, что означает операция длиной в десять минут. – На кого вы сегодня охотились? Снаружи четыре колотых, внутри фарш, – спросил я. – Сами мы не поняли, – угрюмо отозвался капитан. – Нёх это был. Я немного удивился. За период службы в Хеллсинге Гуси пополнили послужной список такими вещами, о которых я и не слышал никогда. Карлайл – наш демонолог-чернокнижник любовно идентифицировал всё и вся, порой зарываясь в древние свитки с головой, но всегда старался подготовить отряд к встрече с новой нечистью. – В жизни такого не видел: черная тень, ростом метра в три, башка маленькая, ручищи до пят, страшен как черт. – Дак это ж Алукард! – рассмеялся я. Бернадотте даже не улыбнулся, видно было, что Кэп серьезен и напряжен. – Двигался он быстрее пули. Завалил Быка, оторвал ему голову, Лютик его накрыть хотел, а эта тварь ему кинжалом в бок и тикать! На фонарь и по крышам ушла, гнида. – Пип сплюнул. – Не похоже рана на кинжал, – вступил Винс, – больше на когти, футовые. Дырок на коже всего четыре, печень в ленточки, кишки в капусту порубило. И еще: дырочки в боку аккурат меж ребер сделаны. С этим он вышел из комнаты. Пип от усталости потер единственный глаз и, невесело закурив, тоже удалился, мрачно поблагодарив нас за работу. Я почувствовал жалость: тяжко терять своих почти каждый месяц посреди мирного неба. Они, конечно, бахвалятся часто, да под височками привирать начинают, эдак раза в три, но ребята действительно суперпрофи. Только и это их не спасает. *** Бык при жизни был много ниже Лютика, сейчас казался на полголовы выше, так как голова его лежала в футе от тела. Я, прислонившись к столу, наблюдал за тем, как Дарквуд жамкал пухлые коротенькие пальчики, поудобнее натягивая перчатки, и топорщил усы в размышлениях. Притом, что у него всегда были чуть выпучены глаза, создавалось впечатление, что он этих тел боится. Краснота лица и пот, струившийся у него с висков и лысины, дополняли впечатление. Прелюбопытной судьбы человек, этот мистер Дарквуд. Закончив университет, он осел в какой-то деревне, открыв частную гинекологическую практику. Долго он, правда, не продержался: какая-то мисс шестнадцати лет обвинила его в изнасиловании. Он отсидел пять лет, выпустился условно-досрочно, бежал в Данию, сменил паспорт и документы, переквалифицировался в патологоанатомы, проработал года три… и начал приторговывать трупаками с местной мафией и некрофилами. Его поймали, раскрыли и депортировали обратно на Острова. А тут уж его тушку выкупила леди Хеллсинг, сказав ему уже в особняке, что он либо будет батрачить здесь пока не сдохнет, либо она его самого распродаст на органы, а оставшееся отдаст некрофилам: наша Сэр – христианка до мозга костей, можно представить, как ей был отвратителен этот типус. И говорила она вполне серьезно, как пить дать. Дакрвуд, человек тоже очень набожный, согласился. Удивительно, как меняется у людей отношение к этому человеку. Сначала он вызвал у меня омерзение и жалость, потом я проникся к нему сочувствием: ну душка ведь, весельчак, замурованный в гадком теле. Потом, когда я узнал его еще ближе, понял, что внутри этого самого тела сидит холодный извращенный ум. И тогда же начал замечать взгляды и повадки, от которых волосы дыбом повставали во всех местах. Я нисколько не сомневаюсь, что он виновен во всех преступлениях, что ему вменили. Более того, я уверен, что много больше доказать не смогли. И я догадываюсь, что он догадывается, что я догадываюсь. – Так-так-та-ак... Посмотрим, что тут у нас... Он явно работал на публику – то есть, на меня. Поднеся столик с инструментами поближе к телу, он взялся за лупу и принялся изучать четыре аккуратные дырочки на бледной коже бывшего бойца. – Хмм... – задумчиво протянул он. – Хм-м-м-м... – протянул он еще раз и нахмурился. Я молча наблюдал за тем, как он перешел к другому столу и перевернул голову Быка на макушку. Его собственная лысина при этом побагровела сильнее, а воротник пижамы уже начал промокать. Жуя усы, он внимательно рассматривал и ковырялся пинцетом в том, что осталось от бычьей шеи с обеих ёё сторон. Я же сидел на высоком шатком стуле и старался зевать с закрытым ртом. Винс попросил меня понаблюдать за вскрытием, будто я интерн-молокосос и у меня нет более интересных занятий в полседьмого утра. Практически все мои коллеги были беспощадными жаворонками и вставали около семи утра каждый день, бодрые, как суки. И только мы с Лоренсом предпочитали ночное бдение и сон до обеда. Если бы не общая увлеченность шахматами и Шарпом, мы бы вдвоем умирали от скуки в периоды, когда ночные рейды Гусей оказывались безрезультатными, а Блюмон с Баржой засыпали в креслах с вязанием или журналом в руках. Одна храпела громоподобнее другой, но обе просыпались от звука коммутатора, как солдаты. Ничто другое не могло пробудить их от дремы и избавить всю остальную смену от разрывающего перепонки «Хр-р-р» и зубовного скрежета. А благодаря правилу «адаптивного рабочего графика», подстраивающегося под биоритмы и, по возможности, предпочтения персонала, мы с Лоу работали по ночам через день, а наши сестры немилосердия практически двое через двое. Единственным, кто имел реально свободный график, был Винс, который вообще переехал в подвал и, то погружаясь, то выныривая из перманентного запоя, окончательно потерял ощущение времени. Поэтому он был на посту в своей каморке всегда. Дарквуд, наш темный гений, был самым большим скотом из всех и утверждал, брызжа слюной, что он не в состоянии работать без «физиологического сна». Этот его сон длился обычно с девяти вечера и до шести утра, и ничто в мире не было способно поднять его толстую гузку с постели раньше пения птиц. Именно поэтому парням пришлось отлежать ночь в холодильнике, прежде чем он взялся за свой пинцет. Трупохранильник Хеллсингов – это вообще отдельная история. Специфика работы заставила леди Хеллсинг перебдеть и пойти на крайние меры, посему большая герметичная комната в подвале была облицована тонким слоем серебра, в шкафу у входа висела слонобойка с пулями, начиненными амальгамой, а на ночь помещение заполнялось наркозной газовой смесью. Расчет был прост – те, кто поднимается из мертвых, несколько первых минут после перерождения, пока подкорковые центры в мозгах еще хранят заряд, по инерции дышат. А физиология у трупа почти никак не меняется, поэтому, подышав немного, они засыпают. Чаще всего к этому моменту новорожденные вурдалаки уже встают со своих металлических коек, поэтому в хранилище есть еще и датчики движения, по сигналу которых специально обученные Гуси или сам персонал отделения надевают противогазы с закрытым контуром, берут в руки слонобойку и провожают «новорожденного» на тот свет окончательно и бесповоротно. Я с ожесточенным блаженством чесал пробивающуюся на лице щетину уже минут десять, пока Дарквуд хмурился, хмыкал, топорщился лицом, переминался с ноги на ногу, моргал, нюхал, мазал что-то на стекло, отщипывал кусочки плоти, пытался впучить свои глаза обратно окулярами микроскопа и что-то бубнил себе под нос. Он долго рылся в шкафу, пыхтя и заливаясь потом, искал какие-то бумаги, перебирал папки, матерился по-датски, пунцовел до состояния свеклы и, наконец, громко крякнул. Это оторвало меня от внимательного изучения козюли из носа. – Ну что? – впервые за прошедшие полчаса я подал голос. Дарквуд пискнул и выронил папку из рук от неожиданности. Было ясно, что он в своей кипучей деятельности успел напрочь забыть о моем присутствии. Матюгнувшись, он зыркнул на меня и наклонился, чтобы поднять какие-то бумаги с пола. Я принялся помогать, костеря про себя всё, на чем свет стоит. Поднимая очередной листок, оказавшийся черно-белой фотографией, я чуть было сам не пискнул. На фото было изображено детское тельце в маленькой кружевной пижамке. Это я понял сразу. Но вот остальное мой привыкший к виду крови и человеческого фарша мозг воспринимать отказывался где-то с полминуты. Я смотрел на изображение и не видел ничего, пока с легким «ву-уп» оно не прояснилось. Ребенок, годовалый грудничок, лежал на полу в залитой кровью одежде, и от головы его осталась лишь часть нижней челюсти и несколько клочков волос, прилипших к раскинутым ручкам. Смотреть на это было сложно из-за разлившегося в районе солнечного сплетения ледяного холода и комка, подкатившего к горлу, но и отвернуться просто так было невозможно. Дарквуд вырвал фотографию у меня из рук и быстро спрятал в папку, дыша, словно паровоз-астматик. – Что это? – спросил я. – Одно из старых дел, – ответил он, вытирая бледно-розовую лысину платком, – ты иди, у вас там обход скоро. Иди, я сам всё напишу потом. Его глазки бегали, усы топорщились, а руки жамкали куда сильнее обычного. – Что за дело? – упорно не двигался с места я, заподозрив что-то неладное. Более того, что-то в той фотографии меня зацепило, какая-то очень-очень важная деталь, которую я не мог понять или вспомнить. Да и за поспешным выпроваживанием коллег со своей вотчины Дарквуд никогда замечен ранее не был. Честно говоря, мне казалось, что он ссыт оставаться наедине с потенциально немертвыми трупами. И в этом я его прекрасно понимал. Честно говоря, мы все ссали. Мы минуты три играли в гляделки, Дарквуд пунцовел и шел пятнами, дергал усами и был чрезвычайно похож на самца моржа, охраняющего территорию, но я не сдавался из самому мне неведомо откуда взявшегося упрямства. Когда пауза набрала критическую массу и грозила перейти в мордобой, он сдулся. Ухнув, он тяжело плюхнулся на стул и, пожевав усы, спросил: – Ты умеешь хранить секреты? – Умею, раз работаю здесь, – с вызовом в голосе, тоже непонятно откуда взявшимся, ответил я. Красноречивый взгляд в ответ говорил о неприменимости юмора в данный момент. Не то, чтобы я сам этого не понимал. Протерев лицо платком, Дарквуд молча перевернул папку маркировкой вверх. На ней каллиграфическим машинным почерком была выведена фамилия: «МакКартер». Винс. Меня как током прошибло. Волосы встали дыбом. Девочка. Амелия. – Ты хочешь сказать?.. – Ничего я не говорю! – взвился Дарквуд. – Я еще ни в чем не уверен. Но дело похожее. Я подумал о том, почему Винс вчера заперся в своей каморке до самого утра и появился задумчивым и мрачным, чтобы попросить меня посмотреть вскрытие. Я потер руками лицо в попытке уконтропупить как-то в голове вереницу мыслей и эмоций. Неведомая ёбанная хуйня, убившая двадцать лет назад семью моего лучшего друга и наставника, вчера снова появилась в пределах досягаемости. И что мне делать с этим? Сказать Винсу? Не говорить? Сказать Пипу? Идти к леди Хеллсинг? – Что мне делать? – Ничего пока не делать и уж точно не делать такое трагическое лицо. Винс не первый и не последний, – мне крайне не понравилось то, как он это сказал. – Ты знаешь, что это? – спросил я прямо. – Нет, – ответил толстяк. Мне хотелось взять его за пуговицу и потащить к Гусям, чтобы они выбили из этой моржовой задницы всё, о чем он не говорит. Он тяжело вдохнул и начал рассказывать: – В Дании я видел похожий случай: вся семья в кашу, но ребенка тогда не нашли. Полицейским, погнавшимся за этой дрянью, оторвало полбашки. – И что они сделали? – Ничего. Не нашли они его. И теперь не найдут. У меня появилась идея. И я не разделял пессимизма коллеги.