artofpain

Юнги настойчиво тянет его куда-то вглубь парка. А там — за широкие спины полувековых деревьев, туда, где заканчивается свет. Хосок вообще-то боится темноты и тёмных безлюдных парков, но крепкая хватка Юнги и недобрый азарт в его глазах не дают вывернуться и свалить. Юнги вообще внушает Хосоку простую и непробиваемую уверенность — в нём, в себе, в том, что мир крутой и правильный, и всё будет только лучше, — и Хосок пойдёт за ним даже вопреки голосу разума на край земли или, вот как сейчас, в какие-то стрёмные кусты. Другой вопрос: за каким чёртом Юнги туда несёт?! — Секс? Сейчас? В ночи? В городском парке? — вопросы сыплются изо рта Хосока, как рис из вскрытой пачки. — Что тебя не устраивает? — дежурно спрашивает Юнги, вертя головой в поисках подходящей, на его взгляд, площадки для эксперимента, как будто не очень-то интересуется ответом. — Даже не знаю! — Хосок всплёскивает руками, тем не менее активно шурша за Юнги. Он прикладывает массу усилий, чтобы случайно не навернуться в полутьме, и это делит на два его реакцию на предложение. — То, что мы в общественном месте, и любой прохожий сможет нас застукать? — В ночи, в городском парке? — передразнивает Юнги и ныряет в прореху куста. Дожидается, пока Хосок, чертыхнувшись, покажется следом и уверенно направляется дальше. — Даже если мы начнём орать во все глотки, вряд ли хоть кто-то успеет невовремя найти нас даже из лучших побуждений. Ещё возражения? — Пожалуй, да! — ершится Хосок. Держаться за бытовую логику всё ещё проще, чем до конца осознать суть происходящего. Вот если сейчас из-под ног шуранёт какая-нибудь невинная сонная белка, Хосок себе в эмоциях не откажет. — Извини, я не привык рассчитывать на случайный перепихон, поэтому не ношу в карманах джентльменский набор из резинок и смазки. — Это мне в тебе и нравится, — обезоруживающе улыбается Юнги и останавливается, обернувшись. Хосок тормозит напротив. — Но ты настолько не уверен во мне, что не готов рискнуть здоровьем и трахнуться без резинки? — Я на сто процентов уверен, что тебе не понравится ехать домой с полными трусами спермы, — из последних пацанских сил нудит Хосок. — Я что, правда, сказал это вслух? — спохватывается он и зажимает руками рот, чтобы нервно не заржать. Если бы темнота не съедала краски, его уши наверняка сейчас полыхали бы. — О, да, — довольно гыгыкает Юнги. — Это было грязно и горячо. Выбранная Юнги поляна похожа на небольшую плешь посреди неровного частокола кустов, сквозь которые они только что продрались. Основание невысокого холма опоясано стоящими поодиночке развесистыми деревьями навроде грабов, одно из которых и облюбовал Юнги. Ветра нет, поэтому косматые кроны пронизаны неподвижными полосами естественного света. Руки его электрического брата не дотягиваются сюда. Как же глубоко они забрались? И как собираются возвращаться?.. Хосок передёргивает плечами. В затее Юнги всё ещё дохрелион моментов, к которым можно прикопаться, но он, видимо, уже слишком хорошо знает Хосока, чтобы позволить ему связно думать дальше. Он прислоняется спиной к толстой морщинистой коре ближайшего верзилы, чуть расставив ноги над торчащим из земли мощным корнем. Хотя реальные татуировки Юнги расположены глубже, под воротником бомбера, кажется, что буквы и символы как росчерки тушью выползают с его шеи вверх, растекаются по белой коже, скрывают его лицо, лишь глаза ярко поблёскивают, будто слезятся. Хосок невольно ощупывает его взглядом. Юнги кажется бестелесным в привычной чёрной одежде, теряет физическую форму среди теней, на фоне тёмного древесного ствола. Когда он вызывающе приподнимает подбородок, его шея, будто вылизанная бледным светом приковывает внимание Хосока, будит желание оставить на ней и собственные следы. Юнги роняет с плеча сумку-планшет. Голые кисти рук кажутся одетыми в перчатки, которые носят безмолвные мимы. Будто подчиняясь закону жанра, эти руки устраивают для Хосока персональное эротическое представление, простыми движениями вышибая почву из-под ног. Длинные пальцы касаются приоткрытого рта Юнги, опускаются по шее, тянут вниз язычок молнии бомбера, разводят в стороны его полы. Расходятся синхронно, чтобы сквозь ткань погладить грудь и пах. Блядь, это выглядит так, будто Юнги ласкает кто-то другой! Как если бы чьи-то чужие руки неторопливо путешествовали по его телу и, судя по выражению лица, распаляли его. — Есть простое решение, Хосок, — говорит Юнги интимным, «постельным» шёпотом, который прерывает одну форму гипноза, чтобы тут же вовлечь Хосока в другую, заставляя сделать шаг ближе, чтобы лучше слышать. Дождавшись, когда он окажется на расстоянии вытянутой руки, Юнги продолжает, одной фразой выбивая у него воздух из лёгких: — Не кончай в меня. А салфетки у меня найдутся. Хосок шумно сглатывает и облизывает губы. С такого расстояния отчётливо видно, как Юнги зеркалит его жест и улыбается, закусив губу; как поглаживает себя между ног. Хосок ловит чудом задержавшуюся в затуманенном мозгу связную мысль и делает последнюю попытку остановить неизбежное: — Мы не спали вместе больше недели, я не наврежу тебе? — Как мило, что ты считаешь, — Юнги вытягивает другую руку, не прерывая своего увлекательного занятия, и поощрительно чешет Хосока под подбородком. — Скажем так, я тоже считал и решил, что пора бы прервать целибат. Он тянется к Хосоку, но тот толкает его обратно к дереву. Любому терпению есть предел, свой Хосок только что перемахнул, красиво и безвозвратно, как прыгун в высоту на олимпийских играх. Юнги хочет так, а Хосок, допустим, не привык перечить старшим. Рюкзак падает на траву, следом летит Хосокова куртка. Он пытается стащить с Юнги бомбер между поцелуями, но тот бьёт его по рукам. — Ты же не планируешь раздевать меня здесь? — Видимо, нет, — покладисто врёт Хосок. Он не планирует ничего вообще, просто его руки уже под футболкой Юнги, гуляют по горячему поджарому телу, и если снимать её нельзя, то лапать спрятанное под ней и оттягивать во все стороны, чтобы добраться губами до кожи ему не запретит никто. Разве что полиция нравов, если ей случится нарваться на них. Юнги подаётся навстречу прикосновениям, но только отвечает на поцелуи, как будто это вот всё — целиком и полностью идея похотливого Хосока. О том, что Юнги имеет к происходящему самое непосредственное отношение, громче слов говорит его тело, когда Хосок разворачивает его к себе спиной, стягивает свободно болтающиеся на Юнги джинсы вместе с трусами (ровно настолько, чтобы дать себе доступ к его заднице) и ныряет алчными пальцами в ложбинку между ягодиц. Окативший Хосока жар толкает его на Юнги, на секунду он забывается и рыкает тому в шею: Юнги подготовился. Пальцы легко входят в горячее и влажное, минуя напряжённое кольцо мышц. Хосок облизывает ладонь, наскоро увлажняет себя и толкается внутрь. Приходит черёд Юнги поедать собственные губы и глушить стоны в рукавах куртки. Хосок вминается в его тело, одной рукой жмёт к себе, другой упирается в жёсткую рельефную кору, не позволяя Юнги окончательно впечататься в неё. Опорную руку саднит, но где-то за гранью болевого порога. Сейчас на этот дискомфорт – похрен. Он движется вперёд, вперёд, вперёд, практически не выходя, вкручивается бёдрами, заставляя Юнги приподниматься на носки и прижиматься подгибающимися коленями к дереву. Вылизывает загривок Юнги, прихватывает зубами кожу у линии роста волос. С каждым движением сам подкатывается к грани, потому что Юнги тихо воет, постепенно разгоняясь на громкости и привычно начиная материться. Хосок едва успевает вспомнить, что не должен финишировать внутри, как обычно. С ругательством отлипает от Юнги и кончает на его бедро. Юнги, похоже, напрочь забывший о собственном пошло-рациональном предложении, тут же притискивает его к себе обратно, ухватив за ягодицу, и додрачивает себе парой движений. Хосоку уже ощутимо больно упираться ладонью в жёсткую кору, он вписывается в неё плечом. Прикусывает сквозь футболку Юнги там, где прячется вбитое в кожу D-boy. Держит, пока посторгазменные судороги не перестают пробегать по худощавому телу. Юнги выворачивается, целует его, ухватив подбородок пальцами, Хосок с упоением отвечает. Поцелуй делает их пошлую выходку даже романтичной, если посмотреть под определённым углом. Вот только… — У меня задница замёрзла, — делится Хосок, не отрываясь ото рта Юнги. И ойкает, получив звонкий шлепок по упомянутой части своего тела. — Хочешь, пожалею? — сладко улыбается Юнги, поглаживая обиженное полупопие. Откровенно разомлевший после хорошего секса, со спущенными штанами и ещё не высохшим потёком чужой спермы на бедре — он всё равно умудряется быть опасным. Хосок коротко хмыкает: угораздило же… — Не надо, — тут же суетливо брыкается он, выкручиваясь из захвата. — Нам лучше свалить отсюда, а то вдруг патруль. Или ворота закроют. — Ты никогда не лазил через забор? — снисходительно удивляется Юнги. Разжившись салфетками, он приводит себя в порядок. Хосок, который уже справился со своей частью, не может отказать себе в том, чтобы помочь. Действия в четыре руки снова приводят к поцелуям и начинают смахивать на новую прелюдию. Но им действительно лучше убираться отсюда. Забор Хосок, естественно, осилит, но тащиться на своих двоих через десяток кварталов, если они опоздают на последний автобус, он точно не собирается. — Мы озабоченные романтичные нищеброды, у нас нет денег на такси, — философски подводит итог своей мысли Хосок, отряхивая свою куртку. Хочется верить, что в карманы или сумку не успел залезть никакой шустрый представитель местной фауны . — Говори за себя, — отбривает Юнги. Он снова выглядит парадоксально расслабленным и собранным одновременно. Через минуту о произошедшем только что разврате может напомнить только слабо поблёскивающая цепочка капель на рёбрах коры граба. Пока Хосок решает, не стереть ли и это свидетельство, Юнги уверенно обещает: — Успеем. Возможно, воля Юнги не имеет к этому никакого отношения, но на последний автобус, сонно стоящий на пустой остановке, они действительно успевают.