Другая Найтмер

      С трудом подавив поднимающуюся панику от этих тривиальных, но до ужаса жутких мыслей, я сглотнул голодную слюну, осознав, что всё это время пялюсь на корзинку с фруктами, в то время как желудок буквально полоскает мне мозги желанием кушать. Моргнув, я с трудом оторвался от гипнотических яств, ощущая, как стремительно тают мои волевые силы, а желание кушать становится просто невыносимым, отдаляя на задний план разные посторонние мысли, мешающие набить живот вкусняшками, которые так одуряюще пахли, истязая мое обоняние.       Поднимаясь на негнущихся ногах, я сделал пару шагов вперёд и снова уселся уже совсем рядом с корзиной, ощущая себя дураком, думающим, как достать оттуда персик. Руки то нет, да и магии нет, и копытокинеза нет. Взять фрукт своими копытами будет не просто, так как персик прикрыли яблоко с грушей, тогда как с боку лежала гроздь винограда.       Которая тоже соблазняла меня своими сочными ягодами. И хоть зубки у меня были совсем не травоядные, но, как и все аликорны, я был всеядным. Во всяком случае, пока была магия, желудок аликорна может даже камни переваривать, что Найтмер не раз доказывала на луне. Хотя, вкус у них был...       — Фу, гадость, — прямо как наяву, я ощутил эту пыль и дерущую горло сухость лунных камней. — Как она их ела? Они же почти не съедобны! Да даже со льдом они лучше не были! Скорее, даже хуже! Зачем я это вспомнил!       Хватаю двумя ногами подвернувшийся под копыта гранат и уже собираюсь грызнуть его, когда одно копыто неожиданно дрогнуло и спелый плод, почувствовав свободу, устремился к земле.       — Нет, — ловя подушечкой хуфа плод, я промахнулся, забыв, что кисти нет, отчего фрукт отлетел к дальней стене комнаты. — Зараза. Ладно, попробуем ещё раз.       Сосредоточившись и призвав всю свою силу воли, аккуратно обхватываю двумя копытами небольшое киви и сжимаю его, ощущая, как ноги потряхивает от такой тонкой работы, поднимая их вверх, к лицу.       — Ой, — киви попадает в нос, и от неожиданности я упускаю ещё один плод. — Да вы издеваетесь!       Вдох, выдох. Вдох, выдох. Успокоиться! Я не опущусь до поедания фруктов ртом с пола. Не дождетёсь! Человек звучит гордо! А аликорн ещё гордее, поэтому взять себя в руки и гордо нести свою человечность-аликорновость!       — Яблочко, иди ко мне, — облизываясь, дрожащими копытами подцепляю плод. — Сейчас я тебя…       С щелчком, зубы клацают друг о друга, скользнув по гладкой шкурке плода, отбрасывая яблоко в сторону, и оставляя меня с прикушенным языком и ощущением полного провала. Этого просто не может быть, потому что не может! Ну, не могу же я проиграть каким-то фруктам!       — Не дождётесь! — с размахом опускаю копыта на банан, который вылетает из кожуры, оставляя меня с носом. — Фрукты надо мной издеваются! Это значит война!       Глаза заволакивает багровая дымка ярости. Наплевав на всё, просто хватаю зубами апельсин, отхватывая разом кусок плода и ощущая, как сладкий сок брызжет в рот, а корочка сминается челюстями. Вгрызаясь в плод, я был просто на седьмом небе от счастья. Глотал целые куски плодов, ощущая, как мир закрывает багровая пелена и теряется связь с реальностью.       Прихожу в себя, стоя над лужей сока и вылизывая её языком, ощущая, как виляю бёдрами от удовольствия и слегка пританцовываю задними ногами, пока язык скользит по гладкой поверхности мрамора, слизывая остатки того, что совсем недавно было малиной, а сейчас стало сладкой кашицей.       Моргнув, поднимаю взгляд на стены, ощущая, как лицо заливает краска от шеи до кончиков ушей, и молясь всем богам, только бы за мной не наблюдали. Потому что вид камеры явно указывает на то, что тут сходил с ума дикий зверь! И я даже представить боюсь, как пятна сока оказались на потолке, не говоря уж об измазанных стенах, а пол вообще вызывал оторопь и желание провалиться на месте от стыда. Ведь, кроме меня, тут некому было устраивать столь феерический свинарник.       — Если Селестия это увидит, мне влетит. Сильно влетит. — подсказывал опыт Лу́ны, с которым было трудно спорить. — Одно радует: с Лу́ной мы точно найдём общий язык, с такими-то замашками.       Присев на чистый участок пола и обхватив голову передними ногами, я начал вспоминать, как совсем недавно куролесил, ощущая, что у меня пылает от стыда уже не одна голова, а всё тело до самого кончика хвоста. Ведь когда я решил сделать ещё пару укусов, корзинка опрокинулась и фрукты покатились по полу, кто куда. Ну, и я рванул за ними на одних рефлексах, выбирая произвольно цели, пинком отправляя тару с остатками еды в полёт и топча всё, что под копыта попадалось, порой спотыкаясь и падая на пищу, и больше давя и пиная еду, чем действительно кушая. А после того, как целых плодов не осталось, вылизывал пол и стены языком до того момента, когда мозги не прочистились.       Опустив взгляд с них на грудь и живот, я с новой силой захотел провалиться под землю. Ведь шерсть, которую я так долго приводил в порядок, была вся вымазана соком и остатками фруктов да ягод, словно я в них валялся. Про вид передних копыт даже думать не хотелось. Просто в голове не укладывалось, как вообще можно ТАК извазюкаться едой!       — И как мне это убирать? — смотря на этот разгром, я ощущал, что просто себя не прощу, если кто-то увидит ЭТО. — Тут либо языком вылизывать, либо использовать шерсть как половую тряпку. М-да, дилемма…       Подойдя к фонтанчику, опускаю копыто в воду, ощущая, как кожу жжёт магия света. Болезненно, но терпимо, а грязная вода уходит в основание фонтана, скрываясь в недрах каменного монолита. Уже уверенней, вторым копытом мою первое, отгоняя боль в сторону и видя, как фонтан самоочищается, а мокрая шерсть свисает вниз влажными патлами. Не тряпки, конечно, но сойдет, потому что отмывать это всё языком я не готов.       Вытащив чистые и мокрые передние ноги из фонтана, я кое-как выжал шерсть, чтобы хоть не капало, и пошлепал к ближайшему остатку трапезы, оставляя влажные следы и ощущая себя крайне тупо. Но одна мысль, что кто-то увидит этот погром, придавала мне сил, заставляя становится на передние колена и вытирать грязь своей собственной шёрсткой, пока пятно не исчезло, оставив после себя немного воды, когда как грязь перекочевала на мою шерсть, которую пришлось снова мыть.       Одно за другим, я сводил пятна, про себя ругаясь и молясь, чтобы меня никто не увидел за этим процессом. Сначала с пола, потом перешёл на стены, и только когда остались те, до которых я просто физически не мог дотянуться, даже в прыжке, до меня дошла одна странная вещь.       — Разве пятна не должны быть больше? — смотря на потолок, я не понимал, почему подсохшее пятно уменьшилось, а там, где были небольшие брызги, сияла чистота. — Да быть этого не может!       Ошалев, я не устоял и сел на пол, гипнотизируя пятнышко грязи на потолке, метя хвостом влажный пол и наблюдая, как пятнышко понемногу уменьшалось. Истончалось прямо на моих глазах. Пока одно пятно не распалось на несколько меньших, и те не исчезли, оставив потолок сиять белизной, словно его только что почистили и вытерли насухо. Глаза видели, а разум просто отказывался осознавать сей факт до тех пор, пока магия не завершила свою работу. Окинув взглядом камеру, я не нашёл ни одного грязного пятна, что на стенах, что на потолке, и с размаху опустил голову на тумбу, чтобы до звёздочек в глазах и вкуса крови на языке, но голову только мягко оттолкнуло назад.       — Нужно было догадаться! Тут есть очищающие заклятья! — тело буквально трусило от взрывных эмоций. — А я! Как дурак! Вымывал всё своей шерстью! Чистя копыта в святой воде! Слава светилам, хоть не вылизывал! Кто же знал то!?       Ложась на пол и накрывая голову для верности ещё и гривой, я хотел взвыть от всего происходящего и одновременно открутить голову любому, кто это даже в теории мог видеть. Подумать только! Ужасная Найтмер, словно животное, ела с пола, а потом своей шерстью полировала полы, в которых такая продвинутая чистящая магия. О том, кого и при каких обстоятельствах в прошлом силой заставляли мыть своей шерстью полы, лучше даже не вспоминать.       — Это фиаско. Это полное фиаско, — шепча себе под нос, я не хотел понимать, почему у меня шерсть стала влажной возле глаз, ощущая себя как никогда паршиво и потерянно. — Я точно никакая не Найтмер. Кто угодно, но не она.       От этого понимания становилось только хуже, а в голове мельтешили неприятные мысли о будущем, в которых я всё также буду обитать в этой клетке, раз не могу контролировать свои эмоции и от каких-то фруктов чуть с ума не схожу, косплея берсерка и творя разные безумные вещи. После чего, по своей собственной тупости, не замечаю очистительной магии в помещении. Хотя можно было догадаться раньше, когда то, чем меня рвало, исчезло. Я то грешил на уборщиков, но, оказывается, тут всё продумано. Более того, безопасно, потому что нет никакой зоны утилизации, вроде отхожего места, где можно начудить сдуру. Да тут можно в любом углу гадить, и всё само собой уберётся! Причём, медленно и безопасно, так что даже специально нельзя себе навредить.       — А ведь, верно, — вспоминая удар об стены, я ещё удивлялся, чего это мрамор такой мягкий. — Амортизирующая магия!       Не глядя, поднимаю и опускаю на пол переднюю ногу, которую, словно мячик, отталкивает от мрамора невидимая силовая плёнка. Причём, так сильно, что я вообще не коснулся камня. Видимо, степень противодействия зависит от силы удара. При среднем толчке почти не ощутил, а сильный приводит к мягкому отводу удара. Да и раньше, когда я упал, думал, череп трещал, а ведь тогда у меня трещали позвонки, после того как голову мотнуло. Но из-за боли я просто не обратил на это внимание.       — Вот же западня! — не знаю, мне восхищаться или проклинать создателей этого чуда для буйных тёмных.. — Безопасно, чисто, тепло. Ещё фонтанчик успокаивает нервы и только свет для очищения. Даже самоубиться об стенку не выйдет. Ха-ха! Зачем смирительная рубашка, если стены такие мягкие!?       Ни моральных, ни физических сил просто не осталось, да и полный желудок отдавался приятной истомой. Хотя, по-хорошему, нужно было ещё привести себя в порядок, но сил даже встать просто не было, а объятья небытия растворяли мысли, подобно дурману. Лишая меня возможности противиться приходу сна, в котором я уловил отголосок силы Лу́ны, прежде чем мир окончательно померк.