Кружево из шрамов

14 февраля 1945 года День святого Валентина в Хогвартсе начался с розового. Розовые ленты, свисающие с потолка Большого зала. Розовые скатерти на столах. Розовые сердечки, которые порхали над головами учеников, выпуская при каждом взмахе крыльев облачка конфетти. Даже еда была розовой — тыквенный сок казался особенно ярким, пирожные покрывала розовая глазурь, а сливочное пиво в высоких кружках пенилось чем-то неестественно-сладким, от чего тошнило ещё до первого глотка. Том Реддл сидел за столом Слизерина с видом человека, который случайно оказался на чужом празднике и теперь вежливо ждал, когда можно будет уйти. Перед ним стояла нетронутая тарелка с завтраком — он не ел по утрам, когда предстоял долгий день, — и чашка чёрного кофе, который он принёс с собой из лаборатории, потому что школьный был слишком сладким. Рядом щебетали старшекурсники. Эйвери кого-то пригласил, Мальсибер собирался идти в Хогсмид с компанией, даже Кребб и Гойл — эти два неразлучных молчаливых увальня — напялили на себя какие-то дурацкие бабочки и перемигивались с девушками с Пуффендуя. Том пил кофе и смотрел в окно. Там, за толстыми каменными стенами замка, кружился снег — не метель, а лёгкая, почти невесомая позёмка, которая обещала превратить Хогсмид в открытку. Идиллию, от которой его тошнило. Он не хотел никуда идти. У него были дела — крестраж требовал изучения, книга о тёмных ритуалах, которую он выменял у Флитвика на редкий пергамент, ждала своего часа, а в Выручай-комнате его ждал почти законченный проект. Но оставаться в замке в такой день означало привлекать внимание. Вопросы. Сочувственные взгляды профессоров, которым вдруг вздумается пожалеть «талантливого, но одинокого мальчика». Одинокого. Слово, которое он ненавидел больше всего на свете. Поэтому Том планировал пойти в Хогсмид. Формально. Показаться в «Трёх мётлах», выпить кружку сливочного пива, сделать вид, что ему весело, и через час вернуться обратно, сославшись на головную боль или несданное эссе. Работающая стратегия, проверенная годами. Он уже допивал кофе, когда заметил её. Эйлин Принц шла к нему между столами, и каждый её шаг был маленькой казнью. Она надела своё лучшее платье — тёмно-зелёное, под цвет факультета, с высоким воротником, который скрывал слишком худую шею. Волосы были уложены в сложную причёску, из которой, как всегда, выбились непослушные пряди. На щеках горел лихорадочный румянец — от волнения, от страха, от отчаяния, которое она так старательно прятала. Том заметил всё это за две секунды. И сразу же понял, зачем она идёт. Нет, — подумал он, и это «нет» было холодным, окончательным. — Только не сегодня. Не надо. — Том, — Эйлин остановилась рядом с ним, и её голос дрожал, хотя она пыталась сделать его спокойным. — Привет. — Эйлин, — кивнул он, не вставая. Голос его был ровным, любезным, ничего не значащим. — Хорошо выглядишь. Новое платье? Она просияла — на секунду, на короткую, обманчивую секунду. — Спасибо. Я… я хотела спросить. Ты сегодня идёшь в Хогсмид? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая гиря. Том знал, что будет дальше. Приглашение. Надежда. Отказ. Слёзы — может быть, не сейчас, но вечером, в подземельях, где никто не увидит. Он мог бы сказать «нет». Мог бы сослаться на дела, на усталость, на что угодно. Но Том Реддл никогда не врал прямо. Он был слишком умён для этого. — Собираюсь, — ответил он, и Эйлин вздохнула — так, будто ей вернули жизнь. — Думал прогуляться. Погода… неплохая. Она шагнула ближе, и Том почувствовал запах её духов — лаванда и что-то горьковатое, напоминающее вереск. Эйлин всегда пахла старостью, хотя ей было всего восемнадцать. — Я тоже иду, — сказала она, и в её голосе зазвучала надежда — та самая, которую Том ненавидел истреблять. — Может, мы могли бы… — Том! Голос Драко Малфоя разорвал момент, как острый нож режет масло. Том поднял голову и увидел, как блондин приближается к ним — размашистой походкой, с сжимающимся от возбуждения лицом. За его спиной маячил Блэйз Забини с неизменной ленивой усмешкой и девушка с медовыми волосами — кажется, Дафна Гринграсс. — Малфой, — Том приветственно кивнул, пряча облегчение под маской вежливого удивления. — Ты тоже сегодня в Хогсмид? — Да, но тут такое дело, — Драко говорил быстро, возбуждённо, как щенок, который учуял кость. — Отец только что прислал сову. Говорит, что отпускает меня на две недели. Две недели, Том! Представляешь? — Невероятно, — сухо заметил Блэйз из-за его плеча. — Целых две недели без твоего нытья. — Заткнись, Забини, — Драко даже не обернулся. Он смотрел на Тома, и в его серых глазах горел огонь — тот самый, который зажигался, когда он хотел что-то заполучить. — Слушай, у меня есть идея. Мы с отцом давно говорили об этом. В поместье есть старая книга — про древнюю магию, понимаешь? Пятый век. Дикая магия, до Министерства, до всех этих дурацких законов. Отец говорит, что там такие заклинания… такие вещи… что никто в наше время и представить не может. Том замер. Книга. Пятый век. Дикая магия. Слова упали в его сознание, как камни в воду, расходясь кругами. Он чувствовал, как внутри разгорается интерес — холодный, жадный, тот самый, который заставлял его просыпаться по ночам и листать пыльные фолианты при свете одной свечи. — И ты предлагаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Поехали со мной, — выпалил Драко. — На две недели. В поместье. Отца не будет — он в Министерстве, какая-то проверка, мать уезжает к тётке. Будем вдвоём. Ну и ещё… ну, прислуга там, эльфы. Но нас никто не тронет. Я покажу тебе книгу. Мы сможем вместе её изучать. Что скажешь? Том молчал ровно три секунды. Достаточно, чтобы не показаться слишком заинтересованным. Достаточно, чтобы Эйлин рядом с ним успела побледнеть. — А как же Хогсмид? — спросил он, поворачиваясь к ней с вежливым сожалением. — Мы с Эйлин как раз обсуждали… — Ничего страшного, — быстро сказала Эйлин, и её голос был мёртвым. Абсолютно мёртвым. Она смотрела на Тома, и в её глазах гасло что-то важное — последняя искра надежды, может быть. — Я… я всё равно не очень хотела. Погода плохая. Том посмотрел на неё долгим взглядом. В этом взгляде не было ни извинения, ни благодарности, ни даже намёка на то, что он заметил её жертву. Было только спокойное, уверенное знание: она всё равно никуда не денется. Она будет ждать. Она всегда ждала. — Тогда, наверное, я поеду с Драко, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Раз уж такой случай. Эйлин кивнула, не поднимая глаз. Её руки тряслись — Том видел это, но не подал виду. — Удачной поездки, — прошептала она и развернулась. Она ушла так же тихо, как и пришла, и в её походке уже не было той надежды, что вела её сюда. Была только усталость. Бесконечная, серая, февральская усталость. — Сборы через час, — бросил Драко, уже разворачиваясь к выходу. — У входа. Не опаздывай. Том кивнул. Он не смотрел вслед Эйлин. Он уже думал о книге. О дикой магии пятого века. О том, какие тайны можно вырвать из старых страниц, если знать, как спрашивать. А Эйлин… Эйлин будет ждать. Как всегда. Она никуда не денется. Поезд на Хогсмит отошёл от станции Хогсмит-Холт ровно в полдень, но состав, который нёс Драко и Тома в противоположном направлении — к Лондону, к Малфой-мэнору, — был почти пуст. Февральское утро выдалось хмурым, и редкие пассажиры, в основном торговцы и несколько запоздавших ведьм с корзинами, полными ингредиентов для зелий, сидели в дальних купе, не желая ни с кем общаться. Драко и Том расположились в отдельном купе в конце вагона. Окна запотели от дыхания и уличного холода, и Драко то и дело чертил на стекле пальцем какие-то закорючки — от скуки или от нервов, непонятно. Том сидел у окна, сложив руки на коленях, и смотрел, как за стеклом проплывают заснеженные поля, редкие деревья, фермы с дымящимися трубами. Он не нарушал тишины первым — не потому, что стеснялся, а потому, что знал: Драко заговорит сам. Малфои не выносили молчания, когда рядом был кто-то, чьё мнение имело значение. — Слушай, — Драко оторвался от окна и повернулся к Тому всем корпусом. В его позе вдруг появилась та самая детская непосредственность, которую Том научился распознавать как «сейчас начнутся откровения». — Ты не думай, я не просто так тебя позвал. Эта книга… она реально странная. — Странная? — переспросил Том, чуть склонив голову. — В каком смысле? — В смысле, её не читают, — Драко понизил голос, хотя в купе, кроме них, никого не было. — Отец говорит, что она лежит в библиотеке с тех пор, как построили поместье. Предки её притащили из какого-то похода на континент. Говорят, она была у одного тёмного мага в Германии, а до этого… вообще не знаю у кого. Но её никто не открывал. Потому что языка не знают. — Язык? — Том замер. — Какой язык? Драко пожал плечами, но в его глазах блеснуло что-то вроде гордости от того, что он владеет информацией, которую Том не знает. — Древний. Очень. Говорят, на нём говорили до того, как люди пришли в Британию. Какой-то диалект… ну, в общем, фигня. Но отец нанял переводчика пару лет назад, тот половину перевёл и сдался. Сказал, что язык «слишком живой» и что он боится ошибиться, потому что одна неправильная руна может убить. Том медленно кивнул, чувствуя, как внутри разгорается тот самый голод — холодный, жадный, почти болезненный. — И ты думаешь, что у нас получится? — А почему нет? — Драко расслабился, откинувшись на сиденье. — Ты же умный, я умный. Мы вместе — вдвое умнее. А если нет — ну, эльфов жалко, а не нас. Он рассмеялся собственной шутке. Том вежливо улыбнулся, но его мысли были уже далеко. Древний язык. Живая магия. Книга, которую боялись открывать даже взрослые волшебники. Это пахло силой. Настоящей. И он хотел её. Они ехали почти три часа. Поезд петлял между холмами, останавливался на полустанках, где никто не выходил, и тащился дальше, как старая черепаха, которой некуда спешить. Драко рассказывал о школе, о Поттере, которого ненавидел, о профессоре Снейпе, которого боялся и уважал одновременно, о планах на лето. Том кивал, вставлял реплики, смеялся в нужных местах — и думал о своём. Он думал о книге, которая лежит где-то в библиотеке Малфой-мэнора. О страницах, покрытых неизвестными рунами, которые хранят тайны тысячелетней давности. О заклинаниях, которые забыты, потому что стали слишком опасными даже для тёмных магов. И ещё он думал о ней. О служанке с непослушными волосами, которая не плакала под плетью. О девушке, которую звали Гермиона. Она осталась там, в поместье. И теперь Том возвращался туда — по приглашению Драко, под видом изучения древней книги, но где-то глубоко внутри он знал, что она — часть этого плана. Не главная часть. Нет. Но часть. Он хотел увидеть её снова. Не потому, что она ему нравилась — Том Реддл никого не любил. Но потому, что она была загадкой. А загадки он любил разгадывать. — Приехали, — сказал Драко, когда поезд замедлил ход и за окном показались знакомые очертания — высокая каменная ограда, ворота с гербом Малфоев, и за ними, в глубине парка, серые башни поместья. Том поднялся, поправил мантию и взял свой небольшой саквояж — единственный багаж, который он взял в эту поездку. Драко выскочил на перрон первым и уже отдавал распоряжения невидимым эльфам, которые материализовались из воздуха, чтобы забрать вещи. — Добро пожаловать, — сказал Драко, широко раскинув руки, как фокусник, который только что достал кролика из шляпы. — В Малфой-мэнор. Том вышел из поезда и поднял глаза на поместье. Серое небо. Серые стены. Снег, который только начал таять, обнажая грязную, мёрзлую землю. И окна — сотни окон, чёрных и пустых, как глаза мёртвого великана. Где-то там, в этих стенах, была его книга. И, возможно, ответы на вопросы, которые он пока боялся даже задавать. — Идём, — позвал Драко, и Том шагнул вперёд. Парадная дверь распахнулась перед ними без единого звука, и в лицо ударило тепло — густое, пропитанное запахами старого дерева, воска и свечей. В вестибюле их уже ждали: два эльфа в накрахмаленных салфетках, готовые принять пальто и саквояжи, и высокая фигура, замершая на верхней ступеньке лестницы. Нарцисса Малфой. Она спускалась к ним медленно, величественно, как королева, которая снизошла до присутствия подданных. Платье тёмно-синее, волосы уложены в идеальную причёску, лицо — ни тени эмоций. — Драко, — она подставила щеку для поцелуя, и сын коснулся её губами — формально, без тепла. — Том. Рада видеть вас в нашем доме. Люциус будет разочарован, что пропустил ваш приезд, но дела в Министерстве… — Ничего страшного, — Том склонил голову в лёгком полупоклоне. — Благодарю за гостеприимство, леди Малфой. — Добби, — Нарцисса щёлкнула пальцами, не глядя, — покажи гостю его комнату. И проследи, чтобы ему было комфортно. Эльф с огромными глазами, израненными руками и выражением вечной муки на лице выступил вперёд и низко поклонился Тому. — Добби провожает господина, — пропищал он. — Добби всё сделает для господина. Том посмотрел на эльфа — на его лохмотья, на следы побоев, на глаза, в которых застыл первобытный ужас. И подумал о том, что этот дом — клетка. Для эльфов, для служанок, даже для самого Драко, хотя тот этого не понимал. — Веди, — сказал он Добби и последовал за ним. Поднимаясь по лестнице, он бросил взгляд вниз, в коридор, который вёл к кухне. Оттуда доносились звуки — звон посуды, приглушённые голоса. Гермиона была где-то там. Работала. Страдала. Ждала. Его. Том улыбнулся — самому себе, невидимо, опасно — и продолжил подъём. Пока не время. Сначала книга. А потом… потом посмотрим.

***

Ближе к ужину Том распаковывал вещи. Это была не самая приятная обязанность, особенно когда ты привык, чтобы за тебя всё делали эльфы, а сейчас оказался в гостевой комнате, где не было даже Добби — тот исчез сразу после того, как показал комнату, оставив Тома одного с саквояжем, который почему-то не желал открываться с первой попытки. Том раздражённо щёлкнул замком, и крышка наконец поддалась. Внутри лежали аккуратно сложенные мантии, несколько книг, пергаменты, чернильница и перья — всё, что он взял с собой в эту двухнедельную «экспедицию». Он начал перекладывать вещи в дубовый шкаф у стены, развешивая мантии на плечики с той методичной тщательностью, которая отличала все его действия. Комната была роскошной — по меркам обычного человека, но для Малфой-мэнора довольно скромной. Высокий потолок с лепниной, камин, в котором уже трещали дрова (спасибо эльфам), большая кровать с балдахином из тёмно-зелёного бархата, письменный стол у окна. Из окна открывался вид на заснеженный сад — голые ветви деревьев тянулись к небу, как молитвенно сложенные руки. Том вешал последнюю мантию, когда в дверь постучали. Три коротких, неуверенных удара. Он замер на секунду, прислушиваясь. Драко стучал иначе — громко, требовательно, как человек, который привык, что двери открываются перед ним сами. Этот стук был чужим. Осторожным. Почти испуганным. — Войдите, — сказал Том, не оборачиваясь. Дверь скрипнула, и в комнату шагнула Гермиона. Она была в том же сером платье, что и в прошлый раз, с фартуком, завязанным на талии, и волосами, стянутыми в тугой пучок на затылке. Чепец она сегодня не носила — может, забыла, может, хозяйка разрешила. Том заметил, что она бледнее, чем прежде, и под глазами залегли тени — такие глубокие, словно она не спала несколько ночей подряд. Но держалась она ровно, даже прямо, хотя каждое движение, наверное, отдавалось болью в иссечённой спине. — Мистер Реддл, — сказала она, и голос её был тихим, но не дрожал. — Позволите, я сама распакую ваши вещи? Вы не должны этим заниматься. Том медленно повернулся к ней. Он смотрел на неё несколько секунд — изучающе, как всегда, отмечая каждую деталь: сведённые брови, сжатые губы, руки, сложенные на фартуке, но пальцы, слегка подрагивающие. — Почему? — спросил он, и в голосе его прозвучало искреннее любопытство. — Я что, не в состоянии распаковать свой же чемодан? Может, ты Дракоше и чистишь зубки на ночь, но мне не нужно. Слова упали, как камни в воду. Гермиона вздрогнула — едва заметно, но Том заметил. Её лицо на секунду потеряло маску спокойствия, и в глазах мелькнуло что-то острое, больное. Она опустила взгляд. — Извините, — прошептала она. — Я не хотела… если я помешала, я уйду. И она уже сделала шаг назад, к двери, готовая исчезнуть так же тихо, как и появилась, когда Том остановил её. — Постой. Она замерла. Том подошёл ближе — не настолько, чтобы нарушить её личное пространство, но достаточно, чтобы видеть, как бьётся жилка у неё на шее. Быстро. Неровно. Испуганно. — Как твои дела? — спросил он, и его голос вдруг потерял стальную ноту, став почти обычным, человеческим. Гермиона подняла глаза. В них застыло непонимание. — Что? — переспросила она, словно не веря своим ушам. — Простите? — Как твои дела, Гермиона? — повторил Том терпеливо, как учитель, который объясняет пропустившему урок ученику. — Это такой вопрос. Ему обычно отвечают «хорошо» или «нормально», если не хотят вдаваться в подробности. Она молчала несколько секунд, растерянно хлопая ресницами. Том видел, как она пытается понять — подвох это, насмешка или что-то ещё. Слишком много лет в этом доме отучили её от простого человеческого участия. — Нормально, — наконец выдавила она. — Всё нормально. — Как спина? — спросил он, и этот вопрос был уже не отвлечённой вежливостью. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни жалости, ни любопытства — только тихая, спокойная констатация факта: «Я знаю, что тебя били. Я видел. И я помню». Гермиона вздрогнула — на этот раз сильнее. — Спина? — переспросила она, и в голосе её послышалась паника. — Ааа… всё хорошо. Уже прошло. — Нарцисса принесла зелье? — уточнил Том, и это был уже прямой намёк на то, что он знает больше, чем должен. — Да, — тихо ответила Гермиона. — Хозяйка была очень добра. «Добра» прозвучало так, что это слово могло означать всё что угодно, кроме доброты. Том усмехнулся про себя, но ничего не сказал. Вместо этого он вернулся к чемодану, порылся в нём и извлёк книгу. Обычную книгу — в твёрдом переплёте, с потёртым корешком и золотым тиснением на обложке: «История магического мира. Основатели Хогвартса и их наследие». Гермиона смотрела на книгу, как на привидение. — Ты умеешь читать? — спросил Том, протягивая её. Вопрос был почти оскорбительным. Гермиона выпрямилась, и в её глазах впервые за этот разговор вспыхнул тот самый огонь, который Том видел у неё раньше — живой, непокорный, опасный. — Умею, — сказала она твёрдо. — Я умею читать. И писать. И считать. И я знаю… Она замолчала, поняв, что сказала слишком много. Том улыбнулся — не той своей идеальной, пустой улыбкой, а другой. Почти настоящей. — Тогда держи, — он вложил книгу в её руки, и её пальцы дрогнули, когда они коснулись обложки. — Как прочитаешь, подарю ещё одну. По сложнее. Гермиона смотрела на книгу, и на её лице боролись изумление, недоверие и что-то ещё — то, что она пыталась скрыть, но не могла. Благодарность? Надежда? — И с праздником тебя, Гермиона, — добавил Том, возвращаясь к шкафу, где осталось развесить пару рубашек. — С днём святого Валентина. Тишина за его спиной длилась несколько секунд. Потом он услышал её шёпот, почти беззвучный: — Спасибо… — Не за что, — ответил он, не оборачиваясь. И уже открыл рот, чтобы продолжить разговор — спросить, что она думает о книге, читала ли что-то подобное раньше, есть ли у неё любимые книги в той крошечной библиотеке, которая, наверное, ютилась где-то в каморках прислуги. Ему было интересно. Не так, как интересовалась книга о дикой магии, но всё же. Гермиона была загадкой, а загадки Том любил распутывать медленно, со вкусом, смакуя каждую деталь. Но дверь за его спиной распахнулась без стука, и в комнату ворвался Драко. — Том! — воскликнул он, сияя, как начищенный галлеон. — Ты готов? Ужин через полчаса, мать велела спускаться, а я хотел показать тебе… — Он остановился, заметив Гермиону. Его лицо мгновенно изменилось — улыбка сползла, глаза сузились, в них зажёгся холодный, собственнический огонь. — Ты что здесь делаешь? Гермиона, всё ещё державшая книгу в руках, быстро спрятала её за спину. Жест был почти рефлекторным — она не хотела, чтобы Драко видел подарок. — Я… я пришла распаковать вещи мистера Реддла, — сказала она, опуская глаза. — Но господин сказал, что не нуждается в этом. — Вот и иди, откуда пришла, — отрезал Драко. В его голосе звучала сталь — и что-то ещё. Ревность? — И без тебя тошно. Гермиона кивнула, сделала шаг назад, другой. Том видел, как она замерла на секунду у двери, словно хотела что-то сказать — ему, не Драко. Но Драко стоял между ними, как стена, и она просто выскользнула в коридор, бесшумно притворив за собой дверь. Драко проводил её взглядом, потом повернулся к Тому. Его лицо снова стало дружелюбным, но в глазах осталась тень. — Ты с ней разговаривал? — спросил он, и вопрос прозвучал небрежно, слишком небрежно. — Она предложила помочь распаковать вещи, — ответил Том ровно. — Я отказался. — И всё? — А должно быть что-то ещё? Драко посмотрел на него долгим взглядом, пытаясь уловить подвох. Не уловил — Том умел прятать мысли так, что даже опытные легиллименты ломали зубы. — Ладно, — Драко махнул рукой, отгоняя подозрения. — Пошли вниз. Мать не любит, когда опаздывают. Том кивнул, поправил мантию и вышел в коридор. Когда они проходили мимо лестницы, ведущей на кухню, он бросил короткий взгляд вниз. Там, в конце коридора, мелькнула серая ткань — Гермиона уходила в свою каморку, прижимая к груди книгу, как самое дорогое сокровище. Том отвернулся. Хорошая девочка, — подумал он. — Умная. Не сломалась. Интересно, что из неё выйдет, если дать ей шанс. Но эту мысль он тоже спрятал глубоко, туда, куда никто не мог заглянуть. Даже он сам.

***

Ужин закончился поздно. Нарцисса Малфой, оставшаяся единственной хозяйкой в отсутствие Люциуса, вела себя безупречно — холодно-любезна с Томом, сдержанно-заботлива с сыном, абсолютно безразлична к прислуге, которая бесшумно сновала вокруг стола, подливая вино и унося пустые тарелки. Гермиона среди них не было. Том заметил это сразу — и почему-то почувствовал лёгкое разочарование. Наверное, Нарцисса решила дать ей отдохнуть. Или, наоборот, загрузила другой работой. Или её спина ещё не зажила настолько, чтобы прислуживать за столом. Том не стал спрашивать. Это было бы странно. После ужина Драко утащил его в библиотеку — показывать ту самую древнюю книгу. Но книга, как назло, оказалась заперта в стеклянном шкафу, ключ от которого Люциус забрал с собой в Министерство. — Отец вернётся только через три дня, — раздражённо бросил Драко, барабаня пальцами по стеклу. — Придётся ждать. — Ничего страшного, — ответил Том с лёгкой улыбкой. — Я могу пока почитать что-то другое. У вас прекрасная библиотека. — Бери что хочешь, — Драко великодушно махнул рукой. — Я, пожалуй, пойду спать. Что-то устал с дороги. Он ушёл, оставив Тома одного среди тысяч томов, которые молчаливыми рядами выстроились вдоль стен, уходя в полумрак под самый потолок. Том бродил между стеллажами, вытаскивал наугад книги, листал, возвращал на место. Ничего интересного — стандартный набор чистокровной библиотеки: родословные, история квиддича, скучные трактаты о воспитании детей. Он уже собрался уходить, когда заметил в дальнем углу узкую дверь, почти незаметную среди дубовых панелей. Том подошёл, дёрнул за ручку. Заперто. Он улыбнулся и запомнил. Коридоры Малфой-мэнора к ночи вымирали. Слуги расходились по своим каморкам, эльфы ютились в чуланах, хозяева запирались в спальнях, и только портреты предков продолжали бодрствовать, сверкая глазами с полотен и изредка перешёптываясь друг с другом старыми, забытыми сплетнями. Гермиона шла по узкому коридору, который вёл от кухни к её каморке. За спиной остались горы вымытой посуды, начищенное до блеска серебро и натёртые полы в восточном крыле. Руки болели, спина ныла — даже с зельем Нарциссы раны заживали медленно, напоминая о себе при каждом неловком движении. Но сегодня она почти не замечала боли. Сегодня у неё была книга. Она сняла фартук на ходу — небрежно свернула его и сунула под мышку. Чепец потерялся где-то на кухне, и волосы рассыпались по плечам, выбиваясь из-под невидимых шпилек. Она знала, что так ходить нельзя — Нарцисса могла увидеть и наказать за неподобающий вид. Но ночью, когда все спали, она позволяла себе эту маленькую слабость. Главное — успеть дойти до каморки, закрыть дверь на щеколду, зажечь свечу и открыть книгу. Только тогда можно будет выдохнуть. Только тогда она сможет прикоснуться к страницам, которые пахли старым пергаментом, чернилами и чем-то ещё — свободой, наверное. Или просто забытым миром, где она когда-то жила. Где мама читала ей на ночь сказки, а папа покупал новые книги и говорил: «Читай, дочка, читай. Знания — это сила». Гермиона прижала книгу к груди, чувствуя под пальцами шершавый переплёт. «История магического мира. Основатели Хогвартса». Она уже видела эту книгу когда-то, в той, прошлой жизни — в витрине книжного магазина на Косом переулке, куда родители водили её незадолго до… до того дня. Тогда она не купила её, выбрала другой том, о трансфигурации. А теперь Том Реддл просто протянул её ей. Как подарок. Как обычную, нормальную вещь. Как будто она была человеком. Гермиона опустила взгляд на книгу, вглядываясь в золотые буквы на обложке. Каждая буква была как маленькое чудо. Она провела пальцем по корешку, по тиснению, вдыхая запах, который уже забыла — запах новой (не новой, но новой для неё) книги. Она почти дошла до двери своей каморки, когда что-то изменилось в воздухе. Тень в конце коридора шевельнулась. Гермиона не успела ни вскрикнуть, ни сделать шаг. Чья-то рука — сильная, железная — схватила её за плечо, развернула и прижала к стене. Вторая ладонь — широкая, горячая — закрыла ей рот, прижимаясь к губам так плотно, что она не могла ни вздохнуть, ни пискнуть. Сердце ухнуло в пятки. — Если рыпнешься — голову откручу, как утёнку, — прошипел голос, от которого её кровь превратилась в лёд. Голос Драко. Он стоял перед ней, прижимая её к холодной каменной стене всем телом. Его лицо было в тени, но глаза — серые, бешеные — горели в полумраке, как угли. От него пахло вином — тем самым, который подавали за ужином. И злостью. Острой, пьяной, давно копившейся злостью. Гермиона не двигалась. Её руки, прижатые к груди вместе с книгой, дрожали. Она не сопротивлялась — знала, что бесполезно. Вместо этого она смотрела ему в глаза и ждала. Сейчас он ударит. Или поцелует. Или то и другое. Драко вдруг усмехнулся — криво, некрасиво, и его дыхание обожгло её щёку. — Молодец, — сказал он, чуть расслабляя хватку. — Умная девочка. Не орёшь. Не дёргаешься. Научили тебя хорошим манерам, да? Он убрал ладонь с её рта, но не отошёл. Наоборот, приблизился ещё ближе, так, что их тела почти соприкоснулись. Гермиона вжалась в стену, пытаясь стать маленькой, незаметной, но куда там — он был везде, заполнял собой всё пространство, не оставляя ей ни воздуха, ни надежды. — А теперь, — прошептал Драко, и в его голосе появилась та самая сладкая, опасная нотка, которую она уже знала, — пойдём. Тихо. Без сцен. Он схватил её за запястье — грубо, так, что кости хрустнули, — и потащил за собой. Гермиона не сопротивлялась. Она шла, спотыкаясь о собственные ноги, и прижимала к груди книгу — единственное, что у неё осталось. Единственное, что Драко не мог у неё отнять. Пока не мог. Он привёл её в малую гостиную — ту самую, где в прошлый раз собирались гости. Сейчас комната была пуста, камин погашен, и только луна за окном заливала пол серебряным, болезненно-бледным светом. Драко швырнул Гермиону к стене. Она ударилась спиной о холодную штукатурку и зашипела от боли — незажившие раны отозвались огнём. Книга выпала из рук и с глухим стуком упала на пол. — Что это? — Драко наклонился, поднял книгу, повертел в руках. Его глаза сузились. — Откуда это у тебя? Гермиона молчала. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя смотреть ему в глаза — не отводить взгляд, не опускать голову. Это было единственное, что она могла. Единственное неповиновение, которое ей осталось. — Я спрашиваю, — Драко шагнул к ней, сжимая книгу в руке так, что переплёт захрустел, — откуда у грязнокровки книга по истории магии? — Подарок, — выдавила она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Подарок? — лицо Драко исказилось. — От кого? От Реддла? Я видел, как он тебе её сунул. Думал, я не заметил? Он швырнул книгу в угол — она ударилась о стену и упала на пол, раскрывшись на середине. Гермиона вздрогнула, словно это ей разорвали сердце. — Ах ты, — прошипел Драко, прижимая её к стене обеими руками, уперев ладони по обе стороны от её головы. — Ты ему понравилась, да? Он на тебя смотрит? А ты на него? Решила найти нового хозяина? Подумала, что Реддл лучше, чем я? Он наклонился так близко, что их носы почти коснулись. Его дыхание было горячим, с запахом перегара, и от него хотелось отвернуться, но нельзя было. Он не позволил бы. — Драко, — прошептала она, и её голос сорвался. — Пожалуйста… — Пожалуйста? — он усмехнулся. — Что «пожалуйста»? Пожалуйста, отпусти? Или пожалуйста, поцелуй? Он провёл пальцем по её щеке — от виска до подбородка. Прикосновение было почти нежным, но Гермиона чувствовала в нём угрозу, как чувствуют змею, которая ползёт по коже. — Ты моя, — сказал Драко, и в его голосе не осталось ни игры, ни сладости. Только холодная, собственническая уверенность. — Ты принадлежишь мне. Не отцу, не матери, не Реддлу. Мне. И чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе будет. Он сжал её подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Если я узнаю, что ты снова с ним разговаривала… если увижу, что он тебе что-то дарит… я убью тебя, Гермиона. Не сразу. Долго. Медленно. И он ничего не сможет сделать, потому что ты — моя вещь. А вещи не жалуются. Он отпустил её так же внезапно, как и схватил. Отступил на шаг, поправил мантию и посмотрел на неё сверху вниз — как на раздавленное насекомое. — Завтра в шесть утра ты будешь в прачечной. Весь день. И без книги, — он кивнул в угол, где лежала «История магического мира». — Я заберу её себе. Подарок Реддла? Ха. Будет мне на память. Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Гермиона осталась стоять у стены, прижимаясь спиной к холодному камню, который холодил её даже через платье. Она смотрела на книгу — та лежала на полу, раскрытая на середине, с погнутым переплётом и мятыми страницами. Ноги подкосились, и она медленно сползла по стене вниз, села на холодный паркет, обхватив колени руками. Слёз не было. Давно не было. Но внутри, где-то глубоко, под слоями страха и унижения, что-то умерло. Или, наоборот, родилось. Гермиона закрыла глаза и прошептала в пустоту: — Когда-нибудь… я заставлю тебя заплатить. За всё. Луна за окном смотрела на неё равнодушным серебряным глазом. Никто не ответил. Нарцисса Малфой уехала сразу после ужина. Её личная карета, запряжённая парой бледных, как лунный свет, фестралов, отчалила от парадного крыльца в девятом часу вечера, унося хозяйку в поместье её сестры, где какая-то дальняя родственница должна была родить третьего наследника, а присутствие «леди Малфой с её безупречным вкусом» считалось необходимым. — Вернусь не раньше чем через неделю, — бросила она на прощание Драко, коснувшись губами его лба. — Том, вы присмотрите за моим сыном? Он иногда бывает… импульсивен. — Непременно, леди Малфой, — ответил Том с той идеальной улыбкой, которая ничего не значила. Карета скрылась за воротами, и поместье погрузилось в ту особую тишину, которая наступает, когда хозяева уезжают, а слуги понимают, что на время могут выдохнуть. Не расслабиться — расслабляться в Малфой-мэноре было опасно, — но хотя бы не вздрагивать от каждого шороха, боясь увидеть за спиной Нарциссу с её ледяным взглядом. Утро началось поздно — по меркам поместья. Солнце ещё только поднималось из-за горизонта, окрашивая заснеженный сад в розово-золотые тона, когда Том спустился в малую столовую, где его уже ждал накрытый завтрак. Эльфы сновали вокруг стола, расставляя тарелки с яйцами пашот, подрумяненный бекон, свежие круассаны и джем. Драко уже сидел на своём месте — растрёпанный, с красными глазами, похожий на человека, который не спал всю ночь. Перед ним стояла пустая чашка из-под кофе и вторая, полная, которую он то и дело подносил к губам, обжигаясь. — Доброе утро, — Том сел напротив, взял салфетку и разложил её на коленях. — Плохо спал? — А ты? — буркнул Драко, не поднимая головы. — Отлично, — соврал Том. На самом деле он провёл половину ночи, изучая запертую дверь в библиотеке, но это была не та информация, которой стоило делиться с Драко. Они поели в тишине — каждый думал о своём. Драко ковырял бекон вилкой, но почти не ел. Том, наоборот, завтракал с аппетитом человека, который знает, что сегодня предстоит долгий день. — Нам нужно съездить в магазин, — сказал Том, отставляя чашку с кофе. — Купить всё необходимое. Драко поднял голову. В его глазах застыло непонимание. — Что купить? — переспросил он, нахмурившись. — Я нашёл кое-что, что нам поможет, — Том говорил спокойно, расслабленно, как будто предлагал съездить за мороженым. — Для работы с книгой. Нужны особые инструменты. Чернила. Пергамент. И ещё кое-какие ингредиенты. Не всё это есть в поместье. — И ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? — Драко откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ты мог бы, — Том пожал плечами. — Но я понимаю, если у тебя другие планы. — Другие, — Драко кивнул, и в его голосе появилась твёрдость. — Я поищу ключи от комнаты, где находится книга. Отец вечно их прячет, но я знаю пару мест. Если повезёт, достану их сегодня. — Хорошо, — Том сделал глоток кофе, поставил чашку и посмотрел на Драко в упор. — Тогда я поеду один. Но мне понадобится помощь. — Помощь? — Драко нахмурился. — Слуги, — пояснил Том. — Чтобы нести покупки. В больших магазинах не любят, когда маги колдуют прямо в торговых залах. Нужен кто-то, кто будет держать свёртки. Драко молчал несколько секунд, переваривая информацию. — Я хочу одолжить Гермиону, — сказал Том, и его голос прозвучал так же ровно, как если бы он попросил соль. Драко замер. На его лице промелькнуло что-то — тень, почти неуловимая. Брови сдвинулись, губы сжались, пальцы, лежавшие на столе, непроизвольно сжались в кулак. — Что? — переспросил он, и в этом одном слове прозвучал лед. — Это проблема? — с лёгким удивлением спросил Том, наклоняя голову набок — точь-в-точь как любопытный ворон. — Я могу взять кого-то другого. Того эльфа, например. Добби, кажется? — Нет, — Драко выдохнул и заставил себя расслабиться. Его плечи опустились, кулак разжался. На лице появилась маска безразличия — не такая искусная, как у Тома, но вполне убедительная для постороннего. — Нет, Том, нет. Просто… — Что «просто»? — мягко спросил Том. — Ничего, — Драко отвернулся к окну, за которым медленно таял февральский рассвет. — Бери. Но если будет плохо себя вести — говори сразу мне. Я с ней разберусь. — Обязательно, — пообещал Том и поднялся из-за стола, унося с собой пустую чашку. Он вышел из столовой и направился к лестнице, ведущей на кухню. На его лице не было ни торжества, ни удовлетворения — только спокойная, холодная целеустремлённость человека, который привык получать то, что хочет. Гермиона была нужна ему. Не только для того, чтобы нести свёртки. Она была нужна ему как ключ — к Драко, к поместью, к той дикой магии, которая дремала в старых стенах. Том Реддл не верил в случайности. Он создавал их сам. На кухне было тепло и шумно. Плита гудела, чайники свистели, эльфы переругивались из-за кастрюль. Но в углу, за длинным деревянным столом, царила тишина — там, где сидела Гермиона с миской пустой воды и бутербродом с маслом, от которого она отщипывала крошечные кусочки, не чувствуя вкуса. Воды было много. Еды — почти ничего. Но она привыкла. Агата сегодня была добра — положила на тарелку немного масла на хлеб и плеснула воды из кувшина. Для экономки это был почти королевский жест, особенно после того, как Гермиону выпороли на глазах у всей прислуги. Другие служанки — Мэйзи заваривала чай на плите, Дотти протирала полки — не смотрели в её сторону. В поместье не принято было проявлять сочувствие к тем, кого наказали. Это могло быть заразным. Гермиона откусила от бутерброда, прожевала, запила водой. Горло сдавило — от голода, от страха, от того, что книга, её книга, осталась лежать где-то в малой гостиной, и она не знала, сможет ли её забрать. Дверь на кухню распахнулась. Все замерли. На пороге стоял Драко Малфой — ещё в домашней мантии, с небрежно зачёсанными назад волосами и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Его серые глаза пробежали по кухне, задержались на секунду на Агате (та побледнела и прижалась к плите), на Мэйзи (та выронила половник), на Дотти (та опустила глаза в пол) — и остановились на Гермионе. — Вышли все отсюда, — приказал он, и голос его не допускал возражений. Слуги и эльфы разбежались, как тараканы от света. Агата выскочила в коридор первой, увлекая за собой Дотти. Мэйзи прошмыгнула мимо, даже не взглянув на Гермиону. Последним вылетел какой-то эльф с кастрюлей в руках. Дверь закрылась. Они остались вдвоём. Драко неторопливо прошёлся по кухне, заглядывая в кастрюли, трогая пальцем столешницу, проверяя чистоту. Гермиона сидела неподвижно, вцепившись пальцами в край стола. Она не смотрела на него. Смотрела в стену перед собой, стараясь дышать ровно. Он остановился рядом с ней — так близко, что она чувствовала тепло его тела. Положил руку на спинку её стула, наклонился к самому уху. — Ты едешь с Реддлом в город, — сказал он тихо, почти ласково. — Он взял тебя помогать с покупками. Гермиона моргнула. В голове не укладывалось — Том Реддл попросил её? Зачем? — Если я узнаю, что ты была с ним близка, — продолжил Драко, и в его голосе прорезался металл, — или если ты скажешь ему хоть слово о книге — я тебя уничтожу. Поняла меня? Гермиона сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Она открыла рот, но из него вырвался только сдавленный хрип. — Да, — наконец выдавила она. Драко стоял за её спиной. Она чувствовала его дыхание, тяжёлое и горячее, на своей шее. Секунда. Другая. Его рука скользнула вперёд, пальцами вцепилась в её подбородок и резко задрала голову вверх — так, что шея выгнулась, а глаза встретились с его глазами, холодными, как зимнее небо. — Не слышу, — прошипел он. — Я поняла вас, хозяин, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как её собственная кровь стучит в висках. — Я поняла. Драко смотрел на неё несколько секунд — и вдрез его лицо изменилось. Злость ушла, сменившись чем-то другим — более тёмным, более голодным. Он скользнул взглядом по её губам, сжатым в тонкую линию, по щеке, где ещё оставался след от его пощёчины несколько дней назад, по ресницам, которые дрожали, как крылья мотылька. А потом он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был грязным, мокрым — не поцелуем даже, а требовательным вторжением. Губы Драко вжались в её губы, раздвигая их, язык скользнул внутрь, грубый, настойчивый, не спрашивающий разрешения. Он пах табаком и кофе, и от этого запаха у Гермионы закружилась голова — не от страсти, от отвращения. Её руки, вцепившиеся в край стола, побелели от напряжения. Она не отвечала, не сопротивлялась — просто терпела. Считала секунды. Один. Два. Три. Драко отстранился так же внезапно, как и набросился. Вытер губы тыльной стороной ладони, усмехнулся — криво, победно. — Собирайся, — бросил он, разворачиваясь. — Реддл ждёт у выхода. Дверь хлопнула. Гермиона осталась сидеть за столом, глядя в пустую миску перед собой. Её губы горели. Она поднесла дрожащую руку к лицу, провела пальцами по рту, стирая — нет, пытаясь стереть — его прикосновение. В кастрюле что-то закипело и зашипело, разбрызгивая воду. Гермиона встала, подошла к рукомойнику, открыла кран с холодной водой и принялась умываться. Вода была ледяной, обжигающей — но не такой холодной, как его губы. Она тёрла лицо руками, щёки, подбородок, губы — до тех пор, пока кожа не покраснела, а во рту не появился привкус меди от прокушенной губы. — Ты как? — раздался тихий голос за спиной. Гермиона обернулась. Дотти стояла в дверях, ведущих в кладовую — худая, бесцветная, похожая на мышь, но с глазами, которые видели слишком многое за свои семнадцать лет. Другие служанки ещё не вернулись — боялись, что Драко не ушёл. Гермиона вытерла лицо рукавом платья. — Я ненавижу его, Дотти, — прошептала она, и голос её дрожал — от ярости, от бессилия, от отвращения. — За что? Зачем? Это… это мерзко. Дотти подошла ближе, взяла её за руку — сухую, мозолистую, тёплую. — Он хозяин, — сказала она тихо, почти беззвучно. — У него есть право. Гермиона хотела закричать — что никакое право не даёт ему делать такое, что она человек, а не вещь, что существует справедливость и закон. Но она знала, что в Малфой-мэноре правда ничего не стоит. Здесь есть только власть. И те, кто ей подчиняются. — Самое обидное, — продолжила Дотти, и её голос стал ещё тише, почти исповедальным, — когда их игрушки беременеют… их выбрасывают в мусор. Как ненужную тряпку. Я видела такое. Дважды. Гермиона содрогнулась. — Собирайся, — Дотти отпустила её руку и отошла к столу, собирая пустые миски. — Мы всё уберём. А ты… ты поезжай. Иногда лучше уехать из этого дома хотя бы на несколько часов. Воздух там, снаружи… он другой. Свободный. Гермиона посмотрела на свои руки — красные от холодной воды, с обломанными ногтями и свежими мозолями. Свобода. Она почти забыла, как это слово звучит. — Дотти, — позвала она. Та обернулась. — А ты… ты тоже ненавидишь? Дотти помолчала. Её лицо, обычно бесстрастное, как у куклы, на секунду исказилось — в нём проступило что-то живое, острое, почти страшное. — Я здесь родилась, — ответила она. — И здесь умру. У меня нет права на ненависть. Только на работу. Она ушла в кладовую, унося с собой пустые миски. Гермиона осталась стоять у рукомойника, глядя на мутное отражение в медном кране. Её губы всё ещё горели, но теперь к жжению примешивалось что-то новое — холодная, твёрдая решимость. Она поедет с Томом Реддлом. Она будет делать то, что ей скажут. Она будет выживать. А когда-нибудь… когда-нибудь она вернётся. Не служанкой. Не вещью. А той, кто заставит весь этот прогнивший дом рухнуть. Гермиона вытерла лицо в последний раз, поправила платье и вышла в коридор — туда, где её ждал Том Реддл с его пустыми глазами и странными подарками. 15 февраля 1945 года. Лондон. Косой переулок Лондон встретил их промозглой сыростью. Февраль в столице был временем, когда снег уже растаял, но весна ещё не наступила — только серое небо, мокрый асфальт и холодный ветер, который задувал в переулки, заставляя прохожих кутаться в воротники и ускоряться. Гермиона почти не помнила, каким был Лондон в её прошлой жизни. Та, другая Гермиона — маленькая, счастливая, в тёплой куртке и варежках — ходила по этим улицам с мамой и папой, смотрела на витрины, ела жареные каштаны. Та Гермиона умерла в ту ночь, когда зелёный свет погасил жизнь её родителей. Новая Гермиона шла по Косому переулку, сжимая в замёрзших пальцах верёвки от тяжёлых свёртков, и не поднимала глаз. Магия здесь была повсюду — в вывесках, которые сами себя переворачивали, в витринах, где летали мётлы, в запахах — жжённой древесины, сладкой патоки, сушёных трав. Но Гермиона не могла зайти ни в один магазин. Метка на её животе не пускала. «Метка прислуги», — так это называли. Простая, грубая татуировка, которую ставили маглорождённым рабам в первый день после покупки. Она не позволяла им переступать порог любого заведения, где хозяевами были чистокровные волшебники. Двери магазинов, банков, пабов, даже аптек — все они закрывались перед ней невидимой стеной, мягко, но непреклонно отталкивая её назад, стоило приблизиться на шаг. Гермиона ненавидела эту метку. Ненавидела так, как не ненавидела даже Драко иногда. — Держи, — Том протянул ей ещё один свёрток — длинную коробку, в которой что-то брякнуло. Она приняла его молча, прижимая к груди поверх остальных. В руках уже было четыре свёртка, и верёвки впивались в ладони, перетянутые мозолями. Том нёс три — лёгкие, почти невесомые. Он не предлагал помочь ей, и Гермиона не просила. Так было правильно. Так было заведено. Они вышли на главную улицу, где ветер был особенно сильным. Том остановился, огляделся и повернулся к ней. В его глазах не было ни сочувствия, ни жалости — только то самое изучающее любопытство, от которого у Гермионы каждый раз бежали мурашки по спине. — Ну как, книга? — спросил он, и голос его был обыденным, почти небрежным. — Почитала? Гермиона вздрогнула. Книга. Та, которую он подарил ей на Валентина. Та, которую она успела пролистать всего несколько минут, прежде чем Драко вырвал её из рук. — Да, — ответила она, и голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — Прочитала. Спасибо. — О чём она? — спросил Том, и в его тоне не было проверки — так, лёгкое любопытство. — О… история, — Гермиона запнулась, чувствуя, как в груди разрастается холод. Она не читала книгу. Она вообще не читала книг уже много лет. Но Том не мог этого знать. Не так ли? — История чего? — уточнил он. — Хогвартса. Наследии. Кто его основал. — И кто основал Хогвартс? — Том посмотрел на неё с лёгкой усмешкой, как учитель, который знает ответ на свой вопрос и ждёт, когда ученик ошибётся. Гермиона молчала. Её щёки залились краской — не от холода, от стыда. Она не знала. Ни одного имени. Ни одного факта. Она держала в руках книгу, которая могла бы заполнить эту пустоту в её голове, но не прочитала ни строчки — только коснулась страниц, почувствовала запах, прежде чем Драко вырвал её у неё. — Я так и думал, — произнёс Том, и в его голосе не было злорадства. Только спокойная, твёрдая уверенность. — Что с книгой? Гермиона подняла на него глаза. Она хотела соврать — сказать, что потеряла, оставила в каморке, забыла. Но его взгляд — пронзительный, чёрный, не терпящий лжи — вынудил правду из её горла, как рвоту. — Хозяин Малфой забрал её, — выдохнула она. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Том выпрямился. Это было едва заметное движение — просто расправил плечи, чуть приподнял подбородок. Но воздух вокруг него изменился. Потемнел. Сгустился. Гермиона почувствовала это кожей — холодный, давящий страх, который не имел ничего общего с февральским ветром. Тьма исходила от него, как пар от кипящего котла. Она видела это раньше — в тот раз, когда он спросил про её спину, когда смотрел на Драко с той пугающей пустотой. Но сейчас это было сильнее. Осязаемее. Гермионе показалось, что мир вокруг сузился до размеров их двоих — она, Том и та тень, что клубилась у его ног, хотя солнце (какое солнце) давно скрылось за тучами. — Забрал, значит, — повторил Том, и голос его стал ниже, тише, отчётливее. Будто каждое слово вырезали на камне. Гермиона сглотнула. Ей захотелось отступить, но ноги не слушались. Свёртки в руках вдруг стали невыносимо тяжёлыми. — Я с ним разберусь, — сказал Том, и в этом обещании не было гнева — только холодная, неумолимая решимость. — Но позже. Он посмотрел на неё сверху вниз, и его лицо снова стало спокойным, расслабленным. Тьма отступила — не исчезла, нет, просто спряталась, свернулась где-то глубоко внутри, до следующего раза. — Я тебе ещё одну подарю, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в почти улыбке. — Такую же. Идём. Он развернулся и зашагал вперёд, не оборачиваясь, уверенный, что она пойдёт следом. Гермиона пошла. У неё не было выбора. Она шла по мокрой брусчатке, переставляя окоченевшие ноги, прижимая к груди свёртки, которые Том, казалось, покупал без всякой системы — то какие-то флаконы, то рулоны пергамента, то странные металлические предметы, назначения которых она не понимала. Она не заходила в магазины — стояла на улице, вдыхая запах дождя и угля, и ждала. Люди проходили мимо — ведьмы в высоких шляпах, волшебники в длинных мантиях, дети, которые тащили родителей за руки к витрине с летающими мётлами. Никто не смотрел на неё. Никто не замечал. Для них она была тенью, прислугой, пустым местом. Гермиона смотрела на них — на их свободные лица, на их смеющихся детей — и внутри неё что-то тихо умирало. Я могла бы быть одной из них, — думала она. — Могла бы учиться в Хогвартсе, летать на метле, читать книги по истории. Могла бы быть нормальной. Но вместо этого она стояла здесь, с верёвками, впивающимися в ладони, с меткой на животе, которая делала её никем. Том вышел из последнего магазина — кажется, лавки, торгующей редкими чернилами — и окинул её взглядом. — Всё, — сказал он. — Возвращаемся. Они пошли обратно к каминной сети. Гермиона шла на шаг позади — как положено слуге. Всегда на шаг позади. Никогда рядом. На полпути Том замедлил шаг, поравнялся с ней, взял из её рук два самых тяжёлых свёртка и переложил в свои. Жест был быстрым, почти незаметным, но Гермиона почувствовала, как её плечи вздохнули с облегчением. — Не привыкай, — сказал он, не глядя на неё. — Просто мне не нужна помощница с оторванными руками. — Спасибо, — тихо ответила она. — Не за что, — отозвался он. Они шли молча. В Косом переулке зажигались фонари. Где-то вдалеке хлопнула аппарация, и воздух наполнился запахом озона. Февральский вечер опускался на Лондон, укрывая его серым, мокрым одеялом. Гермиона смотрела на спину Тома Реддла — его прямую, уверенную походку, дорогую мантию, которая не колыхалась на ветру, потому что была зачарована. И думала о том, что этот человек — единственный во всём мире — разговаривает с ней не как с мебелью. Не как с вещью. Как с человеком. Даже если он делал это ради какой-то своей, неведомой цели. Даже если завтра он предаст её, как все остальные. Сегодня он был добр. Сегодня он нёс её свёртки. Сегодня он пообещал вернуть ей книгу. И Гермиона позволила себе эту маленькую, хрупкую, опасную надежду. Потому что без надежды она давно бы уже умерла.