Власть дороже обычного счастья?

       Наступило раннее утро. Солнце стало потихоньку показываться в синеве голубого неба, а луна, которая была свидетельницей вчерашних безумств и мистики, плавно уходила за восточный горизонт. Лучи солнца стали просачиваться сквозь окна зданий и пробуждать мирных граждан Парижа от сна. Их ждала работа, обязанности и различные дела, а замученного судью продолжение поиска объекта своей тревоги, которая доставляла сплав различных огненный, острых чувств. Несмотря на своë плохое состояние, когда ломит всё тело, Клод кое-как нашëл в себе силы подняться с кельи и поехать на свою мрачную работу. В это же время, в семь утра, капитан Феб с небольшим войском, заранее пришли на площадь дворца Правосудия и, подобно преданному псам, стали ожидать своего главнокомандующего. Прошло около получаса. Феб разминая свои отëкшие руки, услышал громкий цокот копыт и через мгновение увидел краем глаза чëрную, высокую карету. Когда кучер остановил возле солдат чëрных, фыркающих лошадей, капитан крикнул гвардейцам: «Смирно!». Они, как один, вытянулись в одну шеренгу и прислонили правую руку к шлему. Судья открыл дверцу кареты. Капитан Феб подошёл к нему поближе и заметил, что он неважно выглядит. — Вам нездоровиться? — поинтересовался капитан. Фролло с красными глазами положил руку на лоб и устало произнёс: — Я немного пригорел возле камина. — Ясно… — Феб на самом деле прекрасно знал от чего судья находится в разбитом состоянии. Однако ему было безразлично на самочувствие Фролло, он только мысленно оградился от него стеклянной стеной, чтобы его тёмная энергия, пропитанная тягучим негативном, не смог повлиять на его ауру, возможно таким образом капитан Феб хотел обезопасить себя. Услышав, что тот тихо простонал от боли, которая была вызвана вчерашним переполохом, он опустил глаза и задал второй вопрос: — Что прикажете? Из-под чëрных бровей судьи, тяжëлый и суровый взгляд устремился на капитана, словно предвещая ему, что будет серьёзный розыск, и если в течении нескольких дней не отыщут эту нахальную цыганку, то всем Парижем овладеет огонь, который уже намеревался вырваться из чёрного сердца судьи. Капитан стойко выдержал его взгляд и прекрасно понял, что Фролло стал более одержим чем вчера, на колокольне. Он стал думать о спасении… Неожиданно его мысли обворовал грозный голос Клода Фролло, который не убирая левую руку от виска, оскалился и рявкнул: — Поймайте мне цыганку! Судья со своими гвардейцами принялся тщательно искать гитану по всей столице: на мельнице, улицах, рынках, полях и даже лесу, но всё без толку. Разгневанный Клод Фролло решил тогда применить иной способ, нужно быть как более хитрым и терпеливым: он начал подкупать цыган, чтобы те сказали где находится Эсмеральда. Фролло, даже когда они ничего ему не говорили обещал им, что больше не будет их трогать: штрафовать, сажать в тюрьму и преследовать их народ. Но своенравные цыгане всё равно стойко и гордо продолжали не выдавать их всеми любимую Эсмеральду. Даже не смотря, что сумма ливров всё больше и больше росла. Во время не простого поиска, Феб на обочины пыльной дороги, свëл брови к переносице и стал думать о спасении Эсмеральды. Он думал о том как вывезти её незаметно из столицы и понял, что судья просто так теперь не оставит это дело. Капитан мысленно задался вопросом: «Непонятно, то ли судья Фролло сильно разозлился из-за того, что бесстрашие Эсмеральды задело его эгоистичное самолюбие, то ли еë побег был последней каплей в чаше его терпения и этот чëртов филин обезумел, то ли он поддался еë соблазнительному очарованию?! Всё происходит странно!.. Слишком странно…». Последняя мысль для Феба показалось слишком нелепой, он сразу же оставил еë и остановился на втором варианте. Вдобавок он к сожалению поздно осознал, что ему не следовало связываться с этим психопатом, но было уже слишком поздно, чтобы менять сложившуюся ситуацию. Тем временем терпение у судьи должно было рано или поздно лопнуть, ведь результат поиска оставался на прежнем месте. Тогда один подручный увидел, что тот стал срывать всю свою злость на них, то как можно спокойней предложил ему пойти другим путём. «Если зверь по-хорошему не понимет, то нужно пригрозить палкой, лишь тогда он по-другому запоёт», — его идея многогновенно понравилась судье, ведь он не в состояние более ждать — адское томление пожирает его изнутри. Он жаждал, безумно жаждал, когда цыганка перед ним расплатиться за свою дерзость, и за его прилюдное унижение на Гревской площади. Фролло без лишних колебаний принялся с гвардейцами задерживать её всех собратьев и сажать за решетку, и то пока только запугивая предстоящей пыткой, если конечно они не расколлятся сами и не выдадут, где находится их цыганка с заколадованной козой. Прошло два дня. Вечером, уставший от поисков судья вышел на балкон Дворца Правосудия. Там, около полутора часа, ожидал его капитан королевских стрелков и размышлял о своём, пока его одиночество не исчезло, словно дым на тёмном море. — Я думал, что вместо вашей пешки, именно вы, Феб де Шатопер, предложите план… — обходя его со спины, Фролло высокомерно посмотрел на него, а затем на его золотой мундир с синим плащом. — Простите, Ваша честь. Это больше не повторится. — Буду знать, буду знать, — он взял с подоконника каменную тяжëлую плитку. Так нарушилось спокойствие мелких, жирных жучков, которые напоминали тараканов. Они сначала испуганно столпились в щели, где лежала плита, а после разбежались по сторонам, ища себе безопасное место. Тем времен Клод посмотрел на Феба, и со словами: «А не то…» демонстративно, с невозмутимым лицом, он стремительно опустил плитку на своё место, где были оставшиеся насекомые. Послышался громкий хруст. В воздухе повисло напряжение. Судья Фролло всё также, без лишних эмоций надавил на подоконник, затем повернулся к арке и оставил в одиночестве своего капитана. Спустя несколько дней, в подвале находились лишь цыгане: старуха с мудрыми глазами, старик с глубокими морщинами, женщина с младенцем на руках, подросток, полон любопытства, юноша с девушкой, обеспокоенно переглядывающиеся друг с другом, и мужчина с повязкой на глазу, который таил в себе множество тайн. Они распологались в двух крошечных, сырых камерах. Тусклый свет мерцающих факелов придавал подвалу зловещий вид, словно он был логовом Баала. В этом мрачном месте сосредоточились все оттенки греха и человеческих страданий: от глубоких душевных мук до невыносимой физической боли. Рецидивисты, предатели Франции, цыгане, трибадуршы, мужеложецы, еретики, колдуны и ведьмы — они все как один жаждали смерти, дабы испытывая на себе всю мощь инквизиции, в виде: колыбель Иуды, кошачьего когтя, груши, колесование и других пыточных орудий, изнемогали от адских мук. Только смертельная агония могла избавить от цепких, острых лап инквизиторов. Только она служила мостом мира блаженства, и была спасительница для их больных, покалеченных, гнойных и разорванных до костей тел. Новые пленники судьи Фролло, зная не понаслышке, как его подчинённые вырывали раскаяния или же их ценные знания. Сначала те несчастные не поверили, что они оказались в таком безвыходном положении. Им казалось, что они в одурманенном сне, в котором были невольными свидетелями мучений тех несчастных жертв инквизиций; и их крики, доносившиеся из пыточной, возвращали в страшную реальность, которая обещала им неизбежное будущее, где ждала страшная смерть. Старые цыгане, в лице деда и старушки, почти сразу смирились своей участью, ведь они понимали, что их долгая, нащынная воспоминаниями жизнь уже на заре восхода, они просто целыми днями сидели и вспоминали свою жизнь с детства. Иногда, в кругу сокамерников, они по очереди рассказывали свои пережитые жизненные истории для того чтобы в их сердцах зажечь икру, и словно родители, любя успокаивали, кто впадал в яму отчаяннья и делились своим богатом опытом, что то после тьмы всегда наступает рассвет. Однако в подвале всё равно ветало отчаяннье и гнев. Заключённые злились и проклинали закон, что несправедливо их посадили, при этом они ещё не могли дойти своим умом, как месть смогла захватить блюстителя закона?! Как их тиран обезумел?! Пленники между собой спросили на кусочек хлеба и воды, смог ли судья Фролло найти их несчастную любимицу с козочкой, иль напротив нет. И те кто спросил на второе, то они были не любимцами удачи, а всего лишь опытными наблюдателями. Прошла неделя. Беременная цыганка, у которой был подросток, с умолением и настойчивостью обратилась к ним, прося о милосердии и свободу от тяжёлого бремени, которое она несла в своём сердце. Однако они оставались непоколебимы, тогда в отчаянии она вскрикнула низким голосом: — Судью на мыло!!! Но двое стражников в чëрных доспехах были непреклонны к еë словам. Они походили на холодных горгулей, где уже давно потерялось человеческая сущность. Они всего лишь, бездумно выполняли приказы своего главнокомандующего. В полутёмном коридоре, где на стенах висят факелы, те стражники были равнодушными свидетелями человеческих мольб и страданий, и несмотря они всё равно дежурили возле тяжëлой, деревянной двери, с железными перегородками, где были пленники. Два раза в день они приносили фирменную похлёбку и чашку воды с чёрствым хлебом, и следили за нелюбивцами судьбы, чтобы беспрекословно выполняли сложную, физическую работу, подходящую, как раз для чёрных людей, а если похотливый взгляд стража падал на смазливую девицу, её ждали часы грязных утех, очень грязных утех, от которых хрупкая натура, словно цветок на беспощадном морозе, ломалось. Тех же, кто осмеливался перечить им или преступал черту дозволенного, карали либо звонкой монетой, вырванной из кошелька, либо ударами всеми любимой плети, чей свист разносился по застенкам, словно зловещая колыбельная; и таких моментов «А-та-та, а-та-та!..» было множество... Когда проходили сутки стражники менялись по сменам и вступали на пост другие два стражника, а старший надзиратель позволял себе брать выходные, где прикладывался к синей бутылке; и так круглосуточно, из-за дня в день, из-за ночи в ночь, из-за недель в недели шëл их режим. Вдобавок Парижский парламент с местной властью пытаются побелить земную Геенну нравоучениями, и назначил одного целебранта, чтобы он ежедневно, примерно в полдень приходил и проводил в затхлых камерах литургические мессы, якобы очистить чёрные души заключённых, но на самом деле, у большинства служителей, у самих было рыльце в пушку!..... И вот, через несколько дней, которые были полны мрачностью и непосильной работы, несчастная мать не выдержала и в гневе начала проклинать старого судью и его гвардейцев. В эту трудную минуту казалось, что сам Творец должен услышать её слова, полные горечи и злобы, и прийти на помощь, чтобы освободить её их из цепких лап закона. — Вы вурдалаки! Черти проклятые! — уцепевших в решëтку, она кричала и дёргала из стороны в сторону ржавшие, толстые решëтки, на которых торчали маленькие шипы. Они сразу же впились в кожу женщины, но еë злость затмила весь разум, что несчастная не обратила на режущую боль и алую жидкость на ладонях, капающую на пол сырой темницы, — Если у вас есть хоть немного сердце, если есть немного сочувствие, то дайте свободы!.. Снимите оковы, которые до крови натëрли ноги, избавьте от ужасной клетки, и отпустите на чистый, вольный воздух!.. Отпустите! Я говорю вам как мать, у которой есть прелестный ребёнок и дитë под сердцем! Небось у вас тоже есть свои дети!.. — она неожиданно замолчала, и с безумной ухмылкой, обнажая жëлтые зубы, поднесла смуглые руки к лицу, с которых сочилась кровь. Она мрачно рассмеялась, что испуганно сжался в угол камеры еë ребëнок и подросток. Через краткого молчания, она продолжила, но уже стала спокойней говорить, — Если по вашей вине, также прольëтся с ваших рук кровь моего маленького Густафа и моего младенца, — она подошла к решëтке и, обнажив свой небольшой живот, чтобы увидели те стражники, указала на него окровавленной рукой, — Не дай бог!.. Не дай бог, если вы осмелитесь это сделать, то я, как настоящая мать, не побоюсь расцарапать ваши морды и выцарапает ваши похотливые глаза! Даже, если за это лишусь своей жизни! Так и знайте, не побою!.. Вдруг еë перебил мужчина, у которого не было левого глаза. Он сидел на грязной сене, где пытался всё это время медитировать. — Эй, женщина, ради всего, успокойтесь! Они сделаны из кремн… — У женщины есть имя! — отозвалась она, — Меня зовут Лифрия! И я не намерена сидеть сложа руки, как ты, циклоп! — она, полная ярости и отчаяния, продолжала метаться по камере, словно дикая птица в клетке. Её слова, полные боли и страха, резонировали в душах остальных пленников, но каждый из них реагировал по-своему. От безысходности она воскликнула, сжимая в руке окровавленную тряпку, которую нашла на полу. Тем временем молодая пара, находившаяся в соседней камере, начала шептаться между собой, и в этот момент, когда они собирались томно зевнуть от спросонья, стражники неожиданно покинули помещение: один остался у двери, а другой ушёл за обедом для заключённых. Заключённые сразу же почувствовали, как напряжение в воздухе немного ослабло, и друг с другом обменялись взглядами, полными надежды. — Лифрия, — продложил тот мужчина, которого звали Бекзод, — Ты не понимаешь, что твои крики только привлекут их внимание? Мы должны быть осторожны. — Осторожны? — воскликнула она, оборачиваясь к нему с ненавистью. Только сейчас она почувствовала, как её раны на ладонях болезненно ноет, — Осторожность не спасёт нас от цепкой хватки! Мы должны бороться! — Потише! Мы просим вас, — страшась, что стражник за дверью услышит этот разговор, жалобно промолвила молодая цыганка, которая обнимала своего возлюбленного. Старик, словно не услышал её слова, с уставшим лицом, лишь покачал головой, а старушка, с грустью в глазах, тихо продолжала шептать молитвы, надеясь на чудо. — Бороться? — неожиданно старик задрал густую бровь и глухо заговорил, — Ты думаешь, что твоя ярость изменит судьбу? Мы здесь не одни, и у нас нет сил противостоять им. — У каждого есть сила! Если даже это всего лишь крик, но он будет услышан! — воскликнула она, сжимая в руке окровавленную тряпку, которую нашла на полу, а те возлюбленные предпочли не вмешиваться в их разговоров, они решили только тихо наблюдать за всем происходящим. Внезапно гнев молодой мамы начал угасать, уступая место пониманию. Она взглянула на своего ребёнка, который, испуганный, прятался за её спиной. В этот момент она поняла, что её борьба не должна быть слепой. — Что же нам делать? — спросила она, её голос стал тише, но в нём всё ещё звучала решимость. Она подошла к тазу, который находится в углу камеры, и исчерпав миской воду, стала промывать свои раны, чувствуя как боль усиливается. Старику пришла мысль: — Эх, детка… Чтобы выжить нужно объединиться. Один крик не пробьёт толщу камней, но песня — она может разнести эхо на многие мили. Лифрия обернулась к ним, её ум гудел от мыслей. Песни? Сложенные молитвы могли стать их силой? Только какой!? — Песня поможет? — со смехом спросила она, — Отнюдь нет! Тем более на нас давит камерная тьма! Старушка Гудли, наконец, подняла голову и, взглянув на бедного ребёнка, который дрожал (не от холода, а от страха), ощутила, как в её сердце зародилась к нему жалость. Она мягко позвала его к себе, и он медленно подошёл и почувствовал, как её руки бережно обняли за его плечи. В этот момент он уловил запах благородной старости, который напомнил о тепле и заботе. — Иногда именно тьма может стать началом света, — произнесла старушка, её голос был как серебряный звон, нежный и крепкий одновременно, — Если ты вместо проклятий искренне запоёшь, возможно к сердцам стражников дойдёт, что они тоже люди. — Тогда какова же будет наша песня? — спросила она у стариков, и в её голосе звучала уверенность. — О том, что мы живы, — ответил дед, — О том, как важно быть людьми в этом безумии. Каждое слово будет как искра! — Нет! — циклоп наконец возразил, — Нам нужно найти способ выбраться отсюда! Этот филин судейской мантии, может и жесток и хитёр, но мы можем быть ещё более хитрыми! — с этими словами он пошёл к окну с решёткой, где падает лунный свет на не большую лужу, — Мы должны объединить свои силы и смекалку! Беременная гитана кивнула, её ум начал работать. Она вспомнила, как та старуха со стариком рассказывали о древних цыганских традициях, о том, как они могли ловко обмануть врага, используя хитрость и смекалку. — Да, у каждого из нас есть навыки и свои истории, и мы должны их использовать, чтобы создать план побега, — произнесла она, — Если мы будем работать вместе, у нас появиться шанс! Старик усмехнувшись, добавил: — Я могу рассказать вам о том, как мы обманывали стражников в прошлом. У нас есть время, пока они не придут. Собравшись в небольшой круг, пленники начали делиться своими историями, каждый из них вносил что-то своё, даже те возлюбленные. Лифрия, полная надежды, почувствовала, как в её сердце загорается искра. Возможно, они не были обречены. Возможно, они могли изменить свою судьбу. — Я вспомнил ещё одну уловку, это всегда работало на рынке, — старик кивнул, его глаза сверкнули, как у опытного игрока в карты, — Мы можем создать видимость, что я тяжело болен. Это отвлечет их. — Но как это поможет? — спросила старая женщина, её голос звучал трепетно. — Простите, но если они заподозрят, что мы замыслили что-то недоброе, они просто предотвратят и накажут нас. — Вмешался Бекзод. — Но если они увидят угрозу в лице старика, их реакция сразу же изменится. — А я смогу притвориться, что ухаживаю за ним, — добавила Лифрия, полная решимости, и ощутила лёгкое прикосновение своего сына, — Они не станут так легко вмешиваться, если увидят меня с Густафом. — Мельком взглянув на него, уютно устроившегося у неё на груди, она ощутила прилив любви и бережно приласкала его, щедро даря свою материнскую заботу. В этот момент молодые возлюбленные, прижавшись друг к другу стали молча думать, как правильнее поступить в трудной ситуации, для того чтобы сбежать из темницы судьи Фролло, а старик не надолго закрыл глаза, ища вдохновение, и не прошло одной минуты он неспеша заговорил: — Мы также можем использовать временный «котёл» в углу камеры, в котором обычно храним свои остатки пищи. Много дров не потребуется, но я могу сделать такой дым, что их глаза будут слезиться, — старик на мгновение остановился, обведя взглядом своих соседей по несчастью, — Тем более у нас есть мелкие камни. Если мы сможем подкинуть её в тот тёмный угол, возможно, привлечём внимание на время, когда один из нас сможет выбежать. Бекзод тщательно обдумал план старика и почти сразу ощутил как то давно забытое спокойствие вновь вселилось в его измученное сердце, которое познало немало горести. — Я могу ещё сделать шум, — сказал он, придавая своему решению вес, — Попытаюсь имитировать крики из пыточной. Это может отвлечь их на немного, а Густаф поможет добыть связку ключей, чтобы освободить Надежду и Больдара. Молодая парв услышав свои имена, улыбнулась и заранее поблагодарили его, тем временем Лифрия обратилась к старику: — Дедушка вы очень хорошо знаете, как обмануть стражников. Дайте пожалуйста ещё одну из ваших идей, чтобы мы совместно смогли сейчас использовать. Старуха Гудли на мгновение задумалась, и в тот момент когда тот хотел ответить, она с искрой в глазах заговорила: — А я займусь тем, что смогу подстроить несколько моментов, чтобы запутать их. Я знаю, как пользоваться простыми иллюзиями. Все с ней согласились. Одна идея, за другой — они складывали её в свою стратегию. Молодая мама и её сокамерники ощутили прилив энергии, им удавалось превратить свою горечь и отчаяние в план борьбы за долгожданную свободу. — Значит, как только они отвлекутся, — говорил Бекзод своим братьям по несчастью, — Мы сможем вырваться из хватки того филина в платье. Но как только мы будем полностью готовы, то ты Больдар, — он кивнул в сторону юноши, который держал за лодонь своей гитаны, — Дай мне сигнал рукой и я начну… Ещё не завершив фразу, из коридора послышались тяжёлые шаги. В темнице появилась таинственная атмосфера перед бурей. Заключённые сжали ладони в кулаки, пытаясь замедлить дыхание, поскольку тот уже подходил к двери. Густаф мгновенно зажмурился и задрожал. — Мам мне страшно! Вдруг они разделять нас с тобою, и я более не увижу тебя с сестрой? — чуть не плача, он сказал дрожащим голосом, насыщенным лютым страхом. Женщина обняла своего сына крепко и ласково стала гладить его голову, шепча ему, что всё будет хорошо, что не стоит сильно переживать. И словно в этот самый момент, когда казалось, что всё было потеряно, она вспомнила про свою бабушку, которая нежно обнимала её, целуя маленькую макушку. Когда тяжёлык шаги стражников стали звучать всё громче, Бекзод ощутил, как адреналин наполняет его тело. Он собирал в себе всю ту решимость, ту ярость, которую изначально направлял на ненависть. Теперь эта энергия готовилась к чему-то более значительному — к борьбе за свободу и за жизнь детей Лифрии. Наконец, в тяжелой двери послышался скрип: два стражника и старший отметили короткие взгляды друг на друга, осознавая, что сейчас будет что-то интересное. Однако главный надзиратель всё равно подал рукой знак, чтобы те остались двери и, доставая связку ключей, пошёл тяжёлым шагом к решётке, где несчастные находились. Его холодные глаза пробежали по пленникам, останавливаясь на Лифрии, которая стояла с забинтованной рукой у решётки. В этот миг она поняла, что их разговор был услышан. — Что тут происходит? — произнёс он с недоумением и вошёл внутрь камеры, но она, не сбавляя темп, резко направилась к деду. — Покойтесь, наш старший, он в опасности! Она обняла старика и прижалась к нему, тот, следуя их плану, начал изображать тяжелую болезнь, его плечи согнулись, словно от жуткой немощи. Лифрия молча подала сигнал молодой паре и остальным, затем повернулась к решёткам и взглянула на стражей — серые силуэты в воротах, с лицами, словно вылепленные из камня. Её сердце забилось быстрее. Она знала, что не сможет просто так сдаться, и это было лишь началом чего-то важного. Затем она заметила, как надзиратель заколебался, присмотревшись к их сцене. Вокруг него собирался дымок, поднимающегося от соломы, которое дед всё ещё пытался удержать огонёк. — Что вы делаете?! — прорычал он, хватая за плечо Лифрию, тем самым пугая маленького мальчика. В этот момент поднявшийся густой дым вдруг наполнил камеру. Стражник запнулся, его глаза прослезились. — Вы не можете его трогать! Он больной! — закричала Лифрия, и остальные пленники поддержали её криком, показывая на старика. Паника заполнила комнату, и старший стражник, словно растерянный, мгновенно отдёрнул руку. — Вызовите лекаря! — закричал он, споткнувшись назад, и выбежал из камеры, вызывая остальных стражников. В ту же секунду беременная женщина почувствовала, как вновь обнажилась ярость, и её сердце билось в унисон с надеждой. Как только один из стражников покинул помещение, женщина и остальные приступили к следующему этапу — отвлечь старшего и уйти через завитки тёмных коридоров, рискуя, что оставшийся стражник может их поймать. В этот трудный миг понимание с лёгкостью убрало леденящий страх: может быть, у них действительно есть шанс выжить и сбежать прочь из цепких хваток инквизиции? Действие началось. Бекзод и молодая пара создали шум, имитируя крики, которые были достаточно громкими и убедительными, чтобы привлечь внимание. Старший и его подчинённый замерли и переглянулись, готовясь к реакции, но это было именно то время, когда старушка с ловкостью метнула горсть еды через решетку в сторону тёмного угла камеры. — Давай! — закричала Лифрия, когда тревога заполнила глаза хранителей порядка. Один из них начал двигаться в сторону звука, а другой, испугавшись, остался на месте, пытаясь оценить ситуацию. Беременная женщина, не теряя ни секунды, быстро подбежала к двери, воспользовавшись замешательством из надзирателей. — Мы можем это сделать, — прошептала она, когда остальным удалось подстраиваться к её движению. Внезапно, как по команде, они начали действовать, чтобы превратить их маленькую клетку в место для борьбы за свободу. Стражникам уже было не легко справиться с натиском отчаяния, заполнившего тюремные стены, когда узники начали оказывать сопротивление. Старший надзиратель, словно разъяренный бык, кинулся на юркого мальчишку, чтобы предотвратить его манёвр, но тот оказался ловким и быстрым, и ускользал из его лап. В яростной погоне стражник споткнулся об что-то и рухнул прямо лицом в грязную лужу, расплескав грязь и злобу. В этот момент его приспешник пытался сдержать натиск толпы, но старая цыганка, словно фурия, обрушила на него сокрушительный удар костылём прямо в пах. Стражник, издав утробный стон, скорчился от боли, роняя связку ключей. Густаф, словно коршун, бросился к добыче. Молниеносным движением он отпёр решетку, выпуская на свободу юношу и его возлюбленную. Стражникам уже было не легко справиться с натиском отчаяния, заполнившего тюрьму, когда пленники начали оказывать сопротивление. Старший пытался поймать мальчишку, чтобы предотвратить его непростой манёвр, но он оказался таким ловким и быстрым, что тот гоняясь за ним, споткнулся об что-то и упал прямо лицом в грязную лужу. Другой стражник пытался задержать других пленников, однако тоже безуспешно, старушка ударила костылём прямо в пах, ловко забирая с его рук связку ключей, он бедный, со стоном согнулся от боли и тоже рухнул на землю. Густаф воспользовавшись этим моментом, молниеносно забрал эту связку, подбежал к камеры и ловким движением руки открыл решётку, чтобы юноша со своей девушкой вышли на свободу. — Скорее! — хриплый крик старика полоснул по затхлому воздуху темницы, и пленники, как один, ринулись за ним в узкий коридор, где дрожащие языки пламени факелов плясали на мокрых стенах, выхватывая из мрака искаженные тени. Едва они оказались по ту сторону сырого туннеля, старуха, с проворством, несвойственным её годам, сразу захлопнула за ними дверь, запирая её на ржавый засов, – отрезая путь трём стражникам, которые, слово демоны ада, стремились разрушить их хрупкую надежду на спасение. В этот миг в каждом из них проснулось нечто забытое – осознание, что они больше не безвольные жертвы, не сломленные пленники. Их связала одна цель, спаянные общий жаждой – свободой. Отныне они – единый кулак, готовый сражаться за свою жизнь и за глоток воли. Сейчас им требовалась лишь осторожность: впереди последний, самый опасный этап – вырваться из этого ада, и обойти все ловушки, тем самым ускользнув от зорких глаз других стражи.

***

В полутёмном подвале, где тьма сжимала пространство, как злая рука, раздался душераздирающий крик. Этот звук, словно остриё ножа, пронзил воздух, заставляя остальных пленников, которые были в других камерах, содрогаться от ужаса. Снова послышался вопль, отражаясь по вязким стенам подвала, он звучал громче, будто последний вздох надежды, отрезаемой от света. Самые чёрствые сердца, годами закалявшиеся в низах этой адской тюрьмы, порой содрогались под тяжестью своих собственных поступков. Как морская волна сносит песок, так и здесь, на прочной основе бездушия, накатывались редкие вспышки сомнения, ослабляя зловещую уверенность стражей. Да, они, как глыбы льда стояли у двери. Да, их лица были безразличны, но в глубине души, где ещё теплились искры человечности, раздавался глухой стон. Как же они могли оставаться равнодушными к мукам, которые раздавались за стенами? Ответ был прост, как и ужасен: они стали пленниками своей профессии, жертвами системы, которая выжигала из них все чувства, оставляя лишь оболочку. Каждый из них, многократно став свидетелем страданий, постепенно терял способность сопереживать. Крики узников становились для них фоном, как шум дождя за окном, который не замечаешь, пока не начнёт лить как из ведра. Новички, ещё не успевшие закалиться в этом аду, иногда испытывали отвращение, но их быстро обрабатывали, как глину, превращая в бездушные инструменты. Они учились презирать жалость, как будто это было проклятие, которое мешало им выполнять свои «обязанности», неподвижно стояли, сжимающие охладевшее метательное оружие, словно оно могло отсечь не только жизни, но и воспоминания о детстве, о свободе, о свете, который когда-то согревал их души. В их глазах мерцало отражение мрачных коридоров, наполненных злобой и жестокостью, словно в мрачном зеркале, показывающем их истинную природу – природу чудовищ, не знающих, что значит быть человеком. Но среди этой бездны безразличия был один, кто не мог смириться с этой жестокостью. Капитан Феб королевский стрелков, только что вступивший в службу к судье Фролло, чувствовал, как его душа сжимается от противоречий. Каждый приказ, который он получал, был как удар по его добрым убеждениям. Он видел, как стражи, превращённые в бесчувственные тени, теряли свою человечность, и это вызывало в нём внутреннюю борьбу. Вскоре Феб, ощутивший на себе тяжесть новых полномочий, каждый раз, когда он слышал этот жуткий звук, внутренне корился. В его душе, ещё не обожжённой огнём преследования власти, жила искорка сострадания, вопиющая против жестоких приказов Фролло. Он понимал: под его командой – не просто стражи, а бесчувственные марионетки, даже твари, способные раздавить всё, что могло пробудить малейшее чувство сочувствия. Сейчас, чья отвага и решимость обычно служили маяком для его людей, он ощутил ледяной пот, пропитавший его мундир. Подвал Дворца Правосудия начал давить своей каменной утробой, он стал казаться живым склепом, где эхом гуляли призраки былой боли. Феб, прислонившись к сырой стене, начал вздрагивать от каждого звука, доносящегося из соседней комнаты: свист плети, приглушенные стоны, переходящие в истошные крики. Воспоминания нахлынули, словно зловонная волна, смывая остатки мужества. Воспоминания о встрече с тем, кто теперь был его врагом, внезапно нахлынули на него. Этот человек был высоким, худощавым, с холодными, пронзительными глазами. Он всегда был готовый любому подставить нож в спину. Его звали… Феб с трудом мог вспомнить его имя, словно сама память восставала против этого воспоминания. Этот человек, занимавший высокий пост в судебной системе, предложил Фебу, тогда ещё молодому и честолюбивому офицеру, «небольшую экскурсию», то будучи полон юношеского энтузиазма, согласился, не подозревая о том, что его ждёт. Ехидная ухмылка растянула его тонкие губы, когда они вошли в пыточную, где царила зловещая атмосфера. Запах крови и гниения висел в воздухе, несмотря на все попытки его перебить благовониями. Он помнил, как его глаза расширились от ужаса, когда он увидел орудия, которые использовались для пыток. Каждое устройство, каждое орудие, казалось, шептало о страданиях, которые они принесли. Тот мрачный проводник провёл рукой по ржавым тискам, указал на дыбу, на инструменты, от одного вида которых кровь стыла в жилах, и неожиданно с смехом предложил Фебу попробовать себя в роли палача, поднося к нему плеть и указывая на страдальцев, которые были прикованы к стенам. — Иногда правосудие требует… нестандартных методов убеждения, – прошептал он, и в его голосе не было ни тени сожаления. Потом, с тем же леденящим спокойствием, он предложил Фебу «попробовать». — Просто представьте, что перед вами преступник, враг государства…. Почувствуйте власть, капитан. Это… опьяняет. Молодой Феб тогда, с отвращением и страхом, отстранился. Он не мог поверить, что кто-то может получать удовольствие от такого жестокого зрелища. Но тот лишь усмехнулся, как будто понимая, что в его сердце уже зародилась тень сомнения. — Вы не понимаете, юнец, — произнёс он с ехидной ухмылкой. — Это не просто работа. Это искусство. Он тогда вновь отказался. Но сейчас, в этой темнице, ставшим капитаном королевских стрелков, он терзался вопросом: а что, если бы он тогда согласился? Был ли бы он сейчас здесь, офицером, а не палачом? Звук плети снова взметнулся в воздух, обрывая его размышления. Крик затих. В подвале повисла зловещая тишина, предвещающая новую порцию ужаса. И Феб знал, что рано или поздно эта тишина будет нарушена его собственным криком. Мужчина почувствовал, как его собственные воспоминания становятся его тюрьмой. Он снова начал дёргаться от повторного удара плети, от каждого крика, который раздаётся в мраке. Он теперь не мог избавиться от чувства вины, что когда-то позволил этому человеку войти в его жизнь. Он понял, что его собственные идеалы и моральные принципы были подорваны, и теперь он стоял на краю пропасти, где свет надежды мерцал лишь как сла бая искра. Хотя он пытался подавить свои сомнения, укрывая их под маской строгости и безразличия, но вскоре он осознал, что его сердце, несмотря на все законы мракобесия, мелодией созвучно Эсмеральде – той самой прекрасной олицетворяющей жизнь, что двигалась, как ветер, свободная и непокорная. И вот они, его противоречивые чувства, начали заполнять его разум, как набегающие на берег волны, вымывая из него остатки его старого «я». Молодой военнослужащий отчётливо понимал в уме, что его место далеко не здесь, при этом он отчётливо ощущал сердцем, что ему именно в этот промежуток времени нужно быть здесь, и то что сама судьба его привела в «земной ад», ему нужно не просто выполнять приказы страшно садиста, но и искать способ изменить эту гнилую систему, свергнуть тиранию, возглавить справедливость, но для начала нужно начать освобождать тех, кто страдает в подземельях этого «ада». Он стал искать способ использовать своё положение не для наведения порядка, а для спасения, мечтая о том, чтобы пленники и её собратья вкусили вкус свободы Парижа и самое главное, чтобы та Эмиральда… то есть та своенравная гитана, с её ярким талантом и свободным духом, стала символом надежды столицы, а не грубым инструментом в руках того тирана филина. Но как же ему это сделать, когда сам судья, сам Дьявол, погружённый в свои мрачные замыслы, был готов пойти на всё ради власти и возможно ещё мести? И вот, в этом переплетении судеб, Эсмеральда, как светлая звезда, оказалась в центре его планов. Она могла бы притвориться, что интересуется союзом с Фролло, чтобы выведать его истинные намерения. Но как же она тогда могла доверять тому, кто был олицетворением зла? В этом мире, где каждый шаг мог стать роковым, Феб и Эсмеральда должны были найти способ объединить свои силы, чтобы противостоять тьме, которая угрожала поглотить их обоих. Капитан Феб предложил гитане использовать её дар – красоту, магнетизм и храбрость, как инструмент не подчинения, а сопротивления, собрав вокруг него всех, кто был сокрыт в тени подвала. Но какова цена этого замысла? Лишь одна искра, способная развести огонь, могла превратить хрустальный хоровод в количество пожертвований. Как далеко он готов был зайти, чтобы защитить ту, кто могла стать символом нового рассвета для всех страдающих – для всех, кто жаждал свободы из тисков угнетения? Каждый его шаг к ней был не просто шагом. Это был акт предательства самому себе, мечта, медленно превращающаяся в кошмар. И в тот момент, когда он решал, быть ли ему верным своему сердцу или следовать приказам Фролло, в тёмных недрах подвала раздался новый крик – не просто крик боли, а протест, рождающийся из самых недр человеческой души. Гитана стала центром этого противостояния, а капитан – либо спасителем, либо их гибелью. Время шло, и каждая секунда приближала их к неизбежному – выбору, где не будет места для колебаний. Так, в подвале, где крики узников сливались с тишиной, началась игра, полная интриг и опасностей. Каждый ход мог стать решающим, и только время покажет, кто выйдет победителем из этой тёмной дьявольской игры.

***

В мрачных переулках Парижа, где уличные фонари тускло мерцали, словно сдерживая дыхание, Клод Фролло шагал, словно призрак, потерявший себя в лабиринтах своих страстей. Воспоминания о жгучем танце Эсмеральды, о её стремительном движении молодого тела и смелой улыбке, терзали его сознание, словно яд, медленно разъедающий душу. Она для него стала не просто девушкой, а символом всего того, что он возможно никогда не сможет иметь: свободы, любви и счастья. В тот момент, когда Эмеральда с помощью хитрости смогла убежать от судьи, она случайно смогла обнажить его слабости. Он, закованный в своих внутренних конфликтах, где главенствует грех страти, ещё больше погрузился в водоворот безумия, превращаясь в зверя, готового на всё ради её возвращения. «Я тебя найду, ведьма!» — шептал он во тьме, его голос звучал как проклятие, словно обращение к богам, не желающим покоя. Его разум витал в облаках безумия, простая мысль о ней пробуждала в нём неистовую жажду похоти. В его сердце пылает единственное желание — овладеть ею, и не просто, а подчинить волю к себе и окутать эту строптивицу своей паутиной власти. Клод Фролло твёрдо знал, что страсть, которую он чувствовал, может быть лишь тёмной силой, способной спалить весь мир. Он начал осознавать, что готов дойти и коснуться к диким пределам своей мести; и если его мятежные желания не будут удовлетворены, он обратит гнев на сам Париж. Город, где он был знаком с каждой теневой улочкой. Город принимал его, как потерянного сына, и тот ранее восхищаясь крстой зданий и пейзажом природы, теперь готов был обрушить на него свой адский огонь, вырывающегося из глубинах тёмной-претёмной души. План, в котором каждое действие разжигает новый виток его безумия, нарастал в его сознании. Протянув руку к звёздам, он верил, что пламя поджигавших улиц сделает Эсмеральду его пленницей, вызовет её к нему, подобно призраку, взывающему к надежде. Париж в его глазах стал символом его уничтожения и одновременно шанса на воскрешение мести и возможно страсти. Он был готов на крайности, лишь бы вызвать её. «Если мне придётся сжечь Париж до основания — значит, я сделаю это!» — твердил он, забывая о серьёзных последствиях. Но с каждым шагом он утопал всё глубже в собственное безумие. Жар, струящаяся из его предназначения, лишь усиливала его страсть и ненависть к самому себе. Он ощущал, как горячая кровь кипит в жилах, готовая разорвать его на куски. В этом мрачном мире, где не оставалось места для счастья, только Эсмеральда, как светлый огонёк, могла спасти его душу от бездны сожалений. На горизонте, в надменном свете луны, мечты судье Фролло начали обретать форму. Эсмеральда снова будет его демонав. Будучи запертым в этом зловещем танце, он предстоял перед искушением — сохранить ли своего внутреннего демона или позволить смятению поглотить весь Париж. Вспышки его ярости становились всё более частыми и всё яркими, вступая в бой с разумом. Судьба, как серая завеса, лишь ждавшая своего часа, разжигала страсти, достойные самого огненного ада. Возможно, это и было началом великого противостояния, где гореть будут не только сердце столицы, но и души, готовые к поиску истины в среди мрака. Каждый выбор, каждое усилие стало решающим шагом к предстоящей катастрофе, и весь Париж задыхался в ожидании — как же закончатся эти переплетённые судьбы?