История Крыс

      Гоголь стоял напротив двери. Сейчас все должно закончится. Сейчас он… Но как это возможно? Разве он так может? Даже если не может, то должен. Но…! Рука все дергалась то к ручке двери, то обратно к грудине. Его разрывало. Сейчас, когда Коля стоял перед самим фактом, что через пять минут его близкий и единственный друг будет мертв, это все казалось бессмысленным. Разве смерть Фёдора освободит Гоголя? Он, наверное, еще сильнее будет сходит с ума от того, что Достоевский умер. Хотя… Он и так уже слишком тянет. Книга у Фёдора находится уже четыре часа, все оставшиеся в живых были распущены, и освобождены. Он трет виски, а после переносицу.       И тот факт, что Гоголь сейчас стоит здесь и топчется у порога нового мира и смерти друга означает только один факт – Фёдор играет по-честному, он согласился с условием Гоголя о неприкосновенности рвения души и ее порыва к смерти. Значит, не стоит ждать и испытывать его терпение. Ведь иначе… иначе все закончится не так как хотелось бы. Хотя по правде, сейчас вообще не хочется, чтоб это заканчивалось. Он боится открыть дверь, только по тому что это начало конца. Вечность скоро превратится в точку, и уж родится ли из нее новая вселенная, где Гоголь есть и есть Фёдор – вопрос большой. Но почему так не хочется узнавать на него ответ?       И все же собравшись с духом, глубоко вздохнув и выдохнув, он стучится в дверь и открывает ее. И взгляд неизбежно натыкается на Фёдора. Он сжимает свою руку, рукав закатан, а сам он морщится не то от боли, не то от агонии разума. И поднимает свой тяжелый взгляд на Гоголя. Губы едва заметно дергаются в улыбке, но снова гримаса боли перечеркивает лицо. Хочется спросить, и уже почти вылетает из-за рта слова, но Достоевский его опережает. — Не подумай, это не яд. Я не отказываюсь от своих предложений. В конце концов я тебе специально отвел эту роль, - голос прерывается на хрип. — Почему… Почему именно я? — Ты не помнишь, как ты пришел ко мне мирится и тогда сказал, что тебе было бы проще меня убить на кухне, когда мы сцепились из-за счастья и свободы? И когда ты начал говорить, что тебя душат собственные эмоции, что ты не в силах терпеть это, я увидел это как решение нашей проблемы. Не приму смерть не от чьих рук, кроме твоих. Я даже не смирюсь с идеей своего суицида, я не тот человек, кто вправе забрать у себя жизнь. Это можешь сделать только ты. Ведь ты больше всех страдал от моих планов и идей, поступков. Гоголь смотрит на него и не верит. Не верит, не хочет. Но он должен сделать этот шаг. И видит в этих уставших подернутых мазутной пленкой боли глазах мольбу. — Тебе правда станет легче, если это сделаю именно я? Ты в этом уверен? — Как никогда ранее. Ты не смотри на этот шприц и что меня корежит. Это потому что я ввел себе сыворотку избавляющей от способности. Ведь иначе ты меня не сможешь убить. Гоголь замер. Фёдор впервые за все время сказал, что-то о своей способности. Никогда ранее и никому он не говорил и сейчас, сейчас он… Коля увидел, что книга, принесенная им, сегодня утром лежит поодаль, словно к ней и не прикасались. Осталась там, где ее положили. После этой встречи они разошлись, потому что Гоголь не мог убить разом и тогда же. — Стало быть всё? Неужели? Сейчас все закончится? — Хочешь напоследок что-то услышать от меня? Можешь спросить, что угодно, мне уже нечего скрывать, юлить и уходить от ответа. Гоголь молчал. Вспомнил Мишеля, и что после возращения с Парижа он его не видел. И все никак не мог вспомнить, объясняли ли ему этот момент или нет. — Куда пропал Мишель? Почему ты вообще не признал его как брата? Фёдор хмыкнул. — Пропал, да не совсем. Если говорить коротко, Мишель, которого ты видел в лаборатории – Способность, что сохранила воспоминания о жизни носителя, от того неизбежно считал себя на самом деле им, но им не являлся. Поэтому он был Осколком Мишеля не более. А вот куда он делся... Женя согласился ему помочь умереть, потому что это было его единственным желанием и факт самого существования его угнетал, особенно после моего отвержения. Гоголь кивнул, припоминая какие-то рассказы в своем туманном разуме. Фёдор продолжил. — И способ, который нашел Замятин действительно сработал. Ведь биологически мы были родственниками, а способность можно передать через кровь. Его часть объединилась с моей и дала жизнь новому дару, и моему Наказанию голос и вид. И из-за этого мне и пришлось ввести сыворотку. Он не смирился с моим решением. Он бы тебя убил за саму попытку. Гоголь испуганно дернулся. Фёдор имел все это время львиное преимущество перед ним, да перед кем угодно, и не удивительно почему никто не знал об этом… И он так легко отказался от него просто, чтоб смерть принес именно он, Гоголь? Поистине, иногда люди открываются с неожиданных сторон. — Я ведь уже убивал, это не ново. Но ты… Тогда толкал страх или отчаянье, а сейчас что? Фёдор наконец перестал дергаться выдохнул, и повернув голову сказал: — Ты ведь и себя хочешь убить? Так если все еще веришь в Бога или в кого угодно, представь для облегчения души, что в ад мы отправимся оба и разом. Хотя, впрочем, в аду ты и я уже были, эту жизнь иначе не назовешь. Я бы хотел, чтоб все закончилось. Больше не надо перерождений, мне не нужно нового шанса. Он встал, подошел к комоду где лежала книга и достал из ящика клинок. И протянул в руки. — Держи, моему хилому телу хватит одного удара в торс. Помогать мне никто не будет, да и не надо. Тот нерешительно взялся и отвел взгляд. Вздохнул, сжал рукоятку уверенней, направил в сторону Достоевского острие, и не глядя, но четко и резко ударил. Губа закушена до крови. Глухой звук и мягко утонул нож в плоти. Резкий всхлип, поперхнулся воздухом и сжался к коленям. Видно все слабым боковым зрением, но не смеет даже дернутся в ту сторону. Напряженное молчание лопается от следующих сдавленных слов. — Вот и всё. Взгляни еще раз на меня. И прошу уходи. Ты еще раза не выдержишь.       Челюсть сжалась, зажмурился и сморщился, медленно поворачивает назад голову, к говорящему. Глупая попытка отодвинуть признание случившегося. И все так же медля разжимает веки. А он стоит, одной рукой держась за стол, немного шатается, и пятно по черной его рубашке растекается не так заметно. Нож угодил толи в печень, а может и в желудок. В голове мутит, не особо понятно. Лишь видно, что и с губ скатывается маленькая капелька крови. А струйка затекает в уголки и лучами растекается. Улыбается так смиренно. Фиолетовый окончательно выцвет и потух.       Мир расползается, жжет, всхлипывает, и что-то мокрое на щеках ползет. Упорно трет и пытается проморгать. Это не может быть правдой! Нет! И выдирает нож, заключает в объятьях. Мир кружится, и топит, топит, топит. Медленно отвечают на объятья. Движения скованны и рваны. Хлопают по голове и отпускают. А он не спешит. Ухватился как за последнюю соломинку, что не утонуть, не упасть, не пропасть. Не может Фёдор умереть! Он бессмертен. Не может. Чувствует, как колени подкосились и полностью уже опирается на свой последний столб реальности. Утыкается куда-то в шею или голову, и вдыхает последний раз. Дальше жизни нет, нет существования. Только черное и пахнет железом, плесенью и землей. В момент, когда Гоголя перестало трясти, и ноги окончательно ослабли, стало ясно: отключился. — Прости меня. Скрипя и мыча, кое-как нашел в себе силы, оттащить Гоголя за дверь. Это далось титаническим усилием. Но нельзя, чтоб Накадзима видел его. Нельзя. Этот ребенок должен думать, что это он убивает сейчас Дьявола. Что он избавляет мир от невозможной гнили, от него. Ведь специально оставил там в катакомбах только то, что могло это подтвердить.  Запах крови не спрятать самому. А значит остается придумывать сейчас как это обыграть. Скоро явится, надо вернутся и выстоять последние десять минут сцены.       Но прежде нужно ввести сыворотку Коле. Ведь он сам хотел решить, как умереть. Если же он останется эспером, то умрет после разрыва книги. И хорошо, что Фёдор прописал на листке тот факт, что его от эмоционального перегруза отключит. Иначе все бы осложнилось. Он пробудет во сне до того момента, как Фёдор испустит последний вздох. Дрожащей рукой, он набирает из последней ампулы жидкость, и задирает рукав рубахи. Медленно прощупывает руку, и наконец, взяв под контроль собственную слабость и тревогу не попасть, вводит иглу под кожу. Медленно продавливая шприц до конца. В последний раз склоняется над телом, поправляет обратно ткань. Замечает огромное алло красное пятно прямо по середине, и горько улыбается. Стоит идти. Надо еще подготовится к последней встрече и роли. Он готовил сцену несколько дней. Скоро конец, и стиснув зубы он выходит и закрывает дверь.

***

      Ацуши шел по темным закоулкам какого-то подземелья и никак не мог понять: правильно ли он свернул. И терзаясь этим вопросом он продолжал идти. Ведь нельзя было вернутся и отступать. Возможно он совершает ошибку сейчас, и теряет драгоценное время. Но если нет, то его рвение пойти обратно к развилке будет точно такой же бессмыслицей. Не сказать, что шел он смело. И не сказать, что до конца был уверен в себе, в своих силах и против такого существа как Фёдор Достоевский. Та фраза в катакомбах Крыс выбила из колеи. Действительно не было уверенности, что та пакость, что устроила все это – Фёдор Достоевский, а не один из множества ликов зла. И что убив сейчас этого – он не продолжит эту бесконечную давку и мясорубку. Но ведь шанс есть? Есть. Как и вероятность обратного. Поэтому сначала стоит поговорить.       Расследование Рампо и изучение тех бумаг дало слишком много знать. Выходило так, что за огромным количеством преступлений в Японии стоял именно Достоевский. Это он информировал Шибусаву, это он один из создателей плана Dead Apple, это он убил Дазая и создал Дракона. И также убил Эйса, исполнителя мафии. Он же создал яд, которым отравили Директора и Босса Мафии. Из-за него Акутогава схлестнулся с Готорном и лишился правой кисти руки. Взрыв машины в городе его идея. Травма Йосано не была случайность. И каждая случившаяся смерть, видение Куникиды – все его проделки. Ацуши сбился со счету и начинал заново загибать пальцы, чтоб предъявить все это Фёдору.       Однако, шел он один туда. Потому что, если все-таки окажется правдой: это многоликая гидра – пострадает только один Ацуси, но не остатки Детективного Агентства. Среди ампул, что притащил Ацуси в укрытие, они смогли найти ту, что помогала на некоторое время усилить способность и контроль над ней. Поэтому он опирался на чутье зверя и шел. Вряд ли его обманет способность. До этого она только спасала его жизнь. В голове было на удивление холодно и тихо. Никаких сомнений только четкое действие. Все что было ужасного уже произошло. Тревоги не осталось места. И четкий план, что они создали двигал его вперед. Он сегодня не умрет. И вот на очередном повороте, он понимает, что дошел до огромной двери. И решается туда зайти. Где еще сидеть такому существу? Тяжелая и массивная деревянная дверь поддается с трудом, толкает и плечом, и руками, упирается. И все-таки открывает. В глаза ему ударяет приглушенный цветной свет. Витраж в самом верху отбрасывает причудливые рисунки. Пахнет пылью и сыростью одновременно, старостью, немного плесенью и железом. Все вновь увешано картинами, но в этот раз они больше и на них изображены люди. Различные сюжеты. Вот женщина в синих одеждах и желтом свете сходит по облаку и держит ребенка на правой руке. А здесь толпа встречает некого мужчину в древних одеждах. А вот три креста на горе. Или одинокий мужчина средних лет в голой каменной пустыне сидит обреченно. Всего картин на этой стороне может 12. Но есть и на других стенах. Накадзима озирается и только спустя секунд пять наконец опускает створку двери. И впервые замечает, как в левом углу стоит кресло, некая крайне странная и тонко-длинная фигура рассматривает в руках перевернутый крест. Потягивает не то коньяк, не то вино из золотого кубка. Дверь за Ацуши с грохотом захлопывается. — А ты не ищешь легких путей, - фигура поднимает крест на цепочке к верху, тот переворачивается в момент, он смотрит словно через центр витража на него. После чего лениво махает левой рукой в сторону другой двери, - Там вообще-то поудобней вход есть. — Вы! Да как вы смеете после того, что сделали так себя вести? Ацуси сдерживает гнев. Но лицо даже не поворачивается к нему, а тихо, но отчетливо спрашивает: — А что я сделал? — Вы убили столько людей, обманули, обокрали! Вы забрали себе то, что вам не принадлежит! — А что мне не принадлежит? — Книга! — Да? А кому она предлежит? — Правительству Японии! Это древний артефакт, который был найдет у нас. Значит он наш. — Да ты что! Вот Отец удивился бы услышав, что люди опять нашли то, что плохо лежало, и забрали себе. Сказали, что их. Забавно. А вы что ли бумагу делали из древ познания и жизни? Вы сшивали листы нитями судьбы создавая тетради? Вы создавали переплет и теснение? Если на, то пошло, у меня больше прав на нее чем у человека. Потому что все это делал Он. А я его первое творение, что создано в ней. Ацуши обомлел и не знал, что сказать. Фигура же наконец встала, и опираясь на трость с набалдашником в виде пуделя вышел в центр. И глаза его инфернально светились пурпурным. Длинный черный фрак, фиолетовая рубашка, галстук с массивной брошью в оформлении золота. — Я всего лишь наказываю грешников, что не каются в своих грехах. — Каких грешников? Разве мы чем-то провинились больше, чем другие? Что мы сделали такого? — Ну, за всех род людской и тот факт, что они пошли у меня на поводу в саду, они уже ответили, но не пред мной. А вот конкретно эсперы еще как виноваты. Украли книгу, себе ее присвоили и что? И начали выкидывать своих соперников с четвертого этажа. Так ведь поступил ваш работник с Черными Ящерицами? Бить друг другу рыла. Пить кутить и пугать, разрушать собственный город. Люди вам не могут ответить. И вот столкнувшись с силой вашего разряда, - и тут он усмехнулся, - а может и выше, вы вдруг поняли, что не вы вершители судьб! Удивительно? А теперь скажи мне какого жить обычному человеку в таком мире, где нет защиты кроме надежды упования на милость Бога? У которого паршивец стащил книгу… — Но ведь это вы практически сожгли город! Вы и ваши люди! — Мои работники никого не обидели и не убили. А вот вы бедолагу заставили убить себя, чтоб не видеть вашу чернь и грех. — Это все патока и елей! Вы врете! Как это делали сотни раз до. Я заберу книгу, и вас я… — Да, пожалуйста, - и луч света упал на кафедру, где лежала книга в белоснежном переплете. Ацуси несмело прошел мимо Фёдора, к кафедре, и прикоснулся. Странное чувство. Нечто могущественное и притягательное. Зверь внутри словно приклонялся перед этой реликвией. Рука уже потянулась полистать страницы. — Но как ты меня убьешь, если я вечен как этот артефакт? — Что? – рука дрогнула в этот момент. И он вновь посмотрел в сторону Фёдора. — Я создан книгой. И раз так как бы меня можно было убить. Спрашиваю это лишь для того, чтоб убедиться, что ты готов зайти так далеко. И хромая на левую ногу, он подошел к Ацуши, и склонился прямо над кафедрой. — Разве такое гнилое создание как вы может быть ее созданием? И тут Фёдор рассмеялся. — Мой милый, книга источник всех бед этого мира. Вокруг нее всегда грызня, споры, смерть, чума… Ведь это из-за нее началась война, погибли твои родители, а ты попал в приют сирот. Это из-за нее сошел с ума предыдущий глава мафии, а бедная девочка Йосано, Ангел Смерти, была обязана лечить людей на той войне и лишится дома. А твой наставник и учитель – Дазай Осаму, из-за нее лишился семьи, любимого деда и оказался на улице. Ты действительно веришь, что книга — это благо? Тогда в тебе говорит грех. Только эта книга и могла создать такое существо как я. И эта же книга присвоила мне имя Фёдора Достоевского. Так что, как думаешь какой выход у тебя? — Уничтожить книгу...? — Так попробуй, прежде чем брать на себя второй раз такое прегрешение как убийство, попробуй хоть раз решить все без крови, - он начал отходит от кафедры и встал в самом центре, где витраж сходился одним ярким, цветным лучом, - Уничтожь книгу. Сказать по правде, я давно всего этого жду. Ацуси молчал. Его разрывало. С одной стороны, Достоевский прав, все произошло из-за книги. А с другой, вдруг он врет? Вдруг все это ложь от первого до последнего слова? Что стоит Дьяволу врать? Но что он теряет даже если книга не убьет Фёдора? Что? Один артефакт древний? Ну так можно, зато сказать, что был уничтожен зачинщик зла, и книгу уничтожил он сам. В конце концов какой бы способностью не был создан Фёдор и Книга, когти Лунного Зверя уничтожат любую способность, разорвут ее суть. И значит, даже если инфернальное зло, который все это устраивает не умрет, то явно ослабнет, а значит сможет его арестовать и увести под слово закона. Но Зверь словно сопротивлялся самой идее разрыва страницы. Ему просто хотелось порвать в клочья угрозу. Но Фёдор прав. Если он замарает себя кровью, когда был предложен мирный вариант, то как он сможет смотреть в глаза Кёке и другим? Он столько раз спасал и доказывал, что лучше жить. Так если можно не убивать, но уничтожить книгу, то стоит попробовать. Он превратил свою руку в лапу тигра. И сначала попробовал легонько поцарапать. Провел со скрипом по переплетной крышке. Рампо говорил, что книга не повержена физическим воздействиям. Но след остался. А значит Ацуси может уничтожить ее. И теперь, когда на ней остался след, он не сможет отмазаться, и, если не завершит дело до конца Достоевский сможет выставить все так, словно это Агентство все украло. И доказательство борозды от когтей. Всё это рассуждение Накадзиму порядком утомило и раздражало. Хотелось все закончить как можно скорей. Чем больше он размышлял, тем все сильнее злился. — Что духа не хватает? Зря-зря. Зачем тебя Дазай только взял. Зря страдал получается. И эта фраза стала последней каплей. Да пропади все пропадом! И книга, и этот Достоевский! Правительство! Все! Все! Абсолютно все! Он рвал, выдирал листы, растерзывал переплет. Гнев обуял его голову, и он уже не понимал, что творит. Всё собралось в сферу и взорвалось, пройдя белым дымом от центра. Как ядреная бомба упала, взрыв нес белый свет и все что было вокруг сгорало и облетало. Свистел ветер в ушах. Достоевский жмурился и стоял, упиравшись в трость Булгакова. Когда все стихло, свет померк, Фёдор, едва открыв глаза оказался в пустом зале. Не было картин, витражей ни книги, и Ацуши. Даже стула, а его одежда вновь стала простой черной рубашкой и старых джинсах. Рана дала о себе знать. Это конец? Неужели? Все? Всё что произошло, все эти эсперы, кризисы, война и смерть? Этого ничего не было больше? Он наконец-то закончил план? Ему это ребенок поверил, и слепо доверился? Ему удалось убедительно сыграть. Раз не было ни этого тигра, ни всего что было создано книгой, значит да? Хорошо, что, хотя бы этот подросток умер безболезненно. Это конец мира эсперов. Но не конец истории Фёдора. Он не собирался умирать в этом голом и пустом зале. Ему было необходимо напоследок увидеть Гоголя. И он поковылял в сторону двери, за которой был кабинет и комната, где лежал Коля. Все это опостылело давно и все чего хотелось видеть – только как мирно спит друг и не дергается в кошмаре. Давно пора на покой. Он шел и копался в кармане своих джинс, искал телефон. А потом в нем искал, может там сохранился номер Булгакова? Выполнит свое последнее и будет полностью свободен. И найдя знакомую строчку среди пустой телефонной книги, позвонил. Трубку долго не брали. А когда подняли, голос недовольно буркнул: —Да? — Пожалуйста, приезжайте через час на тот адрес. И если Гоголь будет жив еще, заберите его, пожалуйста. Это последняя моя просьба, - говорит, и продолжает идти, помогая себе тростью. — А сами сказали, что я больше вам ничем не обязан и подчиняться не буду. — Да. Потому что это не приказ, а просьба. Заодно посмотрите на то как изменился мир. Ну и трость свою наконец-то вернете. Я совсем скоро умру. Мне осталось от силы минут двадцать. Прощайте. И Фёдор сбросил звонок. И вот наконец-то дверь, желтый кабинет, бросает трость на пол, и придерживаясь за стол, волочит ноги. Рана вновь открылась. Ее больше не сдерживала сила книги. Кровь пропитала всю одежду и каждый шаг оставлял лужи, капли и полосы. Открыл дверь в комнату, где жил последние дни. Все как было. Гоголь мирно спит на кровати, еще не дергается. Взял лист и порвал его. Без книги он ничего не стоит. Но не нужно видеть, что там было написано. Обрывки сложил себе в карман. Тут он упал на колени. Ноги его больше не держали, и он чудом не ударился лбом, успел схватиться за кровать. Кое-как подтянул свое тело и развернулся, оперся спиной об бортик. Коля начал мотать ногой. Он был тут совсем рядом. И в последний раз наклонился к его макушке, и прижавшись вдохнул в последний раз запах этих волос. Отстранился и запрокинул голову к потолку. Слеза застыла в глазу и никак не могла сорваться вниз. — Прости меня. Я ухожу. И закрыл свои веки. За окном было пасмурно. В комнате было не прибрано. Валялись листы на грязном полу и тумбе, несколько из них измяты, скомканы и брошены. Старый потертый стол одиноко стоял у окна, практически в центре, на нем остались стоять грязные немытые кружки. Побелка немного осыпалась с потолка из-за паутины трещин. Серая постель окрасилась красными пятнами. Тускло светило солнце. Повеяло холодом от окна. Гоголь проснулся, и захотел перевернутся на бок, чтоб понять где он. И при попытке это сделать в межреберье предательски заныло от боли. Скрипя зубами, он кое-как поднялся. Огляделся, и сначала ничего не понял. Только что он был в другом месте. Может это все плохой сон? Он не помнил, что снилось, но что-то кошмарно тяжелое. Это место похоже на комнату Достоевского. У него всегда так холодно. Словно в морге живет… Стоило об этом подумать, как Гоголь увидел Фёдора, сидящего около кровати. И странно, не было слышно его дыхания. Да и холод, словно шел от его тела. Он коснулся легонько шеи… И ладно, что кожа ледяная, он всегда был таким, но… Пульса не было. Никакого. А он сам в луже крови. И начиная вспоминать что же это был за сон, Гоголя пронзило. Он вдохнул, но по ребрам сковало, и не выдохнуть не двинутся. Он его убил. Он его убил. Убил! А Фёдор? Это он сюда его перетащил, когда отключило сознание? Пожалел своего убийцу и положил там, где сам спал еще сегодня ночью? Господи, да за что… И только тихий стон вырвался из груди. Сжимал это холодной, костлявое плечо и не верил, что больше не услышит ни смеха, ни голоса, да даже проклятья в свою сторону. Он не мог… Какая же эта жизнь невыносимая лживая шутка. Он теперь совсем один. Никого не осталось. В целом опустевшем, сером мире нет никого кроме Гоголя. И разве он этого заслужил? Кто кого еще убил! Он готов хоть месяц ждать: вдруг он очнется, вернется. А его друга здесь нет. Нельзя, нельзя. Почему все опять так закончилось… И все что ему оставалось, сползти с кровати и прижаться к этому едва теплому человеку. Совсем один. Дрался со всем этим миром, и никто не знал, что в этой голове. Разве это честно? Не хотелось, чтоб уходя в дальнее путешествие, в свой последний путь, Фёдор мучился, но тот факт, что Гоголь очнулся здесь говорил об обратном. И согнувшись к коленям, Коля разрыдался в голос. Два человека сидело в комнате. Тучи собирались за окном, посвистывал ветер. Все холоднее становилось. Валялись разбросанные вещи, скомканные листы. Грязные кружки стояли на старом столе. Побелка медленно осыпалась с потолка и трещин. Тихо всхлипывали. Не осталось мыслей и слов. И их тоже не осталось. Весь мир замер и в этом сером свете умер, забыв собраться в точку. Два человека сидело у кровати.