Кружево из шрамов

Большая столовая Малфой-мэнора сияла. Гермионе казалось, что она никогда не привыкнет к этому блеску — хрустальные люстры, в которых отражались сотни свечей, полированное серебро, белоснежная скатерть, расшитая золотыми нитями. Каждая складка, каждый прибор лежали с математической точностью, словно сам хозяин выверял их положение линейкой. Она опустила очередную тарелку — тончайший фарфор с гербом Малфоев — и отступила на шаг, проверяя, ровно ли стоит. Руки уже дрожали от усталости, но сегодня была не та ночь, чтобы ошибаться. — Живее, девки! — рявкнула Агата, проносясь мимо с графином в руке. — Через час гости будут здесь, а у нас ещё бокалы не расставлены! Гермиона взглянула на другой конец стола, где суетились две другие служанки — Мэйзи и Дотти. Обе были старше неё, обе молчаливые, с потухшими глазами. Мэйзи, рыжеволосая и веснушчатая, попала в поместье пять лет назад за долги отца. Дотти — худая, бесцветная, похожая на мышь — родилась здесь, в услужении, как и её мать до неё. — Гермиона! — позвала Агата. — Не спи, займись левым краем. Там вилка криво лежит. Малфои ненавидят кривые вилки. Она кивнула и поспешила к указанному месту, на ходу поправляя фартук. Платье было накрахмаленным до скрипа — Нарцисса требовала, чтобы прислуга выглядела «чистой, но незаметной». Серая ткань сливалась с тенями, делая их почти привидениями среди роскоши. Пальцы поправили вилку. Затем нож. Затем ложку. Замочек на тысячу лет, — подумала Гермиона, уставившись на узор фарфора. — Но замок этот — на нас. — Готово, — сказала она, оглядывая стол. — Всё ровно. Агата подошла, прищурилась, провела пальцем по краю стола — проверить пыль. Кивнула. — Молодец. Теперь — к стене и не дышать. Придут гости — будешь подливать вино. И смотри не расплескай, как в прошлый раз. — Я тогда споткнулась, — тихо возразила Гермиона. — Малфоям плевать, почему ты расплескала, — отрезала Агата, но голос её смягчился. — Просто будь осторожна. Сегодня важные люди. Очень важные. Гермиона отошла к стене, встала рядом с Мэйзи и Дотти. Три серые фигуры на фоне золотых обоев. Три пары рук, сложенных на фартуках. Три пары глаз, устремлённых в пол. Она исподтишка наблюдала, как Агата делает последние штрихи — поправляет салфетки, разглаживает скатерть, что-то шепчет эльфам, которые бесшумно появлялись и исчезали с подносами, полными закусок. — Палочку бы мне, — прошептала Дотти, и в её голосе прозвучало нечто, похожее на тоску. — Я бы всё это одной левой сделала. — Заткнись, — буркнула Мэйзи, не поднимая глаз. — Услышат — выпорют. Дотти замолчала. Гермиона сжала кулаки за спиной. Палочки у них не было. Конечно, нет. Магия — привилегия чистокровных. А такие, как они — грязнокровки, должники, родившиеся в рабстве — могли только мечтать. Или ненавидеть. Она ещё не решила, что лучше. — Смирно! — прошипела Агата, и все три девушки вытянулись во фрунт. Из коридора донёсся шум голосов и шагов. Много голосов. Гермиона опустила глаза ещё ниже, превращаясь в тень. Гости вошли. Сначала появился Люциус Малфой — сияющий, как начищенный галлеон, с тростью-змейкой в руке и своей вечной ледяной улыбкой. За ним — Нарцисса, высокая и бледная, в платье цвета чёрного жемчуга. Драко замыкал процесс, поправляя манжет рубашки и скучающе оглядывая зал. Но Гермиона смотрела не на Малфоев. Она смотрела на гостей. Дама в тёмно-зелёном, с острой челюстью и пронзительными глазами — леди Паркинсон. Рядом с ней её сын Блэйзер — темнокожий, красивый, с ленивой усмешкой на губах. Двое старейшин Визенгамота — седые, важные, в мантиях с золотыми цепями. И ещё одна пара — лорд Нотт с женой, оба похожие на хищных птиц. Все прибывали, рассаживались, обменивались поцелуями в воздух и формальными комплиментами. Гермиона считала их про себя, запоминая лица, имена, кто с кем разговаривает. Информация — единственное оружие, которое у неё осталось. Наконец, когда все заняли места, Люциус поднял бокал. — Друзья, — начал он, и голос его разлился по залу, как жидкий шёлк. — Рад приветствовать вас в Малфой-мэноре. Сегодня мы собрались здесь, чтобы обсудить будущее нашего мира. Но сначала — выпьем за прошлое. За чистоту крови, которая веками была основой нашего величия. Гости подняли бокалы. Зашумели шелестящие мантии, звякнул хрусталь. Гермиона стояла у стены, как изваяние. Чистота крови, — повторила она мысленно и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Кровь — это просто клетки. Красные и белые. А они пьют за свои предрассудки, как за святыню. — Подливай, — шепнула Мэйзи, толкнув её локтем. Гермиона взяла графин и бесшумно двинулась вдоль стола, наполняя бокалы. Рука не дрожала. Она научилась не дрожать. — …и как поживает ваш отец, лорд Паркинсон? — ворковала Нарцисса. — Увы, здоровье подводит, — ответила леди Паркинсон с притворной печалью. — Но род Паркинсонов не сдаётся. Гермиона наполнила её бокал и скользнула дальше. — …я слышал, Гриндевальд снова активизировался в Европе, — проговорил старейшина с длинным носом. — Гриндевальд — пешка, — отмахнулся Люциус. — Настоящая сила скоро проснётся здесь. В Британии. Гермиона замерла на секунду. Настоящая сила? О ком он? — …не хотите ли ещё вина, лорд Нотт? — спросила она, наклоняя графин. Нотт даже не взглянул на неё, лишь кивнул. Наливая, она боковым зрением заметила, что в дверях зала появился ещё один гость. Запоздавший. Молодой человек в скромной, но опрятной чёрной мантии. Тёмные волосы, резкие черты лица, глаза, которые, казалось, впитывают свет, а не отражают его. Том Реддл, — всплыло в памяти имя из перешёптываний прислуги. — Внук того самого Гонта. Полукровка, но с древней кровью. Он вошёл тихо, почти незаметно, но все взгляды почему-то обратились к нему. Люциус прищурился. Нарцисса скривила губы в подобии улыбки. А Драко… Драко просиял. — Том! — воскликнул юный Малфой, поднимаясь с места и направляясь к вошедшему. — Наконец-то! А я уж думал, ты не придёшь. — Прошу прощения за опоздание, — голос Реддла был мягким, вкрадчивым, с ноткой сожаления, которая звучала почти искренне. — Мой дед… задержал меня. Он слаб здоровьем в последнее время. — Старина Гонт, — Люциус кивнул так, словно речь шла о неудобной, но неизбежной детали интерьера. — Передавайте ему наши соболезнования. И садитесь, прошу. Том занял место напротив Драко. Гермиона, обходя стол с графином, оказалась рядом. Она опустила горлышко над его бокалом, и в этот момент он поднял на неё взгляд. Чёрные глаза. Глубокие. Пустые. И в то же время такие внимательные, что ей показалось — он видит её насквозь. Видит всё: и её непослушные волосы под чепцом, и шрамы на пальцах, и усталую душу. — Благодарю, — сказал он и улыбнулся. Улыбка была идеальной. Но Гермиона почему-то вздрогнула. Она отошла обратно к стене и замерла, чувствуя, как внутри разливается странная тревога. Что-то в нём не так, — подумала она. — Что-то очень не так. После ужина гости переместились в малую гостиную — комнату с низким потолком, обитым тёмно-зелёным бархатом, и камином, в котором ревело пламя, отбрасывая на лица танцующие тени. Здесь пахло дорогим виски, старым деревом и фальшивыми улыбками. Драко не отходил от Тома Реддла ни на шаг. — …и тогда я сказал Креббу: «Если ты ещё раз уронишь мою палочку в озеро, я заставлю тебя чистить совятню зубами!» — Драко звонко рассмеялся собственной шутке и толкнул Реддла в плечо, как закадычного друга. — Ты представляешь его лицо? Оно было зелёным! Зелёным, Том! Том Реддл стоял у камина, сложив руки за спиной, и смотрел в огонь. Он не улыбнулся. Не кивнул. Даже не повернул головы. Стеклянные глаза отражали пляшущие языки пламени — холодные, пустые, словно он был здесь, но одновременно где-то далеко. В том месте, куда Драко Малфой не мог попасть даже с золотым ключом. — Том? — Драко нахмурился, его энтузиазм начал давать трещину. — Ты меня слышишь? Реддл медленно, очень медленно перевёл на него взгляд. Это движение было похоже на то, как поворачивается хищник — без спешки, но с обещанием. — Слышу, — сказал он ровно. — Кребб. Озеро. Совятня. Весьма… поучительно. Драко замер, не понимая, смеются над ним или нет. Его лицо стало пунцовым — то ли от вина, то ли от унижения. — Я просто хотел… — начал он. — Знаю, — перебил Том и снова уставился в огонь. — Поверь, я ценю твоё… общество. Но сейчас, если ты не против, я предпочёл бы тишину. Малфой-младший открыл рот, закрыл, снова открыл — как рыба, выброшенная на берег. Несколько секунд он мялся на месте, но Том уже не смотрел на него, и это было хуже любого оскорбления. — Конечно, — выдавил Драко, стараясь сохранить достоинство. — Тишина. Я понимаю. Устал с дороги, да? Реддл ничего не ответил. Драко отступил на шаг, другой, развернулся и почти бегом направился к бару, где Люциус наливал себе огневиски. На его лице читалась смесь обиды и растерянности — как у ребёнка, которому впервые сказали «нет». Гермиона, которая вытирала пыль с дальнего столика — оттуда можно было наблюдать, оставаясь незамеченной, — видела всё. Видела, как Драко рассыпался перед Реддлом, как павлин, распустивший хвост перед статуей. И как Реддл не удостоил его даже фальшивым интересом. Он не просто холоден, — подумала она, натирая серебряную рамку с портретом какого-то древнего Малфоя. — Он его даже не замечает. Для него Драко — мебель. Красивая, дорогая, но мебель. И почему-то эта мысль принесла ей удовлетворение. Она уже собиралась отнести тряпку в подсобку, как в дверях гостиной появилась фигура, заставившая её замереть. Девушка. Молодая, лет семнадцати-восемнадцати, высокая, с длинными чёрными волосами, падающими на плечи тяжёлой волной. Платье из тёмно-синего бархата облегало её фигуру, как вторая кожа. Лицо — красивое, с высокими скулами и полными губами — сейчас было искажено гневом. Исабела. Гермиона не знала её фамилии — только то, что она из какой-то древней испанской семьи, что её отец торгует артефактами и что она уже дважды ужинала в поместье, всегда оказываясь рядом с Томом Реддлом. Исабела стремительно пересекла комнату, её каблуки цокали по паркету, как копытца разъярённой козы. Она подлетела к Тому и встала перед ним, загораживая огонь. — Том, — голос её был тихим, но в нём звенел металл. — Нам нужно поговорить. Реддл не сдвинулся с места. Даже бровью не повёл. — Мы говорим, — сказал он. — Не здесь, — она схватила его за рукав и потянула к выходу на террасу. — Идём. На мгновение Гермионе показалось, что Том стряхнёт её руку, как назойливое насекомое. Но он позволил увести себя — медленно, величественно, словно делал одолжение. Дверь на террасу закрылась за ними, отрезая гул голосов. Гермиона, забыв про тряпку, скользнула к окну с тяжёлыми портьерами. Она встала так, чтобы её не было видно изнутри, но оттуда, с террасы, она сама видела всё через щель между бархатом и стеной. Каменные перила, сад, утопающий во тьме, холодный воздух, в котором танцевали снежинки. Исабела стояла, скрестив руки на груди, её дыхание вырывалось белыми облачками. — Как долго ты собираешься меня игнорировать? — спросила она, и её голос дрожал — не от холода. — Месяц, Том. Целый месяц ты не писал. Не приходил. Даже сову не прислал. — Я был занят, — ответил Реддл ровно, прислонившись плечом к колонне. Его поза была расслабленной, почти скучающей, но глаза — эти чёрные, бездонные глаза — не отпускали девушку ни на секунду. — Учёба. Дела. — Дела? — Исабела рассмеялась, и смех её прозвучал горько. — Или другие девушки? Я не слепая, Том. Я видела тебя с этой… с Принц. Старшекурсница, худая, бледная. Ты думал, никто не заметит? — Эйлин — друг, — голос Тома не изменился. Ни нотки вины, ни нотки смущения. Лёд. Чистый лёд. — Она помогает мне с исследованиями. — Исследованиями? — Исабела шагнула к нему, и в её глазах блеснули слёзы. — Она помогает тебе трахаться, ты это хочешь сказать? Я знаю, Том. Я знаю, какая она. И я знаю, какой ты. Наступила тишина. Снежинки падали на волосы Исабелы, таяли на её щеках, смешиваясь со слезами. Том посмотрел на неё — долго, пристально, с тем самым выражением, которое Гермиона уже видела сегодня. Изучающим. Холодным. — И какая же я? — спросил он наконец, и его голос стал мягче — так мягко шипит змея перед броском. — Ты… ты используешь людей, — выдохнула Исабела. — Ты приближаешь их к себе, а потом выбрасываешь, когда они становятся не нужны. Я думала, я… я думала, я особенная. Для тебя. — Ты особенная, — сказал Том, и слова его прозвучали почти искренне. — Поверь, Исабела, есть очень немногие, кто удостаивается моего внимания. Она замерла, её лицо дрогнуло — надежда и боль боролись в ней за главенство. — Тогда почему ты так холоден со мной? Почему ты не отвечаешь на мои письма? Почему ты не… — Потому что ты требуешь слишком многого, — перебил он. Голос его вдруг стал твёрдым, как камень. — Я даю тебе ровно столько, сколько считаю нужным. Не больше. Не меньше. Если тебя это не устраивает, дверь открыта. Исабела отшатнулась, будто он ударил её. Слёзы покатились по щекам — настоящие, крупные, беззащитные. — Ты… ты чудовище, — прошептала она. — Возможно, — согласился Том и улыбнулся. Та же идеальная улыбка, что и за ужином. Безжалостная в своей красоте. — Но ты же это и любишь. Не так ли? Исабела закрыла лицо руками. Несколько секунд она стояла так, дрожа всем телом. А потом развернулась и побежала — прочь с террасы, через сад, к парадному входу, где, наверное, её ждала карета. Том остался стоять у колонны. Он смотрел ей вслед, и на его лице не было ровно ничего. Ни торжества. Ни сожаления. Ничего. — Женщины, — сказал он тихо, словно самому себе. — Вечно хотят того, что им не принадлежит. Он провёл рукой по волосам, откидывая упавшую прядь, и направился назад в гостиную. Гермиона отпрянула от окна, едва не уронив тяжёлую портьеру. Сердце колотилось где-то в горле. Она видела его разговор. Слышала каждое слово. И теперь, когда он вернётся в зал, она должна будет смотреть ему в лицо и делать вид, что ничего не произошло. Чудовище, — повторила она мысленно слова Исабелы. — Да. Наверное. Но какое мне до этого дело? Я всего лишь служанка. Она задержалась у окна дольше, чем следовало, пытаясь унять дрожь в руках. Холод пробирался сквозь щель между портьерами, но Гермиона почти не замечала — внутри всё пылало от только что увиденного. Слова Реддла всё ещё звенели в ушах, острые и неумолимые. «Если тебя это не устраивает, дверь открыта». Для неё самой дверей не было. Только каменные стены, тяжёлая работа и опасность, притаившаяся за каждым углом. Она вздохнула, поправила чепец и уже собралась вернуться к своим обязанностям, когда знакомая поступь заставила её внутренности сжаться в тугой узел. Тяжёлые шаги, чуть пружинистые. Уверенные. Драко. Гермиона быстро отошла от окна и притворилась, что поправляет салфетки на маленьком столике у стены. Бесполезно. Он уже увидел её — или, скорее, почуял, как хищник чует добычу. — А вот и моя любимая серенькая мышка, — промурлыкал Драко, подходя ближе. Она не подняла головы, продолжая перекладывать салфетки с места на место. Пальцы слегка дрожали, но голос, когда она ответила, прозвучал ровно: — Вы что-то хотели, хозяин? — Хозяин? — он усмехнулся, остановившись в шаге от неё. — Мы же договаривались — Драко. Когда никто не слышит. — Здесь не одни мы, — тихо ответила она, косясь на другой конец гостиной, где Люциус о чём-то говорил с Ноттом, а Нарцисса поправляла причёску перед зеркалом. — Они слишком заняты, чтобы заметить нас, — он наклонился ближе, и Гермиона почувствовала знакомый запах дорогого одеколона и выдержанного виски. — Да и какое им дело до того, как я развлекаюсь? Она замерла, всё ещё не поднимая глаз. Внутри всё кричало: уйди, уйди, уйди. Но ноги приросли к полу. — Скучаешь, милая? — прошептал Драко ей прямо в ухо, и его дыхание обожгло кожу. Гермиона сглотнула. Ответ «нет» мог стоить ей слишком дорого. Ответ «да» — ещё дороже. Она выбрала молчание. Драко воспринял это как приглашение. Его рука легла ей на поясницу — поверх грубого фартука, но пальцы тут же скользнули ниже, нащупывая ткань платья. — Я заметил, как ты смотрела на того парня, — сказал он вкрадчиво, и в голосе его прозвучало нечто, похожее на ревность. — На Реддла. Думаешь, я не видел? Гермиона вздрогнула. Она надеялась, что осталась незамеченной. — Я смотрела на всех гостей, — ответила она тихо. — Чтобы знать, кому подливать вино. — Врёшь, — Драко резко развернул её за плечо, заставляя смотреть на себя. Его серые глаза сузились, в них плясали отсветы камина — или это был гнев? — Ты смотрела только на него. Я видел. — Вы ошибаетесь, хозяин, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хозяин? — переспросил он с угрозой. — Я же сказал — Драко. — Драко, — прошептала она, чувствуя, как это имя обжигает язык. Он удовлетворённо кивнул, и его рука скользнула выше, сжимая её талию. Пальцы впивались в ткань — и сквозь ткань Гермиона чувствовала их жар. — Он тебе понравился, да? — продолжил Драко, приблизив своё лицо так, что их носы почти коснулись. — Красивый, умный, весь такой загадочный… Не обманывай меня, Грейнджер. Я видел твоё лицо, когда ты на него смотрела. Гермиона молчала. Она не могла отрицать — действительно смотрела. Но не так, как думал Драко. Не с восхищением. С ужасом. С любопытством. С тем странным холодком вдоль позвоночника, который появляется, когда стоишь на краю пропасти и заглядываешь вниз. — Забавно, — усмехнулся Драко, проводя большим пальцем по её ключице поверх ворота платья. — Ты вся дрожишь. От страха? Или от того, что я тебя поймал? — От холода, — соврала она. — Врёшь снова, — он наклонился ниже, и его губы почти коснулись её уха. — Но мне нравится. Твоё враньё. Твои дрожащие руки. Твой запах… мыла и страха. Знаешь, что я сделаю с тобой сегодня ночью, если ты не придёшь? Гермиона сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Я очень занят, — продолжил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Гости, разговоры, всё такое. Но потом… потом я вспомню о тебе. И если тебя не будет в моей спальне, я найду тебя. Где угодно. В прачечной, на кухне, в твоей вонючей каморке. И тогда ты пожалеешь, что заставила меня ждать. Он отпустил её так же внезапно, как и схватил. Сделал шаг назад, поправил мантию и улыбнулся — той самой сладкой, приторной улыбкой, которую Гермиона ненавидела больше всего на свете. — Подумай над моими словами, милая, — сказал он и развернулся, направляясь обратно к гостям. Гермиона осталась стоять у стены. Салфетки, которые она «поправляла», выпали из рук и упали на пол. Она смотрела на них, не видя, и дышала — глубоко, прерывисто, как после долгого бега. Ночь, — стучало в висках. — Сегодня ночью он будет ждать. Она наклонилась, подобрала салфетки. Руки тряслись. Она сложила их стопкой, аккуратно, ровно — так, как её учила мама. Мама, которой больше нет. Я не пойду, — снова сказала она себе. — Пусть убьёт. Но не пойду. Но эта мысль уже не звучала так уверенно, как час назад. Потому что теперь она знала: Драко не шутит. Он придёт за ней. Или сегодня, или завтра, или через неделю. Но он придёт. И никто её не защитит. Никто. Даже Том Реддл с его пустыми глазами и идеальной улыбкой. Особенно он, — подумала Гермиона, бросив последний взгляд на гостиную, где Реддл снова стоял у камина — один, даже в толпе. — Такие, как он, не спасают. Они только наблюдают. И выбирают. Она подняла поднос с пустыми бокалами и понесла его на кухню, оставляя за спиной смех, ложь и лесть, которые звенели в гостиной, как фальшивые монеты.

***

Гости разъезжались после полуночи. Гермиона слышала, как хлопали входные двери, как дребезжали стёкла в старых рамах от аппарационных хлопков, как Люциус Малфой желал последним гостям спокойной ночи голосом, в котором усталость боролась с вежливостью и проигрывала. Она стояла в пустой столовой одна. Бокалы, тарелки, подсвечники, графины — всё это громоздилось на подносах, ожидая, когда их унесут на кухню. Свечи догорели почти до конца, оплывший воск застыл неровными каплями на серебряных подсвечниках. В воздухе ещё висели запахи дорогих духов, вина и табака — смесь, от которой у неё слегка кружилась голова. Гермиона стянула с головы чепец — формально это было запрещено в парадных комнатах, но здесь никого не было, и она позволила себе эту маленькую слабость. Волосы рассыпались по плечам непослушными кудрями, и она устало провела рукой по лицу, снимая остатки напряжения. Осталось только убрать со стола, помыть посуду, отнести бельё в прачечную, и можно будет рухнуть на свою жёсткую кровать, — подумала она без всякой радости. — Если, конечно, Драко не явится. Мысль о юном Малфое заставила её внутренности сжаться. Она быстро взвалила на плечо стопку тяжёлых тарелок — фарфор жалобно звякнул — и направилась к двери в коридор, ведущий на кухню. — Мисс. Голос раздался из тени у камина. Гермиона вздрогнула и едва не выронила тарелки. Она резко обернулась, сердце колотилось где-то в горле. Том Реддл стоял у самого окна, прислонившись плечом к косяку. Его не было видно со стороны стола — массивная портьера скрывала его фигуру от посторонних глаз. Он смотрел на неё в упор, и в полумраке угасших свечей его лицо казалось вырезанным из мрамора — бледным, гладким, неестественно совершенным. — Простите, — выдохнула Гермиона, опуская тарелки обратно на стол. Руки дрожали. — Я думала… я думала, все уже ушли. — Все ушли, — сказал Том, не двигаясь с места. — Я задержался. Хозяева любезно предложили мне переночевать в гостевой комнате. Дороги тёмные, а погода… не располагает к путешествиям. Он говорил ровно, безэмоционально, но Гермиона кожей чувствовала, как его взгляд скользит по ней — от растрёпанных волос до грубых башмаков на босу ногу. — Понимаю, — ответила она, опуская глаза. — Мне нужно отнести это на кухню. Если я вам не нужна… — Нужна, — перебил он. — Мне бы хотелось выпить кофе перед сном. Горячего. Чёрного. Без сахара. Гермиона подняла на него взгляд, удивлённая самой просьбой. Обычно прислуге не поручали готовить напитки для гостей в такое время — это делали эльфы. Но Реддл смотрел на неё так, будто его просьба была совершенно естественной. — Я… сейчас принесу, — сказала она, пятясь к двери. — Прошу подождать здесь. — Я подожду, — кивнул он и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Гермиона выскочила в коридор, прижимая к груди поднос, и чуть не бегом бросилась на кухню. Там она быстро нашла медную турку, смолола зёрна вручную — эльфы давно спали, и будить их не хотелось, — и поставила кофе греться на плиту. Пока напиток закипал, она привела себя в порядок: заколола непослушные пряди обратно под чепец, ополоснула лицо ледяной водой из кувшина, поправила фартук. Зачем я это делаю? — спросила она себя, глядя в мутное отражение в медной кастрюле. — Он всего лишь гость. Просто один из них. Но в глубине души она знала почему. Том Реддл смотрел на неё иначе. Не так, как Драко — как на вещь, которую можно трогать без спроса. И не так, как Нарцисса — как на грязь под ногами. Он смотрел… изучающе. Словно пытался прочитать книгу на незнакомом языке. Кофе закипел, и Гермиона разлила его в тонкую фарфоровую чашку — из тех, что предназначены для самых дорогих гостей. Поставила чашку на блюдце, положила рядом маленькую серебряную ложечку, водрузила всё это на поднос и, глубоко вздохнув, понеслась обратно в столовую. Том стоял у того же окна. Казалось, он не сдвинулся ни на миллиметр за всё время её отсутствия. — Ваш кофе, — сказала Гермиона, опуская поднос на стол и жестом приглашая его к чашке. Реддл подошёл — бесшумно, как тень. Он взял чашку, отпил маленький глоток, прикрыв глаза. На какой-то миг его лицо потеряло свою идеальную маску, и на ней проступило нечто человеческое — удовлетворение, может быть, даже удовольствие. — Отлично сварен, — сказал он, открывая глаза. — Вы умеете это делать. — Мама научила, — ответила Гермиона и тут же пожалела об этом. Не стоило говорить о маме. Не здесь. Не с ним. Но Том не стал задавать вопросов. Он сделал ещё глоток и поставил чашку на блюдце — бесшумно, аккуратно. — Как вас зовут? — спросил он. Гермиона замялась. Слугам не полагалось называть свои имена гостям. Им полагалось быть безликими тенями. Но что-то в его тоне — спокойное, властное — заставило её ответить. — Гермиона, — сказала она. — Меня зовут Гермиона. — Гермиона, — повторил он, и в его устах её имя прозвучало иначе. Тягуче, почти ласково. — Красивое имя. Греческое, если не ошибаюсь. Означает «вестница». Она удивлённо подняла брови. Никто из чистокровных никогда не интересовался значением её имени. — Вы правы, — кивнула она. Том замолчал. Его взгляд снова скользнул по ней — медленно, внимательно, останавливаясь на лице, на шее, на руках, сложенных на фартуке. Гермиона чувствовала себя так, будто её раздели догола, хотя платье сидело на ней мешком. — У вас очень аристократичные черты лица, мисс, — произнёс он наконец. Голос его был ровным, почти безразличным, но слова падали в тишину, как камни в воду. — Высокий лоб, правильный разрез глаз, тонкая линия скул. В иных обстоятельствах вас можно было бы принять за чистокровную. Гермиона растерялась. Она не знала, как реагировать на такое заявление. Это был комплимент? Насмешка? Провокация? — Спасибо, — выдавила она, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Наверное. Реддл улыбнулся — той самой идеальной улыбкой, которая могла означать что угодно. — Не за что, — сказал он и снова взял чашку. — Просто наблюдательность. Я всегда обращаю внимание на детали. И вы, Гермиона, определённо отличаетесь от других слуг. Она не знала, что ответить. В горле пересохло. Она открыла рот, чтобы сказать что-то нейтральное, вежливое, подобающее, но слова застряли в горле.Ни Вместо этого она сделала шаг назад — к двери, к безопасности, к выходу. — Если вам больше ничего не нужно… — Ничего, — перебил он, не глядя. — Можете идти. Гермиона развернулась и почти выбежала из столовой, забыв поднос с чашкой и блюдцем. Она мчалась по коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а щёки горят огнём. Что это было? — спрашивала она себя. — Почему он заговорил со мной? Почему смотрел так? Ответов не было. Только странное, пугающее чувство, что она вдруг стала видимой. Для того, кто должен был смотреть сквозь неё, как сквозь стекло. *«Вы отличаетесь от других слуг». * Что это значило? И зачем ему вообще обращать на это внимание? Она почти добежала до лестницы, ведущей на кухню, когда из бокового коридора выступила фигура. — Интересный разговор, — раздался знакомый, ледяной голос. Гермиона замерла. Драко Малфой стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его глаза — серые, холодные — впивались в неё с выражением, которое она не могла прочитать. Злость? Ревность? Скука? — Хозяин, — выдавила она, опуская глаза. — Я думала, вы в гостевой комнате. — А я думал, что ты на кухне, моешь посуду, — ответил Драко, и в его голосе прозвучала сталь. — Вместо этого ты флиртуешь с гостями в пустой столовой. — Я не флиртовала, — тихо возразила Гермиона. — Господин Реддл попросил кофе. Я его принесла. — Кофе, — повторил Драко с усмешкой. — Конечно. И ещё комплименты про «аристократичные черты». Я всё слышал. Она подняла голову, встречаясь с ним взглядом. Внутри неё поднималось что-то тёмное, тяжёлое — гнев, которого она не могла себе позволить. — Вы подслушивали? — спросила она, и в голосе прозвучала едва сдерживаемая ярость. Драко отлепился от стены и сделал шаг к ней. Другой. Его лицо оказалось в сантиметре от её. — Я слежу за своей собственностью, — прошипел он. — А ты — моя собственность, Грейнджер. Не забывай. Он схватил её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Реддл тебе не нужен, — сказал он тихо, почти ласково. — Реддл — это… это сложно. А я простой. Я хочу тебя — и получу. Рано или поздно. И лучше бы тебе прийти сегодня ночью самой, потому что если мне придётся тебя ловить… будет больно. Он отпустил её, развернулся и ушёл — быстрыми, размашистыми шагами, оставляя за собой шлейф дорогого одеколона и недосказанных угроз. Гермиона стояла в коридоре одна. Её подбородок горел там, где его пальцы сжимали кожу. Она провела рукой по лицу — убедиться, что всё ещё здесь, что не рассыпалась на куски. Он следил, — думала она. — Он всё видел. Всё слышал. Ей стало страшно — не за себя. За Тома? Нет. Реддл сам за себя постоит. Но за ту хрупкую, странную связь, которая только начала устанавливаться между ними — связь, о которой она сама не знала, хочет ли её. Драко не простит, если кто-то другой посмотрит на меня как на человека, — поняла она. — Потому что сам он видит во мне только вещь. Гермиона сжала кулаки, глубоко вздохнула и пошла на кухню — мыть посуду, стирать бельё, делать всё, что от неё требовалось.

***

Гермиона не пошла в спальню Драко. Она вернулась в свою каморку за полночь, рухнула на жёсткий матрас, даже не раздеваясь, и провалилась в тяжёлый сон без сновидений. А когда открыла глаза, за тонкой стеной уже возились эльфы — начинался новый день, новый круг унижений и работы. Она встала. Умылась ледяной водой из кувшина. Затянула тугой пучок на затылке. Надела чистое платье — серое, грубое, с чужого плеча. Повязала фартук. Всё как всегда. Кроме одного: в груди колотился странный, безымянный страх. Словно что-то должно было случиться. Словно мир затаил дыхание перед ударом. Гермиона вышла из каморки и направилась в восточное крыло — там, где находились личные покои хозяев. Сегодня утром она должна была сменить цветы в вазах. Нарцисса любила живые цветы — свежие, из оранжереи, без единого увядшего листочка. Если Гермиона не сделает это до того, как хозяйка проснётся, последует наказание. Она шла по длинной галерее, залитой серым утренним светом. Портреты предков Малфоев провожали её осуждающими взглядами. Где-то внизу лязгнула посудой Агата — начинала готовить завтрак. Восточное крыло встретило её тишиной. Слишком большой тишиной. Гермиона на цыпочках прошла мимо спальни Люциуса и Нарциссы — массивные дубовые двери с серебряными ручками в виде змей. Дальше была гостиная хозяев, а за ней — малая столовая, где сегодня должны были завтракать гости. В том числе Том Реддл. Мысль о нём кольнула где-то под рёбрами. Гермиона отогнала её — сейчас не время. Она вошла в гостиную. Высокие окна, тяжёлые портьеры цвета индиго, камин, в котором ещё тлели угли. И вазы — три большие, напольные, из китайского фарфора с синими драконами. В них стояли свежие белые лилии, но некоторые лепестки уже начали буреть. Гермиона подошла к первой вазе, вытащила увядшие цветы, сложила их в корзину, которую принесла с собой. Затем взяла охапку свежих лилий из ведра с водой — их принесли эльфы ещё затемно. Она работала быстро, почти механически: старые цветы — в корзину, новые — в вазу, поправить стебли, отойти на шаг, проверить, красиво ли. Вторая ваза. Третья. Когда она закончила и уже собиралась уходить, что-то заставило её замереть. Взгляд упал на маленький столик у двери в спальню хозяев. На нём стояла миниатюрная ваза — хрупкая, из тончайшего фарфора, расписанная золотыми павлинами. Внутри — один единственный цветок, алая роза. Лепестки её уже облетели, оставив голый, колючий стебель. Гермиона подошла к столику, протянула руку, чтобы заменить розу свежей, как вдруг пальцы предательски дрогнули. Ваза качнулась. Она попыталась её поймать, но было поздно. Фарфор скользнул по гладкой поверхности столика и рухнул на пол. Звук разбитого стекла и керамики разорвал утреннюю тишину, как крик. Гермиона замерла, глядя на разлетевшиеся осколки. Роза, лишённая вазы, лежала на полу — жалкая, голая, никому не нужная. Она не успела даже вздохнуть. Дверь спальни распахнулась. На пороге стояла Нарцисса Малфой в шёлковом халате цвета слоновой кости. Её светлые волосы были распущены, лицо — без макияжа, но от этого не менее пугающее. За её плечом маячил Люциус — в брюках и рубашке, но без мантии, с ещё не застегнутыми манжетами. Глаза Нарциссы упали на осколки. На розу. На замершую Гермиону с корзиной увядших цветов в руках. — Что это? — спросила она ледяным голосом. — Я… я случайно, — прошептала Гермиона. — Я хотела заменить цветок, и ваза… — Ваза! — закричала Нарцисса так, что портреты на стенах вздрогнули. — Ты разбила мою любимую вазу! Фарфор XVIII века! Подарок моей бабушки! Гермиона опустилась на колени, пытаясь собрать осколки дрожащими руками. Фарфор резал пальцы, но она не замечала боли. — Простите, хозяйка, я… — Молчать! — рявкнул Люциус, выступая вперёд. Его лицо, обычно бледное и надменное, сейчас побагровело от гнева. Он схватил Гермиону за шиворот и рывком поставил на ноги. — Ты хоть понимаешь, что натворила, грязнокровка?! — Ах ты поганая тварь! — выплюнула Нарцисса, и в её голосе не было ничего, кроме ненависти. Прежде чем Гермиона успела ответить или защититься, рука Люциуса взметнулась в воздух и обрушилась на её лицо. Удар. Громкий, влажный, смачный. Голова Гермионы мотнулась в сторону, во рту появился привкус крови. Она едва устояла на ногах, в ушах зазвенело. Пощёчина была такой силы, что на секунду потемнело в глазах. — Мерзавка, — прошипел Люциус, занося руку для второго удара, но Нарцисса остановила его, положив ладонь на плечо. — Не надо, — сказала она тихо, но в её тишине было больше угрозы, чем в крике. — Пусть эльфы займутся ею. Как положено. Люциус опустил руку, тяжело дыша. Его глаза — ледяные, серые — впивались в Гермиону, словно он хотел убить её взглядом. — Эльфы! — крикнул он, не оборачиваясь. — Немедленно сюда! В воздухе раздались два тихих хлопка. Добби и другой эльф, которого Гермиона не знала — с вытянутым лицом и злыми глазами — появились в гостиной. — Да, хозяин, — пропищали они хором. — Эльфа вставайте, — приказал Люциус, указывая на Гермиону дрожащим пальцем. — Выпореть эту девку немедленно. Добби взглянул на Гермиону своими огромными глазами. В них читалась боль — настоящая, живая боль. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но другой эльф грубо дёрнул его за ухо. — Молчать! — прошипел злой эльф. — Хозяин сказал — будем делать. — На улицу её, — добавила Нарцисса, запахивая халат. — Чтобы все видели. Чтобы другие служанки знали, что бывает с теми, кто портит имущество Малфоев. Люциус кивнул, довольный решением жены. — На улицу, — повторил он. — Сейчас же. Эльфы схватили Гермиону за руки. Она не сопротивлялась. Не могла. Тело онемело, мысли путались, язык не слушался. Только одна мысль билась в голове, острая, как тот осколок, который впился в палец: *Они меня убьют. Сегодня они меня убьют. *

***

Серое небо нависало над поместьем тяжёлой, свинцовой массой. Ветер дул с севера, пробирая до костей. На лужайке перед главным входом, прямо под окнами спален, стояла деревянная конструкция — нечто среднее между скамьёй и дыбой. Эльфы появились вчера, уже после ужина, и Гермиона видела, как они устанавливали её, но тогда не придала значения. Теперь она знала, для чего это было. Её притащили на лужайку босиком. Трава была мокрой от росы, холод обжигал ступни, но Гермиона почти не чувствовала — шок сковал тело, превратив его в кусок дерева. — Ставьте её, — приказал эльф со злыми глазами. Его звали Кикер. Гермиона запомнила это имя, потому что другие эльфы боялись его. Добби, всхлипывая, помог привязать её к доске. Гермиона не сопротивлялась — бесполезно. Её развернули лицом к дереву, прижали грудью к холодной, шершавой поверхности. Грубые верёвки впились в запястья и лодыжки. А потом Кикер рванул ткань. Её платье разорвалось сзади — от шеи до пояса. Холодный воздух коснулся голой спины, и Гермиона вздрогнула, но не издала ни звука. Она не будет кричать. Не даст им этого удовольствия. Кикер поднял плеть — длинную, чёрную, с несколькими хвостами. Гермиона видела такие раньше — ими наказывали эльфов, которые плохо работали. Первый удар обрушился на её спину, как огненная молния. Она закусила губу до крови, но не закричала. Только тело выгнулось дугой, не в силах сдержать рефлекса. Второй. Третий. Четвёртый. Каждый удар оставлял на коже пылающий след. Кровь потекла по спине тонкими струйками, смешиваясь с холодным потом. Гермиона закрыла глаза и начала считать — не удары, а секунды. Один. Два. Три. Скоро это кончится. Должно кончиться. Она молилась, чтобы не потерять сознание. Не перед ними. Не сейчас. Эльфы били методично, безжалостно. Кикер делал это с удовольствием — Гермиона слышала его тяжёлое дыхание за спиной. Добби всхлипывал где-то в стороне, но не вмешивался. Не мог. Тем временем на втором этаже, за высокими окнами спальни, собрались зрители. Люциус и Нарцисса стояли у окна, сцепив руки за спинами. Люциус — в идеально отутюженной рубашке, Нарцисса — в халате, но уже при полном параде. Их лица были холодны, как каменные маски. Ни тени жалости, ни тени сомнения. — Достаточно, ты думаешь? — спросила Нарцисса, наблюдая, как плеть снова опускается на окровавленную спину. — Нет, — отрезал Люциус. — Пусть эльфы закончат. Иначе она не поймёт. Нарцисса кивнула и отвернулась к зеркалу, поправляя волосы. Для неё представление уже закончилось. Драко стоял у другого окна — своего, в личной спальне. Он смотрел на лужайку, и его лицо искажали противоречивые чувства. Губы были сжаты в тонкую линию, на лбу залегла глубокая складка. В серых глазах металось что-то тёмное — злость, конечно. Но ещё и обида. Горькая, детская обида человека, у которого отняли игрушку. Она не пришла, — думал Драко, глядя, как плеть рвёт кожу Гермионы. — Не пришла ко мне, а потом разбила мамину вазу. Специально? Чтобы её наказали? Или просто ей всё равно? Он не знал, что хуже. То, что она не подчинилась. Или то, что теперь она лежит там, на холоде, истекая кровью — а он ничего не может сделать. Даже если бы захотел. А он хотел? Драко не был уверен. Том Реддл стоял в гостевой спальне — той, что в западном крыле, с видом на задний двор. Но он видел всё. Окно выходило в сад, но лужайка просматривалась отлично — стоило лишь чуть повернуть голову. Он стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и смотрел. На его лице не было ровно ничего. Ни жалости. Ни гнева. Ни отвращения. Ни даже любопытства — того живого, искреннего любопытства, которое он проявил вчера за ужином. Том Реддл смотрел на экзекуцию так, как смотрел бы на дождь за окном — нейтрально, отстранённо, фиксируя факт, но не пропуская его через себя. — Интересно, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. Слово повисло в пустой комнате. Что именно было интересным? Поведение Малфоев? Выносливость девочки? Или то, как она не кричала, хотя плеть рвала её спину в клочья? Том не уточнил. Он просто стоял и смотрел, пока наказание не закончилось. А когда эльфы отвязали бесчувственное тело Гермионы от доски и потащили его куда-то, во внутренний двор, Реддл отвернулся, подошёл к столику, на котором остывал его утренний кофе, и сделал глоток. — Холодный, — констатировал он с лёгким неудовольствием. Когда Гермиона очнулась, она лежала на своём матрасе в каморке. Спина горела огнём, каждое движение отдавалось болью во всём теле. Кто-то обработал её раны — пахло мазью с арникой и ещё чем-то сладковатым, травяным. Наверное, Добби. Он единственный в этом доме способен на сострадание. Она лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, и смотрела на стену перед собой. Серая, шершавая, с трещиной от пола до потолка. Где-то за стеной гремели кастрюлями — начинался новый день. Для всех, кроме неё. Гермиона осторожно коснулась своей спины, нащупала повязку. Пальцы наткнулись на что-то мокрое и липкое — кровь ещё не остановилась до конца. Она не плакала. Слёзы кончились ещё в тот день, когда зелёный свет погасил жизнь её родителей. Она просто лежала и дышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я жива, — сказала она себе. — Я всё ещё жива. И в этом, наверное, было её единственное достижение.

***

Гермиона не знала, сколько времени прошло. В каморке не было окон, только тусклый свет единственной свечи, которую она не помнила, чтобы зажигала. Наверное, Добби. Или Агата. Кто-то, кто ещё не совсем потерял человеческий облик в этом доме, полном хищников. Спина горела. Она лежала на животе, подложив руки под голову, и смотрела на стену. Сегодня у неё не было сил даже на то, чтобы ненавидеть. Была только боль — глухая, пульсирующая, которая отдавалась в висках при каждом ударе сердца. Повязки промокли насквозь. Гермиона не решалась их менять — каждое движение причиняло агонию. Она просто лежала и ждала. Чего? Смерти? Забвения? Нового наказания? Она не знала. Дверь скрипнула. Гермиона вздрогнула — и зашипела от боли, потому что мышцы спины рефлекторно сократились. На пороге стояла Нарцисса Малфой. Без халата, без распущенных волос. Сегодня она была при полном параде: тёмно-синее платье с высоким воротом, волосы уложены в сложную причёску, на лице — лёгкий макияж, который делал её похожей на фарфоровую куклу. Красивую. Безжизненную. В руках она держала маленький флакон из тёмного стекла с серебряной пробкой. Гермиона попыталась встать — по этикету слуги должны были приветствовать хозяев стоя. Но тело не слушалось. Она лишь беспомощно замерла, прижавшись щекой к подушке, и смотрела на вошедшую снизу вверх. — Не вставай, — сказала Нарцисса ровным голосом. — Твой вид и так достаточно жалок. Она вошла в каморку, и комната сразу стала тесной — будто вся роскошь Малфой-мэнора сжалась до размеров этой каморки, давя на плечи. Нарцисса огляделась с лёгким отвращением: серые стены, железная кровать, глиняный кувшин с водой. Её туфли на невысоком каблуке ступали по каменному полу бесшумно, как у кошки. — Это тебе, — она поставила флакон на шаткий столик у кровати. — Заживляющее зелье. Лучшее, что есть в моей кладовой. Один раз в день втирать в раны. Не оставляй на ночь — мазь въедается в кожу и оставляет пятна. Шрамы тебе ни к чему. Гермиона не верила своим ушам. Нарцисса Малфой — ледяная, надменная, та, кто час назад смотрел из окна, как эльфы исполосовали её спину плетью — принесла ей зелье? И говорила… почти заботливо? — Я… благодарю, хозяйка, — прошептала Гермиона, не поднимая головы. Голос сорвался, в горле стоял ком. Нарцисса наклонила голову, разглядывая её. В её светлых глазах не было сочувствия — скорее, расчёт. Холодный, спокойный расчёт женщины, которая всю жизнь управляла людьми и знала, какова цена каждого слова. — Впредь будь аккуратнее, Гермиона, — произнесла она, и её голос стал чуть мягче — настолько, насколько вообще мог смягчиться голос Нарциссы Малфой. — Ты очень ценна для нас. Она сделала паузу, и в этой паузе повисло что-то невысказанное, тяжёлое. — И для моего сына, — добавила она. — Ты его любимица. Слова упали в тишину, как капли расплавленного свинца. Гермиона замерла, не смея дышать. Любимица, — повторила она про себя, и это слово обожгло хуже любой плети. — Он что, просил за меня? Или они обсуждали меня за завтраком? Как вещь? Как игрушку? Нарцисса выпрямилась, поправила манжеты — жест, который Гермиона уже научилась распознавать как «разговор окончен». — Используй зелье, — сказала она на прощание. — Выздоравливай. Через три дня ты должна быть на ногах. В поместье не хватает рабочих рук. Она вышла, не оборачиваясь. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком — почти ласковым. Гермиона осталась одна. Она смотрела на флакон из тёмного стекла, который поблёскивал в свете свечи, и не знала, что чувствовать. Благодарность? Ненависть? Страх? «Ты очень ценна для нас». Ценна. Как ценна корова, которая даёт много молока. Как ценна лошадь, которая выигрывает скачки. Ценна не как человек. Как функция. Гермиона приподнялась на локтях, морщась от боли, и взяла флакон. Откупорила. Пахло лавандой, мёдом и чем-то ещё, горьковатым, лекарственным. Она вылила немного мази на пальцы и, закусив губу, начала втирать в спину — туда, где могла достать. Каждое прикосновение было пыткой. Но она терпела. Потому что знала: если не залечит раны, то следующее наказание может стать последним. Она не умрёт здесь. Не сегодня. Не от плетей и не от заражения. Она выживет. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся стать «любимицей» Драко Малфоя. Любимица, — снова подумала она, и губы искривились в горькой усмешке. — Будто у меня есть выбор. Гермиона откинулась на подушку, закрыла глаза и позволила зелью делать свою работу. Тёплая волна разлилась по спине, снимая боль, смягчая ожог от верёвок. Она почти заснула, когда в голове всплыло лицо Тома Реддла. Пустое. Бесстрастное. Смотрящее на неё сверху вниз с тем же выражением, с каким смотрел бы на муравья, которого вот-вот раздавят. Даже он не вмешался, — подумала она. — Даже не моргнул.