The show must go on.

Кроули без сил лежал в своём кресле минут уже так двадцать, хотя ему казалось, что это время текло чуть ли не вечность. Не ему судить, что это такое, конечно, но это ощущалось уж точно больше шести тысяч лет. Все эти двадцать минут он, не моргая, пялился в свою картину, словно пытаясь прожечь ее взглядом. Он точно мог это сделать, но либо он не хотел, либо не мог, ибо силы покинули нашего демона, и единственным, что он хотел сейчас, была чашка крепкого чая. Было бы хорошо заметить также, что пил Кроули чай чрезвычайно редко, и последний раз это было в Германии в сорок пятом, когда он размышлял, было ли самоубийство Адольфа плохим, или все же хорошим деянием. Ну и, конечно, даже тогда все пошло слегка не по плану. Но что же Змий все-таки сотворил на холсте, стоящем на другом конце комнаты? Давайте посмотрим. Мы с вами уже прекрасно знаем, что сердце демона целиком и полностью было отдано сюрреалистическому искусству, поэтому при первом взгляде на его шедевр у обычного наблюдателя мог бы зародится вопрос: не сон душевнобольного ли тут изображён? Но мы с вами не обычные наблюдатели, а потому, мы, немного приглядевшись, сможем разобрать на картине двух человек, один из которых позади другого. Тот, спереди, был низким, плотного телосложения, у него было невесомое облако вместо волос, голубые созвездия в глазах и огромные, белые, прекрасные крылья. Они были такими белыми и настоящими, что казалось, будто ангел на картине вот-вот встряхнет ими слегка, чтобы избавиться от пыли, которая успела осесть на них. За ангелом стоял кто-то высокий и худощавый. Его глаза были большими, желтого цвета, как огоньки на спичке. Его волосы спадали с плеч, как красные языки пламени, и завивались локонами, давая любому викторианскому парику повод для зависти. Однако эти кудри были настоящими и красивыми, а не копнами подстриженного сена. Его фигура была облачена в пепельно-чёрную тогу, которая только подчёркивала белизну и чистоту впереди стоящего. По бокам человека раскинулись два пепельных крыла, которые согнулись так, что закрывали тенью обе фигуры. Оба существа: и ангел, и демон — вызывали такие противоречивые чувства, словно они не должны быть настолько близки, однако костлявая и смуглая рука на плече белоснежного тела словно говорила: «Вот они, полностью противоположные друг-другу, настолько разные, что один не будет собой без другого». Картина была сделана в чёрных и белых тонах, но фон был настолько странным, пестрым и серым одновременно, что из-за него было сложно рассмотреть саму композицию в середине. Некоторые мазки были очень похожи на лица, одни смеющиеся, другие рыдающие, третьи в такой ярости, что долго на них смотреть было неприятно. Все вместе смотрелось очень дико, и Кроули мысленно решил, что это не лучший его рисунок, тот же апельсин был намного атмосфернее. Змий зевнул. Зевок получился длинный, демон не смог удержаться и обнажил длинные змеиные клыки из-под иллюзии обычных, человеческих. Язык Кроули как-то неестественно свернулся, а когда развернулся, был тонким, длинным и плоским, раздвоенным на конце. Демон удовлетворенно прошипел. Взглянув на стол, он обнаружил пульт от красивого и нового плазменного телевизора, и осознал, насколько давно он его включал. Тогда Кроули потянулся за пультом и включил телевизор. На экране появилось насупленное лицо какой-то женщины, которая яростно вещала что-то про бойню в Ираке. Кроули хмыкнул, пристально посмотрел на чашку с кофе на столе перед ней, и через секунду женщина задела ее рукавом и опрокинула. Удовлетворенно улыбнувшись, — если оскал с зубами по пять сантиметров можно назвать улыбкой — он переключил канал. Таким образом, сея хаос в каждом непонравившемся ему эфире, он спустя некоторое время остановил свой выбор на передаче Телепузиков. — Только взгляни на них! Эти люди удивительны. Телевизор в животах. Вот это эволюция.* Знаешь, я даже… Демон оглянулся, но не увидел никого. Ха, уже теряем рассудок, разговариваем с люстрой. Если демон может потерять рассудок. Он вернулся взглядом на телевизор и моргнул. Желтый телепузик только что выдернул экран из живота красного, затем разбил этот же экран об голову синего. Зелёный в страхе убежал за экран, а солнышко с лицом младенца начало плакать. Затем телепузик снял маску и подошёл поближе, хотя в этом не было особой надобности.  — Хассстур.  — Кроули. Демон так и не спрятал свои клыки и язык, а в прибавку к его желтым глазам и зрачкам ниточкам его лицо больше походило на змеиную морду чем на лицо.  — Вельзевул тебя вызывает на разговор. Хастур оставался все тем же — все то же пальто цвета, которому, к сожалению, (или к счастью) ещё не придумали название, все та же лягушка в волосах и все те же струпья на лице. Примерный житель ада, короче. —М. Змий вспомнил, что он вроде должен быть человеком и втянул все свои змеиные достоинства обратно, спрятав за маской человеческого лица.  — Тебя ждёт новая работа.  — Мм!  — Точного времени мне не говорили, но я думаю, это означает, что ее нужно выполнить сразу же.  — Уу…  — И постарайся привести себя в порядок. Телепузик надел обратно свою маску, и где-то за статическим шумом прозвучало:  — Хастуурчиик! «Даже этот ведёт нормальную, человеческую жизнь» — вздохнул Кроули. Только он тут валяется и мучается от душевных мук. Настроение смотреть телевизор пропало, поэтому демон выключил его. Было совершенно нечего делать, и он начал в прострации листать космическую энциклопедию. Тут зазвонил мобильный. Кроули взял его, и, не глядя на номер, принял звонок.  — Да?  — Кроули? Только не бросай трубку, хорошо? Я, эм, ты, ты мог бы прийти? Воцарилось неловкое молчание.  — Понимаешь, я тут подумал, над, эм, тем что случилось… Эх, плохо у меня получается. В общем, то, что я хотел сказать — это «Извини меня, мой дорогой, и если ты не захочешь прийти, я пойму». Вот, вроде, эм, все. И я хотел прийти, и я бы пришёл, честно, просто как-то так вышло, что ты никогда не говорил, где живешь, и, я, вроде, нашёл, но подумал, вдруг тебя дома не будет, а я бы побоялся прийти ещё раз. Я просто выпил слегка для храбрости, врать не буду, и поэтому так получилось, прости меня пожалуйста, и я-.  — Ангел. Кроули выдохнул громко и со свистом, потому что во время всего этого монолога Азирафаеля он совершенно забывал дышать.  — Да, Кроули, мой дорогой, я понимаю, я зря наверное тебе так позвонил, я наверное просто навязываюсь. Если ты не вернулся сам, значит уже все, я просто подумал, вдруг ты был занят, или, не знаю, эм, ты работал, вот я и-.  — Ангел. Занят! Ха! Работал! Куда же этот никудышный демон работать пойдёт? Где же он будет занят? Неужели Азирафаель настолько высокого мнения о Кроули, что все ещё верит в то, что он работоспособен? Да все, что он может — это нажраться в стельку, да поплакать в подушку с похмелья.  — Десять минут. Я сейчас. Кроули хотел ещё сказать что-то, но на другом конце облегченно вздохнули и бросили трубку. Ангелу тоже видимо было не весело всю эту чёртову неделю. Демон кинул телефон в задний карман, почти бегом добрался до двери, и, не глядя взяв с вешалки кожаную куртку, вылетел за дверь, щелчком закрыв ее.

***

 — И как мы это объясним?  — Легко! Видишь ли, он сам прекрасно понимает, что его либо сожгут, либо низвергнут, ведь доказательств невинности у него нет никаких. Ну, а мы, то есть Гавриил, просто мимо проходили и поверили ему. Ну и, конечно, один ангел не переубедит весь суд, так что пришлось вылезать как получится. Глас Божий приосанился и тепло улыбнулся собеседнице.  — Ну, хорошо, какое-никакое, но объяснение. А как его убрать оттуда то?  — Я думаю, вспышки света, грохота и лязга будет достаточно, чтобы убедить всех жителей Небес, что его низвергли. Вельзевул зевнула.  — Сатана, сколько можно… Почему нельзя просто скинуть его вниз и дело с концом?  — А почему нельзя выбрать другого? Метатрон пристально вгляделся в чёрные глаза Княгини Ада.  — Во первых, такая же морока была бы и с другим. Во вторых, это выгодно вам. В третьих, выгодно нам. А в четвёртых, если он станет демоном, то он точно будет очень силён, даже если сам этого подозревать и не будет. Я же не хочу тратить больше душ, чем нужно.  — Справедливо.  — Ничуть. Улыбка Метатрона завяла, и серьёзное лицо начало слегка светиться.  — Ну что ж. Он поднялся и покинул темные своды Чистилища, словно его там и не было.