Родная кровь

      Дорога до кабинета Оржевского не заняла много времени и Юля, пока шла, мечтала, чтобы эти метры никогда не заканчивались. Девушка не предполагала, о чем ей придется говорить и, что самое главное, в каком тоне. Юля боялась, что этот разговор не принесет ей ничего хорошего, но избежать встречи с отцом не могла.       Перед самым кабинетом девушка глубоко вздохнула и, набравшись мужества, вошла внутрь.       Лаврентий завел Юлю в кабинет и, заметив полукивок своего начальника, молча вышел, ожидая Юлю у двери.       Юля встала возле стола отца и посмотрела на мужчину. Говорить ничего не хотелось и девушка понадеялась, что инициативу возьмет ее отец.       — Итак, Юлия Романовна, в чем же суть вашей жалобы? — спросил Роман Сергеевич.       — Несправедливый арест, непредъявление обвинения из-за отсутствия доказательств, — ответила Юля. — Нет доказательств, значит, отпускайте нас на все четыре стороны. Кроме того, прошу не забывать, что я беременна и, при необходимости, могу быть освидетельствована врачом.       — Обвинение будет предъявлено в установленные законом сроки, — сказал Роман Сергеевич. — Вопросы, связанные с беременностью, будут приняты или не приняты во внимание в суде, а не здесь.       Изумившись деловому тону отца, Юля сказала:       — Я хочу заявить отвод начальнику органа дознания по причине невозможности объективного расследования дела ввиду родственных отношений.       — Юлия Романовна, во-первых, подобные отводы заявляются прокурору, а, во-вторых, вы сами говорили, что я вам теперь даже не однофамилец, — ответил Роман Сергеевич. — Вы не по адресу.       — Тогда я желаю написать прошение об отводе, чтобы оно дошло до прокурора, — сказала Юля.       — А это вопрос не моей компетенции, а того сотрудника, который ведет ваше дело, — ответил Роман Сергеевич.       Мужчина замолчал, Юля тоже ничего не говорила. Спустя длительную паузу, Роман Сергеевич сказал:       — Значит, так, Юля. Мне надоели эти игры в закон, поэтому сейчас будем говорить о том, о чем я хочу. Без сомнения, ты причастна к этому делу. Но я, как человек, который желает тебе только добра, как отец, в конце концов, готов забыть все обиды, все слова, которые ты сказала про «даже не однофамильца» и сделать первый шаг навстречу. Для начала ты расскажешь мне все, как есть, относительно своей роли в этом преступлении, которое, без сомнения, готовилось. Расскажешь, с какой целью собиралась бомба. Потом расскажешь, что именно ты делала. Потом дашь письменные показания. Потом я подумаю, как можно будет твои показания повернуть так, чтобы ты из обвиняемой стала свидетелем. Потом тебя отпустят домой, ты вернешься к нам с мамой, я тебя накажу, ты свое отсидишь под домашним арестом при закрытых ставнях, чтобы точно не сбежала, а потом, после суда, я помогу тебе оформить развод с человеком, лишенным всех прав состояния, потом помогу выйти замуж за человека своего круга, который примет тебя с твоим прошлым и не будет им попрекать. И все, жизнь наладится, все вернется в то русло, в котором должно было протекать изначально и из которого ты ушла столько лет назад.       — Собрались даже беременную вожжами отходить, а потом под замок посадить? — спросила Юля. — И за что, мне интересно? За то, что я не совершала? Даже не подумали, что я могла, как хозяйка, не интересоваться теми вопросами, которые происходили в сарае?       — Так в сарае, значит, что-то происходило? — уцепился за мысль дочери Роман Сергеевич. — И что же именно?       — Мой супруг, Семен, ставил печь, — спешно начала выкручиваться Юля. — Так как опыта в этом деле у него не было, печь развалилась. Начался пожар, керосин, который мы хранили в этом сарае, загорелся, произошел взрыв.       — Да ты не понимаешь, что даже в этом примитивном вранье ты расходишься в показаниях со своим подельником! — возмутился Роман Сергеевич. — Твой Семен говорит с таким же упорством, что взорвалась спиртовка, на которой он за каким-то чертом нагревал раствор для строительства или обмазки, я так и не понял толком, печи! Вот не идиоты ли вы, даже легенду не удосужились себе продумать? Ничего в сложении печей не понимаете, вот и несете, черт знает что! Зачем раствор нагревать, что там греть? На спиртовке! Говорит, яйца он разбивал и нагревал, борец с предрассудками народа! И даже не подумал, что яйца эти греть нет смысла, а разбивали их в раствор исключительно из-за всяких суеверных страхов! Да и вообще, из-за спиртовки взрыва не будет, правда, твой Семен потом сообразил сказать, что взорвавшаяся спиртовка как-то там попала на керосин и все загорелось, потом, еще позже, сказал, что он на этой спиртовке вообще чай решил себе вскипятить, но неужели непонятно, что все это сказки, высосанные из пальца? Вот скажи мне, зачем чай кипятить на спиртовке? А потом выходить из сарая, оставив спиртовку включенную. И вообще, в этом сарае печью даже не пахло, не остались даже полкирпича в пожарище, ты мне сейчас можешь сказать, что вы со своим придурком эти кирпичи зачем-то вывезли, но в документах четко сказано: к моменту осмотра пожарище было нетронутым! В общем, Юлия, пиши чистосердечное. Прямо здесь и сейчас, в моем кабинете. Потом же, обещаю, все лишние документы из твоего дела пропадут — я лично их сожгу.       Девушка ничего не ответила. Юля не понимала, насколько серьезна ее ситуация, как из нее можно выкрутиться и что, в самом худшем случае, стоит ожидать им с Семеном.       — Слово офицера, что после твоего чистосердечного признания я найду возможность отпустить тебя домой и кроме порки и месяца под домашнем арестом тебе ничего не будет, — сказал Роман Сергеевич. — Я, как и обещал, помогу тебе развестись и хорошо выйти замуж, обещаю, что не буду давить на тебя, если жених не понравится. Слово офицера.       «Выдерешь, значит, и под замок посадишь? — подумала Юля. — Беременную! А потом будешь искать благодетеля, который возьмет меня с ребенком? Какого-нибудь вдовца со своими пятью детьми. Да еще и старше меня минимум лет на десять!»       Возмущение все росло и росло. Хотелось сказать многое, но слов не было. И когда точка кипения достигла своего апогея, Юля резко встала, смахнула рукой со стола отца кувшин с водой, пустой стакан, какие-то документы, а потом крикнула:       — Вожжами, значит, снова отхлещешь? Беременную! В четырех стенах, за запертыми ставнями, вдали от солнечного света на месяц закроешь? Будущего внука или внучку совсем не жаль, про себя уже молчу! Своего мужа сдать жандармам предлагаешь? Нет, не дождешься, скорее с тебя погоны слетят, нежели я так низко упаду!       — Вспомни, с кем ты разговариваешь, — ответил Роман Сергеевич. — Реши сама: либо с отцом, либо с полковником из жандармерии. В любом случае советую тебе следить за своим языком и руками!       Мужчина с размаху ударил Юлю по лицу. Опешив, девушка попыталась дать сдачи, но была сразу же зафиксирована.       — Лаврентий! — крикнул Роман Сергеевич, впрочем, жандарм сам уже принял решение зайти в кабинет начальника, услышав шум.       Увидев представшую перед его глазами картину: беспорядок в кабинете и Юлю, удерживаемую его начальником, Лаврентий подбежал к Роману Сергеевичу и заломал обвиняемой руки.       — Лаврентий, — скомандовал Роман Сергеевич. — Самохина отправляется сейчас в карцер за неподобающее и крайне агрессивное поведение и угрозы относительно сотрудника жандармерии, все как положено: на шесть суток на хлеб и воду и горячую пищу на третий день. Самохиной и ее подельнику предъявить обвинение в кратчайшие сроки, Самохина с ним ознакомится сразу же, как выйдет из карцера. За нападение на сотрудника жандармерии будет возбуждено отдельное дело, с этим обвинением Самохина тоже ознакомится через шесть дней. Только прошу: без рукоприкладства, самоуправства и прочих ненужных вещей. Барышня желает все делать строго по закону — мы именно так и поступим. Для начала пусть посидит там, где это предусмотрено законом, потом поговорим. Беременность — не болезнь, поэтому препятствий со стороны закона нет. Уводи.       Лаврентий вывел Юлю в коридор и повел в карцер.       — Ты чем вообще думаешь, идиотка? — спросил он девушку. — Если за эту распроклятую бомбу тебе полгода тюрьмы положено, не больше, то за нападение на жандарма, если твой отец действительно решит это дело возбуждать, так просто не отделаться. Статья 292, нападение да побои — ссылка до трех лет либо тюрьма от трех месяцев до двух лет. Оно тебе надо? Отсидишь свои шесть суток — иди к отцу, падай в ноги, умоляй простить, списывай все на беременную дурость. Ты меня поняла?       «За бомбу на полгода в тюрьму? — подумала Юля. — А, может быть, и меньше. Так это не страшно, можно пережить. Пусть сначала еще докажут, что я виновата, у них это не получится».       Девушка чуть-чуть обрадовалась, но мысль о своем возможном деле, не отпускала.       — Оржевский замнет второе дело, — сама себе вслух сказала Юля.       — А это не от меня зависит, а от потерпевшего, — ответил Лаврентий. — Я уже сказал, что нужно будет потом сделать, жаль все-таки безмозглую дуру.       — Я не дура, — сказала Юля.       — Лень с тобой лясы точить, — бросил Лаврентий. Мужчина открыл дверь карцера, завел туда Юлю и сказал. — Надеюсь, не замерзнешь здесь за неделю.       Когда жандарм вышел, Юля огляделась по сторонам и, все до конца осознав, расплакалась. Девушка присела на край железной кровати, взглянула в маленькое окошко под самым потолком, невольно поежилась от чуть более прохладной температуры, нежели во всем остальном здании и подумала:       «Эх, Сема, а я за свой длинный язык сюда залетела… Шесть суток, за что? За правду?»       Юля улеглась ничком на нару и разрыдалась в голос.