Родная кровь

      Жизнь маленькой Верочки была, одновременно, и однообразной, и нескучной. Изо дня в день соблюдался четкий распорядок дня, хотя Мария Константиновна всячески старалась сделать занятия с внучкой как можно более интересными. В девять утра Фекла будила девочку, вела ее умываться, кормила завтраком, после чего напоминала, что нужно не забыть подойти к бабушке и пожелать ей доброго утра. Мария Константиновна обнимала внучку, отправляла ее порисовать или поиграть во что-нибудь самостоятельно, а потом приходила в комнату Веры и они с внучкой начинали «играть в школу». После обеда Мария Константиновна или Фекла вела внучку гулять, после чего наступало время дневного сна. Вера каждый раз неохотно ложилась, желая еще немного поиграть, а потом неохотно просыпалась, так как хотела еще поспать. Перед ужином Мария Константиновна снова приходила к девочке, читала ей что-нибудь, впрочем, если у женщины в это время были срочные дела, она приходила почитать внучке перед сном. Вера одинаково любила и читать сама, и слушать, как ей читают, поэтому не предпочитала один из вариантов другому.       В свои три с лишним года девочка успела запомнить, что кроме бабушки и дедушки в их доме появляются еще и другие люди: почти каждый день к ним приходила Фекла, которая выполняла функции няни и, иногда, какую-то мелкую работу по дому, а кухарка Агафья и помощница по хозяйству Василиса редко приходили в один и тот же день, за исключением случаев, когда затевалась подготовка к встрече гостей или планировалась генеральная уборка. Дворника Агафона девочка практически не видела, поэтому не воспринимала его, как человека из их дома. Юлю же девочка запомнила, как просто приятную гостью ее бабушки.       Любимым занятием прислуги в свободное от работы время было обсуждение жизни хозяев. Василиса и Агафья частенько обсуждали события, происходящие в семье, и практически всегда не совпадали во взглядах. Фекла будто стеснялась сплетничать, но, разговорившись, с удовольствием высказывала свое мнение по какому-нибудь вопросу, и только Агафон не интересовался «бабскими сплетнями».       Тем временем, Юля, разочаровавшись в агитации, посетила несколько раз организацию «Свобода или смерть», не прониклась идеей террора, поделилась своими впечатлениями с бывшей знакомой по агитации и была ею предана — не желая пойти под суд, барышня согласилась сотрудничать с полицией и начала выдавать всех, кого знала.       Роман Сергеевич, вернувшись домой, был крайне удивлен: в коридоре грязно, ужин не готов, грязная посуда грудится на подоконнике, зато прислуга собралась на кухне и что-то активно обсуждает.       — Я за что жалование плачу? — вполне естественно возмутился хозяин. — За сплетни? Почему в коридоре грязь, на кухне беспорядок, а ужином даже не пахнет?       И Василиса, и Агафья знали, что в подобных случаях лучше не отвечать на вопросы, которые явно не требуют ответа, а скорее устранить замечания. Но, в этот раз, Василису что-то будто толкнуло и девушка сказала:       — Роман Сергеевич, простите, беда у вас.       — Что случилось? — обеспокоенно спросил мужчина. — И как это мешает вам выполнять свои обязанности?       — Юлию Романовну арестовали, полиция приходила домой, допрашивала Марию Константиновну, нас допрашивала, не успели ужин приготовить, — ответила девушка.       Слова Василисы не были обманом, но ужин не был готов по другой причине: слишком яркое событие в виде прихода полиции заставило прислугу забыть обо всем и начать обсуждать произошедшее.       — Я думаю, хозяин выручит свою дочь, — предположила Василиса. — Она же ему не чужая.       — Смотря что на нее повесили и насколько это правда, — ответила Агафья. — Но ты подумай, это такие деньги адвокату, стоит ли так раскошеливаться на непутевых?       — Может, он свою вину чувствует за то, что выгнал дочь, когда она хотела вернуться, — предположила Василиса.       — Никакой вины на нем нет и быть не может, он ее не выгонял, — ответила Агафья.       Жаркие споры продолжались практически до самого прихода хозяина домой и, когда Роман Сергеевич прошел к жене, продолжились снова.       — Маша, что произошло? — спросил мужчина плачущую супругу.       — Юлечку арестовали, — ответила Мария Константиновна. — Юлечке каторга светит…       — За что боролась, на то и… — начал мужчина, но, видя, что эта фраза только усиливает слезы его любимой жены, замолчал.       — Рома, у нас же хватит денег на адвоката? — спросила Мария Константиновна. — Может, кто-нибудь ссудит денег, не будет брать большие проценты. Юлечке нужно помочь.       — Твоя Юлечка сама захотела жить, как хочет, так пусть и живет, — ответил мужчина. — Не будем ей мешать.       — Нельзя быть таким жестоким, ты же сам практически выгнал девочку из дома, когда она вернулась… — начала Мария Константиновна. — Неужели тебе ее не жалко?       — Выручить, чтобы она снова продолжила то, чем занимается? — удивился мужчина. — А смысл?       — Может быть, Юлечка захочет покончить со своим прошлым, — с надеждой сказала Мария Константиновна. — У нее же вся жизнь впереди!       — Хватит лить слезы, иди наводить порядок среди прислуги, а я попробую помочь Юле, — ответил Роман Сергеевич и вышел из дома.       Часы, пока Романа Сергеевича не было дома, показались женщине вечностью. Мария Константиновна не приходила к внучке, чтобы почитать ей книгу, не шла на кухню к прислуге, чтобы прекратить их сплетни, а сидела, не в состоянии что-то делать. Наконец, в комнату вошла Юля.       — Юленька, радость моя, девочка родная, ты вернулась, — бросилась обнимать дочь Мария Константиновна. — Пошли скорее, сядем, поговорим. Я так переживала за тебя!       — Верно, вы издеваетесь надо мной, Мария Константиновна, — ответила Юля. — Роман Сергеевич постарался над тем, чтобы я не смогла сесть еще очень долго.       — Юлия, иди в свою комнату, следующий месяц проведешь там, — распорядился Роман Сергеевич.       — Нет, Роман Сергеевич, я при всех готова объявить: я больше не ваша дочь, а вы мне не отец. Мы даже не однофамильцы. Если нужно, могу повторить это и при прислуге, позвав ее сюда. Единственное, чего бы мне хотелось, так это позволения видеть свою сестру, Веру Романовну, время от времени, — ответила Юля.       — Юлечка, не горячись, папа вполне справедливо поступает, — изумленно сказала Мария Константиновна.       — Повторяю еще раз: Роман Сергеевич мне не отец, а я не его дочь, поэтому между нами ничего родственного быть не может, — ответила Юля и вышла из дома.       После ухода дочери из дома Мария Константиновна испытала двойственные чувства: с одной стороны, женщине было жаль дочь, которой явно жестоко досталось за свое попадание в полицию, с другой стороны, оправдать слова об отречении от семьи Мария Константиновна не могла.       Прислуга, вполне ожидаемо, не день и не два обсуждала этот инцидент, который все равно дошел до их ушей, и снова разделилась на два лагеря: Агафья доказывала, что Роман Сергеевич все сделал правильно, а Василиса жалела Юлю.       — Надо было начинать драть с малолетства, а хозяин только в последние годы додумался до этого, — сказала Агафья. — Вот она и возомнила о себе не пойми что.       — Зря хозяин в последние годы начал руки распускать, вот и потерял дочь, — ответила Василиса. — Нельзя так с людьми поступать. Слышала же, как Самохина вчера кричала, видать, крепко ей досталось.       — Сама виновата, по заслугам и награда, — сказала Агафья. — Впрочем, хватит лясы точить, надо работать, а то хозяин решит и среди прислуги навести порядок и поувольняет нас.       Тем временем, покинув родительский дом уже совершенно точно навсегда, Юля пришла в больницу.       — Лариса, прошу, оформи меня, — сказала девушка. — Ты моего отца как-то защищала, интересно, будешь ли защищать сейчас.       — Что случилось? — обеспокоенно ответила Лариса.       — Избил, сильно избил, — сказала Юля, поднимая подол платья. — Смотри.       — Не может быть… — удивленно ответила Лариса. — Юлечка, но ты же сама знаешь, с таким в больницу не кладут. Иди к заведующему, проси у него несколько дней, чтобы дома отлежаться.       — Да, пойду, другого мне не остается, — сказала Юля. — Если вдруг сюда придет мать и будет меня спрашивать, говори как есть. Что я отлеживаюсь дома.       — Хорошо, — согласилась Лариса.       Однако в ближайшие дни никто не приходил в больницу и не спрашивал Юлю. И только через неделю, в самом конце смены, к девушке пришла Мария Константиновна.       — Юля, пожалуйста, давай поговорим, — сказала женщина. — Не здесь, а в более спокойном месте.       — Можем домой пойти, — ответила Юля и сразу же уточнила. — Ко мне домой.       — Хорошо, — согласилась Мария Константиновна.       По дороге домой к дочери женщина молчала. Обстановка меблированных комнат не удивила Марию Константиновну, которая в глубине души боялась, что ее дочь живет в клоповнике, и даже обрадовала своей чистотой и порядком.       — По какому вопросу, мама? — спросила Юля, уже по привычке облокотившись спиной о стену — девушка до сих пор предпочитала не садиться.       — Юлечка, надо с папой примириться, — ответила Мария Константиновна. — Вы же с ним не чужие люди.       — Были, — коротко сказала Юля. — Были таковыми. А потом, когда я ушла к Семену и поняла, что если он меня не примет, я скорее утоплюсь в Неве, нежели вернулась домой, поняла, что мы с ним уже не родня. Неделей ранее я просто озвучила вслух то, о чем думала уже давным-давно, но просто не решалась сказать это вслух.       — Грешно такое говорить, Юленька, — вздохнула Мария Константиновна. — Что же такое произошло тогда, в тот день?       — Одна барышня, которая тоже занималась агитацией, решила начать сдавать всех полиции. Побоялась под суд пойти, но, надеюсь, она суда не избежит — слишком много против нее доказательств. А я за пару дней перед этим в одно крамольное место сходила, которое мне не понравилось, и рассказала об этом сей барышне. Она меня полиции и выдала. Был обыск, у меня в комнате не нашли ничего крамольного. Барышню, как я позже узнала, за это по головке не погладили: сплетни — не аргумент для ареста. Меня бы, наверное, и так через неделю-две выпустили, папа просто ускорил этот процесс. Ну не было против меня никаких доказательств, одни подозрения. Отец же сразу повел меня домой, не спросив, желаю я того или нет, повел в сарай и собственноручно так отхлестал, что мои крики, наверное, за версту были слышны. Я не желаю с этим человеком больше иметь ничего общего.       — Папа хочет как лучше, — попыталась защитить супруга Мария Константиновна. — Ты тоже была неправа.       Женщина не до конца одобряла решение мужа, считая его излишне жестким, но была уверена в том, что оставлять безнаказанным поступок дочери нельзя.       — Единственное, чего я хочу, так это изредка видеться с Верой Романовной, моей сестрой, — сказала Юля. — Раз в месяц, чаще не надо.       — Мы обязательно что-нибудь придумаем, Юлечка, — ответила Мария Константиновна.       После ухода матери девушка задумалась о событиях недельной давности. Даже сейчас, пытаясь оправдать отца, Юля не могла это сделать. Окончательно придя к выводу, что ее решение было единственно верным, девушка подумала:       «Не надо было вообще в ту семью приходить, ушла и ушла, назад дороги нет».