Кружево из шрамов

Ключи Драко нашёл в спальне отца. Не в сейфе, не в потайном ящике стола, а в самом очевидном месте — под матрасом, рядом с левой ножкой кровати. Люциус Малфой, при всей своей паранойе, иногда проявлял удивительную беспечность. — Умные люди прячут ключи под ковром, — прокомментировал Том, когда Драко ворвался в библиотеку, потрясая связкой из трёх старых бронзовых ключей. — Глупые уверены, что никто не догадается заглянуть под матрас. — О ком ты сейчас подумал? — усмехнулся Драко, но усмешка вышла натянутой. Ему не понравилось, что Том назвал его отца глупым. Даже в намёке. — Ни о ком, — Том поднялся с кресла, где листал какой-то трактат по генеалогии, и направился к стеклянному шкафу в дальнем конце комнаты. — Отпирай. Ключи вошли в замочную скважину не сразу. Драко пыхтел, ругался, вставлял их то одним концом, то другим. Том стоял рядом, скрестив руки на груди, и терпеливо ждал. Он не нервничал — он вообще не нервничал. Нервы были для тех, кто боялся потерять. Том Реддл не боялся ничего. Наконец замок щёлкнул, и дверца шкафа со скрипом отворилась. Книга лежала на нижней полке, завёрнутая в чёрный шёлк, перевязанная серебряной лентой. Она была большой — больше любого тома в этой библиотеке — с переплётом из тёмной, почти чёрной кожи, на которой не было ни букв, ни узоров. Только странный символ, выдавленный в центре: круг, пересечённый тремя линиями, и внутри — то ли глаз, то ли солнце. Том протянул руку и коснулся обложки. Кожа под его пальцами была тёплой — слишком тёплой для книги, которая пролежала в запертом шкафу неизвестно сколько лет. Том почувствовал, как подушечки пальцев покалывает — будто слабый электрический разряд. — Не открывай сейчас, — сказал Драко, и в его голосе прозвучала нервозность, которую он пытался скрыть. — Говорят, если неправильно открыть, она может… никто не знает, что она может. — Я и не собирался, — Том убрал руку и повернулся к Драко. — Нам нужно уехать из мэнора. Драко уставился на него, как на сумасшедшего. — Что? Зачем? — Затем, — Том говорил спокойно, рассудительно, как профессор на лекции, — что если с книгой что-то пойдёт не так, я предпочёл бы, чтобы это случилось не в твоём доме. Магические артефакты пятого века непредсказуемы. Я не хочу, чтобы твоя семейная библиотека взлетела на воздух вместе со всем поместьем. Драко побледнел. Мысль о том, что Малфой-мэнор может пострадать — а тем более взлететь на воздух — была для него невыносима. — И куда мы поедем? — спросил он. — Сейчас февраль, в лесу холодно. — В лесу есть дом, — ответил Том. — Заброшенный охотничий домик. На границе твоих земель. Я видел его, когда мы подъезжали. — Там никто не живёт, — Драко поморщился. — Там даже эльфы не убирают. Пыль, грязь... — Значит, заставим прислугу навести порядок, — Том пожал плечами. — Или сделаем сами. Нам нужна изоляция, Драко. Тихое место, где никто не помешает. Без портретов предков, без любопытных эльфов, без... Он запнулся, но Драко понял, что он хотел сказать. — Без моей матери? — закончил Драко, и в его голосе прозвучала горечь. — Ты прав. Когда она вернётся, лучше, чтобы книга была не здесь. Она... она не одобрила бы. Том кивнул, не уточняя, что «не одобрила бы» — мягкое преуменьшение. Нарцисса Малфой пришла бы в ярость, узнав, что её сын экспериментирует с тёмными артефактами у неё под носом. — Тогда решено, — сказал Том, заворачивая книгу обратно в шёлк. — Завтра утром выезжаем. Я подготовлю всё необходимое. — А прислуга? — спросил Драко. — Мы не можем сами... — Возьмём одну, — перебил Том, не глядя на него. — Кого-нибудь, кто сможет готовить и убирать. И кто не будет задавать лишних вопросов. Драко хотел возразить — на его лице мелькнула тень, — но Том уже вышел из библиотеки, унося с собой бесценный свёрток. Драко остался стоять у пустого шкафа, сжимая в руках бронзовые ключи. Одну, — повторил он про себя. — Одну прислугу. Он уже знал, кого возьмёт. Гермиона мыла пол в восточном крыле, когда в коридоре раздались шаги. Она узнала их сразу — тяжёлые, уверенные, чуть пружинистые. Шаги человека, который никогда не сомневался в своём праве идти, куда захочет. Шаги Драко Малфоя. Она не подняла головы, продолжая водить мокрой тряпкой по каменным плитам. Колени затекли, спина ныла, вода в ведре давно остыла, но она работала механически, стараясь не думать. Не думать о книге, которую ей подарили и отобрали. О городе, где она чувствовала себя свободной целых несколько часов. О Томе, который нёс её свёртки и обещал новую книгу. Думать было опасно. Думать — значит чувствовать. А чувствовать — значит страдать. Гермиона научилась не чувствовать. Но Драко пришёл, чтобы напомнить ей, что она всё ещё умеет бояться. — Встань, — приказал он, останавливаясь в двух шагах от неё. Она поднялась, опустив тряпку в ведро, и выпрямилась, не поднимая глаз. — Слушай меня внимательно, — сказал Драко, и в его голосе не было той игривости, которая обычно предшествовала его приставаниям. Сейчас он был серьёзен. — Мы с Реддлом уезжаем. Завтра утром. В лес. Там есть старый охотничий домик. Гермиона молчала. Она не понимала, зачем он рассказывает ей это, но перебивать не смела. — Ты едешь с нами, — продолжил Драко. — Будешь готовить, убирать, прислуживать. И делать всё, что мы скажем. Он сделал шаг ближе. Ещё один. Гермиона чувствовала его тепло, слышала его дыхание. Её руки, висевшие вдоль тела, дрожали — она не могла это контролировать. — Там, в лесу, — прошептал Драко, наклоняясь к её уху, — не будет ни отца, ни матери. Ни эльфов, которые могут подглядывать. Ни Реддла с его ужимками, когда он делает вид, что не видит, как я к тебе прикасаюсь. Его пальцы скользнули по её щеке — от виска до подбородка. Прикосновение было лёгким, почти нежным, и от этого становилось только страшнее. — Там ты будешь полностью моей, — выдохнул он. — Полностью. Без свидетелей. Без правил. Без надежды на то, что кто-то придёт и спасёт тебя. Гермиона закрыла глаза. Она чувствовала его руку на своей шее, пальцы, которые перебирали выбившиеся пряди волос, и внутри неё поднималась тошнота — тяжёлая, солёная, неудержимая. — Драко... — начала она, но он прервал её, зажав рот ладонью. — Не надо слов, — прошептал он. — Слова ничего не изменят. Ты поедешь со мной, потому что я так хочу. И в лесу... в лесу ты наконец перестанешь притворяться. Он убрал руку, отступил на шаг, и его лицо снова стало надменным, холодным — маской, которую он носил перед другими. — Собирай вещи, — бросил он, разворачиваясь. — Завтра в шесть утра у чёрного входа. Он ушёл, и его шаги затихли в конце коридора. Гермиона осталась стоять посреди мокрого пола, глядя на ведро с грязной водой. Её трясло. Не от холода — от страха. Того самого первобытного, животного страха, который она пыталась заглушить работой, молчанием, пустотой внутри. Но пустота заполнялась — чёрным, тягучим отчаянием. Лес, — думала она. — Там он сможет делать со мной всё, что захочет. И никто не придёт. Никто не узнает. Никто не спасёт. Она опустилась на колени в лужу холодной воды, обхватила себя руками и закрыла глаза. Том, — шепнула она беззвучно, сама не зная, почему зовёт того, кто никогда не придёт. — Том, помоги. Но эхо не ответило. Вокруг была только тишина, холод и мокрая тряпка, которая медленно промокала насквозь. Как и она сама.

***

Драко лежал на своей кровати, раскинувшись на шёлковых простынях, и смотрел в потолок. Свечи в канделябрах догорали, оплывая воском, отбрасывая на стены пляшущие тени. Камин прогорел до углей, и в комнате становилось прохладно, но Драко не замечал холода. Внутри него горел огонь — жаркий, нетерпеливый, тот самый, который не давал спать по ночам, заставляя ворочаться с боку на бок и сжимать простыни в кулаках. Он думал о ней. Он всегда думал о ней. Гермиона. Его серая мышка. Его служанка. Его собственность. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором поплыли картины — одна другой слаще, одна другой запретнее. Он видел её не в сером мешковатом платье, не с фартуком, завязанным на талии, не с волосами, стянутыми в тугой безобразный пучок. Он видел её обнажённой — бледную, хрупкую, трепещущую под ним. Она будет дрожать. Она всегда дрожит, когда он рядом. Но скоро эти дрожь будет не от страха. Скоро он сделает так, что она задрожит от удовольствия. Драко перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и позволил своим фантазиям захватить его целиком. Они в лесу. В охотничьем домике. Реддл ушёл куда-то — в лес, к озеру, изучать книгу, неважно. Важно, что они одни. Он и она. Никто не помешает. Никто не увидит. Никто не придёт на помощь. Гермиона будет стоять у окна, смотреть на заснеженные деревья, и не заметит, как он войдёт. Он подкрадётся тихо — он умеет, когда захочет, — и встанет за её спиной. — Скучала, милая? — прошепчет он ей в ухо. Она вздрогнет. Она всегда вздрагивает. Её дыхание перехватит, сердце забьётся быстрее, и он почувствует это — всем телом, прижавшись к её спине. — Драко... — выдохнет она, и в этом шёпоте будет не страх, а ожидание. Он научит её ждать его. Он научит её хотеть его. Он проведёт руками по её талии, скользнёт ладонями выше, сжимая под грудью. Сквозь грубую ткань платья он почувствует, как её соски твердеют от его прикосновений. Она не сможет это контролировать. Тело всегда честнее слов. — Ты хотела этого, — прошепчет он, целуя её шею — сзади, где волосы открывают нежную, беззащитную кожу. — Хотела так же сильно, как и я. Ты просто боялась признаться. — Я... — она попытается возразить, но он не даст. Он развернёт её к себе, прижмёт к стене и впиётся в её губы — грубо, жадно, как он умеет. Она будет сопротивляться по привычке, но это сопротивление будет слабым, почти игривым, и он сломает его одним движением. Его руки найдут край её платья, потянут вверх. Она не остановит его. Она никогда его не останавливает. — Драко, — простонала она в его губы, и этот стон был слаще любого вина, дороже любого сокровища. Драко перевернулся на спину и выдохнул. Его тело горело, в груди теснилось нетерпение. Он уже чувствовал её — под собой, трепещущую, податливую, покорную. В своей фантазии он видел, как поднимает подол её платья выше, выше, оголяя бледные бёдра. Как проводит рукой по внутренней стороне бедра, чувствуя, как она вздрагивает и выгибается навстречу. — Какая ты нежная, — прошепчет он. — Какая мягкая. Такая разная. Там, на кухне, ты вся колючая, как ёж. А здесь... здесь ты моя. Только моя. Он войдёт в неё — без подготовки, без нежности, так, как должен брать своё. Грубо. Властно. Не спрашивая разрешения. Она вскрикнет — от неожиданности, от боли, от того, что он наконец сделал то, чего хотел так долго. — Драко! — закричит она, и её голос разобьётся на миллион осколков — громко, сладко, отчаянно. — Да, — прошепчет он, вжимаясь в неё сильнее, глубже, заставляя её тело принимать его целиком. — Да, стони, милая. Зови меня. Я хочу слышать, как ты зовёшь меня. Он будет целовать её шею — жадно, кусая, оставляя следы. Красные пятна, которые будут гореть несколько дней, напоминая ей, кому она принадлежит. Он будет кусать её плечи, её ключицы, её губы — до крови, до солёного привкуса металла во рту. Она будет царапать его спину, выгибаться под ним, хватать ртом воздух, когда он будет входить в неё снова и снова — быстрее, жёстче, неудержимее. — Драко... Драко... ах! — её стоны превратятся в бессвязный лепет, потом в крик, потом в тихие, сдавленные всхлипы. Он будет смотреть на её лицо — раскрасневшееся, с мокрыми от слёз глазами, с приоткрытыми губами — и ловить себя на мысли, что никогда ничего не хотел так сильно, как эту девушку. И когда она кончит — а он сделает так, что она кончит, он заставит её тело предать её, даже если разум будет сопротивляться, — он наклонится к её уху и прошепчет: — Ты моя. Навсегда. Не было, нет и не будет никого, кроме меня. Поняла? Она кивнёт — слабо, обессиленно, — и он снова войдёт в неё, потому что одного раза мало. Потому что он ждал слишком долго. Потому что она — его наваждение, его одержимость, его тайная, грязная, сладкая тайна. Драко открыл глаза. Свечи догорели, камин остыл, в комнате было темно и холодно. Но внутри него всё ещё горело пламя — неутолённое, голодное, бешеное. Он облизал пересохшие губы и провёл ладонью по лицу, стирая остатки фантазии. — Скоро, — прошептал он в пустоту. — Скоро, Гермиона. Я сделаю тебя своей. В лесу, где никто не увидит... ты будешь моей. Полностью. До конца. Он перевернулся на бок, свернулся калачиком и закрыл глаза, позволяя новым, ещё более извращённым фантазиям унести его в сон — беспокойный, липкий, полный стонов, криков и мокрых от пота простыней. А где-то внизу, в холодной каморке, Гермиона сидела на жёсткой кровати, обхватив колени руками, и смотрела на дверь, боясь, что она откроется в любую секунду. Она не спала. Она тоже ждала утра. Но её ожидание было чёрным, как смоль, беспросветным, без единого проблеска надежды.

***

16 февраля 1945 года. Поместье Пакинсон — 3 часа ночи Ночь была глубокой и тёмной, как бездна. Луна спряталась за тяжёлыми тучами, и даже звёзды, обычно такие яркие в февральском небе, казалось, потускнели, будто предчувствуя беду. В поместье Пакинсон, старинном особняке на холме, где поколения чистокровных волшебников жили в роскоши и безопасности, царила тишина — слишком глубокая, слишком неестественная. Слуги разошлись по своим каморкам. Эльфы свернулись в чуланах. Леди Пакинсон, утомлённая вечерними визитами, давно спала в своей спальне на втором этаже, укутанная в меха и шёлк. Лорд Пакинсон не спал. Он сидел в своём кабинете — комнате с низким потолком, обшитым тёмным деревом, и стенами, заставленными книгами по тёмной магии, которую его семья изучала веками. Перед ним стоял бокал с огневиски, почти полный. Пилось плохо. На душе скребли кошки — то самое тягучее, дурное предчувствие, которое всегда приходило перед бедой. Он уже хотел отставить бокал и пойти спать, когда окно с грохотом разлетелось вдребезги. Лорд Пакинсон не успел даже вскрикнуть. Чёрные фигуры ворвались в кабинет с трёх сторон — из окна, из двери, из камина, который вдруг полыхнул зелёным пламенем. Они были быстрыми, безликими, одинаковыми в своих чёрных балахонах, и прежде чем лорд Пакинсон успел выхватить палочку, его схватили за руки, вывернули их за спину и повалили на колени. Стекло хрустело под его коленями. Где-то наверху закричала леди Пакинсон — пронзительно, истошно, пока чей-то грубый голос не оборвал крик. — Молчать! Стоять! Не двигаться! А потом в кабинет вошёл он. Геллерт Гриндевальд. Он был невысоким — ниже, чем на портретах, — но его присутствие заполняло комнату, как наводнение заполняет долину. Светлые волосы, собранные в низкий хвост, острые скулы, тонкие губы. Но самое страшное были глаза — один голубой, холодный как лёд, другой тёмный, почти чёрный, в котором горел огонь, не знающий пощады. Белый плащ, накинутый поверх тёмного камзола, волочился по ковру, усыпанному осколками стекла. Гриндевальд шёл медленно, с лёгкой, почти ленивой грацией хищника, который сыт, но не прочь развлечься. Он остановился перед лордом Пакинсон, стоящим на коленях, и посмотрел на него сверху вниз — как смотрят на насекомое, которое вот-вот раздавят. — Оставьте нас, — приказал он своим людям. Те молча вышли, бесшумно закрыв за собой дверь. В кабинете остались двое — тёмный маг и чистокровный лорд, чьи руки были связаны за спиной магическими путами. Гриндевальд наклонился, протянул руку и схватил лорда Пакинсона за горло. Пальцы его — длинные, холодные — сжались на шее, перекрывая дыхание, но не настолько, чтобы задушить. Достаточно, чтобы вызвать панику. Достаточно, чтобы глаза жертвы расширились от ужаса, а губы беззвучно зашевелились, пытаясь вымолить пощаду. — Отвечай, — голос Гриндевальда был тихим, почти ласковым, и от этой ласковости кровь стыла в жилах. — Кто убил Джин Грейнджер и Оливера Грейнджера? Лорд Пакинсон захрипел. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. Он дёрнулся, пытаясь освободиться, но хватка Гриндевальда была железной. — Я… я не понимаю… — выдавил он, и голос его сорвался на фальцет. — О ком вы говорите? Какие Грейнджеры? Я не знаю никаких… — Врёшь, — Гриндевальд чуть сжал пальцы, и лорд Пакинсон захрипел громче. — Ты знаешь. Твоя семья — ты, твой отец, твой дед — десятилетиями занимались скупкой маглорождённых. Покупали их, как скот, продавали, обменивали. Одна из таких сделок привела к смерти двух человек. Двух маглов. Двух родителей маленькой девочки, которую вы продали, как вещь. Лорд Пакинсон попытался замотать головой, но Гриндевальд держал его слишком крепко. — Я не… это не я… это Малфои! — закричал он в отчаянии. — Малфои этим занимались! Я только покупал уже сломленных! Я не убиваю! Я никогда… — Тихо, — Гриндевальд приставил палец к его губам, и лорд Пакинсон замолчал так резко, будто ему отрезали язык. — Я спросил не о том, кто продавал. Я спросил о том, кто убивал. Кто произнёс Аваду в ту ночь? Кто вошёл в дом Грейнджеров и погасил две жизни? Отвечай, или я вырву ответ из твоего разума. Поверь, тебе не понравится, как я это делаю. Лорд Пакинсон дрожал. Его тело трясло крупной дрожью, зубы стучали, по щекам текли слёзы — не от раскаяния, от животного страха. — Я не знаю! — завыл он. — Клянусь! Я не был там! Мне сказали только, что есть товар — девочка, маглорождённая, живая, здоровая. Я заплатил и забрал! Я не спрашивал, откуда она! Это не моё дело! Гриндевальд смотрел на него несколько секунд — долгих, бесконечных. Потом его пальцы разжались. Лорд Пакинсон рухнул на пол, хватая ртом воздух, и закашлялся — надрывно, болезненно. На его шее уже проступали тёмные синяки — следы пальцев тёмного мага. Гриндевальд выпрямился, вынул из кармана платок и медленно, тщательно вытер руки — палец за пальцем, будто прикасался к чему-то грязному. — Жалкое зрелище, — сказал он, глядя на распростёртого на полу лорда Паркинсона. — Ты не знаешь, кто убил. Ты не знаешь, кто продал. Ты даже не знаешь имени девочки, которую купил и продал дальше. И ты называешь себя чистокровным? Позор своему роду. Он повернулся к двери и громко хлопнул в ладоши. — Обыскать поместье, — приказал он ворвавшимся людям. — Все документы. Всю переписку. Всё, что связано со сделками по продаже маглорождённых за последние десять лет. И этого… — он кивнул на лорда Паркинсона, который всё ещё лежал на полу, сотрясаясь в рыданиях, — посадить в подвал. Пусть посидит и подумает о смысле жизни. Он вышел в коридор, и его шаги затихли в конце галереи. Той же ночью, в Малфой-мэноре, никто не спал. Гермиона сидела на своей кровати, обхватив колени руками, и смотрела на дверь. Она не знала, что происходит в поместье Пакинсон — до неё долетали лишь смутные слухи, которые эльфы передавали друг другу, шёпотом, на кухне. Гриндевальд. Нападение. Кого-то ищут. Она не знала, что этот кто-то — она. Наверху, в гостевой спальне, Том Реддл стоял у окна и смотрел на звёзды. Он тоже слышал новости. От Драко, который ворвался к нему в комнату с криком: «Гриндевальд напал на Пакинсонов! Представляешь? На Пакинсонов! Что ему нужно от них?» Том не ответил. Только улыбнулся своей обычной, ничего не значащей улыбкой. Но внутри у него шевелилось то самое чувство, которое всегда появлялось, когда он чувствовал приближение перемен. Больших перемен. Опасных. Гриндевальд искал убийц семьи Грейнджер. Гермиона Грейнджер, его маленькая служанка с непослушными волосами, была дочерью тех самых маглов. Теперь это знал и он. — Интересно, — прошептал Том в темноту. — Очень интересно.