Родная кровь

      Весь расчет Романа Сергеевича был именно на Юлю и на болтливый нрав своей дочери: мужчина уже знал, что девушка может растрепать многое, сама того не желая. Роман Сергеевич осознавал, что доказательств у него крайне мало, надеяться особенно не на что, но мысль о том, что в новой для себя обстановке дочь будет более разговорчивой или даже более разговорчивой, чем нужно, не отпускала мужчину.       — Ну что, Юлия Романовна, будете признаваться в изготовлении бомбы? — спросил девушку Лаврентий.       — Не вижу смысла признаваться в том, чего я не совершала, — не слишком твердо ответила Юля.       — И что же тогда взорвалось в вашем сарае? — спросил Лаврентий девушку.       — Керосин, — сразу же ответила Юля.       — А ваш супруг говорит иначе, — сказал Лаврентий и выждал паузу.       Юля вмиг побелела. Руки затряслись, на глаза навернулись слезы.       «Но ведь Сема же не мог выдать меня! — в душе вспыхнула Юля. — Сема бы меня скорее прикрыл, даже если бы я виновата была, нежели выдавать стал!»       — Я думаю, это ошибка, — из последних сил сказала девушка.       — Слишком в этом сомневаюсь, — ответил Лаврентий. — Ваш супруг несколько раз повторил, что у него взорвалась спиртовая горелка.       «Спиртовая горелка? — недоуменно подумала Юля. — Признаваться решил? Скажи про горелку — сразу же поймут, что не сало на ней жарили…»       — Не понимаю, откуда она могла там взяться, — ответила девушка. — Я твердо знаю, что в сарае стояли запасы керосина для лампы.       — Вы же говорили, что не заходили в этот сарай, — сказал Лаврентий.       — Да, говорила, — ответила Юля. — Но я разве не хозяйка, чтобы не знать, что именно стоит у меня в сарае?       — Хозяйка, хозяйка, — согласился жандарм. — А вот признание написать будет нужно. Суд примет это во внимание.       — Давайте бумагу, — согласилась Юля.       Изумленный жандарм протянул девушке лист бумаги. Чуть подумав, Юля начала писать.       Лаврентий сначала не заглядывал на лист бумаги, чтобы не спугнуть Юлю, но, увидев, что арестованная озаглавила документ как жалобу, немало удивился.       — Думаете, это будет кому-то интересно? — слегка усмехнулся Лаврентий.       — Посмотрим, — ответила Юля. — Как фамилия и инициалы вашего начальства?       — Оржевский Р.С., — с нескрываемым ехидством сказал Лаврентий.       Сперва Юля не поняла, что речь идет не просто о ее однофамильце, но потом, услышав знакомые инициалы, снова побледнела.       — Прошу у вас еще один лист бумаги, — немало волнуясь, сказала девушка.       — Передумали и хотите чистосердечное написать? — спросил Лаврентий. — Похвально, пишите.       — Как фамилия и инициалы прокурора? — уточнила Юля.       — И зачем же вам это знать? — спросил Лаврентий.       — Буду сразу брать выше, на вот эту бумагу, — девушка показала на первый лист, — не надеюсь.       — Выносите сор из избы, можно сказать, трезвоните о вашей вине на всю округу, — сказал Лаврентий. — Слово не воробей, а бумага не слово, все сохранит. Может быть, перестанете ерундой страдать и признаетесь во всем?       — Мне признаваться не в чем, — ответила Юля и протянула жандарму оба листа бумаги.       Роман Сергеевич, узнав, что именно написала Юля, пришел в ярость.       — На несправедливый арест решила пожаловаться? — возмутился мужчина. — Да они с со своим подельником сейчас столько наговорили, что десять косвенных доказательств будет! А люди еще немного поработают и прямые доказательства найдут. Не сомневаюсь, появятся свидетели, которые видели, как выносили реактивы из больницы, как творили не пойми что в этом сарае. Работайте!       — Ваше высокоблагородие, Самохина написала вторую жалобу, прокурору, — доложил Лаврентий. — Жалуется на несправедливый арест и указывает на свою беременность.       — Подохнет ее муженек на каторге — сама же ребенка пристраивать побежит, — выругался Роман Сергеевич. — Сразу начнется: «Ой, мама и папа, пристройте малютку в хорошую семью, жалко отдавать в приют!»       Лаврентий ничего не ответил. Вскоре в кабинет Романа Сергеевича вошел Иннокентий и сказал:       — Ваше высокоблагородие, его превосходительство генерал-майор Аврейский требует вас к себе.       — Работайте, — ответил Роман Сергеевич и вышел из здания жандармерии.       — Роман Сергеевич, рад вас видеть, — сказал пожилой мужчина своему довольно давнему знакомому.       — Взаимно, Сергей Александрович, — ответил Роман Сергеевич. — Жаль только, что мы встречаемся при подобных обстоятельствах.       — Вот именно об этих обстоятельствах я бы и хотел с вами поговорить, — сказал мужчина. — Что же произошло у вас в отделении? Расскажите мне, как на духу. Понимаю, дела семейные, но я постараюсь вам помочь.       — Дочь связалась не с той компанией, — ответил Роман Сергеевич. — Сбежала из дома, потом обвенчалась. То они агитировали со своим мужем, правда, это не доказано, то в народ ходили. Вернее, наоборот, но это не столь важно. А сейчас они бомбу изготавливали. Да, с доказательствами есть небольшая проблема, но наши сотрудники работают над этим недоразумением.       — Доказательства на дочь собирают? — изумился Аврейский. — Роман Сергеевич, право, я изумлен.       — А сейчас, после жалобы вам, ваше превосходительство, я тем более не готов отпускать Самохину на свободу, — ответил мужчина. — Что-то я упустил в ее воспитании, может быть, наказывать начал поздно.       — Роман Сергеевич, только прошу вас, — сказал Сергей Александрович, будто предугадывая мысли своего собеседника, — если вы на правах отца захотите наказать свою дочь, сделайте это за стенами жандармерии. Не надо здесь никакого самоуправства, не рискуйте. Я-то пойму все, а если не пойму — закрою на это глаза, но вдруг дело дальше пойдет? Вспомните Боголюбова с Засулич, в конце концов!       — Пусть меня боятся, а не я их, — ответил Роман Сергеевич. — Поэтому постараюсь быть в рамках инструкций, но ничего не вправе обещать.       — Роман Сергеевич, относитесь к задержанным так же, как и к другим арестантам, — сказал Сергей Александрович. — Я очень надеюсь на то, что когда в следующий раз мы с вами увидимся снова, то обсуждать будем совершенно другие вопросы.       — Честь имею, — ответил Роман Сергеевич и вышел.       Всю дорогу мужчина думал обо всем, что произошло сегодня. В голове была одна мысль, но стоит ли ее осуществлять, Роман Сергеевич не мог решить. Наконец, придя к себе в кабинет, мужчина сказал Лаврентию:       — Приведи сюда Самохину. Скажи, что для беседы по поводу жалобы.       — Есть, — ответил Лаврентий и пошел в камеру к Юле.       Юля сидела в состоянии полной прострации. Мыслей, как можно было помочь себе и Семену, не было, на адвоката денег не хватало, просить отца о помощи не хотелось совершенно.       — На выход, — сказал Лаврентий.       — Куда? — чуть обрадованно спросила Юля, подумав, что ее могу отпустить домой.       — На беседу по поводу жалобы, — ответил Лаврентий. Увидев радость на лице девушки, мужчина добавил. — Не к прокурору, прокурор нарушений не нашел. К Оржевскому.       — Оржевскому надо — пусть сам приходит ко мне, — сразу же сказала Юля — видеться с отцом не хотелось.       — Значит, сейчас отправлю в карцер за сопротивление сотрудникам жандармерии, — ответил Лаврентий. — Так куда сейчас идем?       — К Оржевскому, чтоб он под землю провалился, — с ненавистью сказала Юля.       — Выбирайте выражения, иначе не к Оржевскому, а в карцер пойдете, — ответил Лаврентий.       Мужчина вывел Юлю в коридор и повел ее в кабинет начальника.