Кружево из шрамов

Утро было серым и промозглым, как и полагается февралю, когда зима уже устала, но весна ещё не решается вступить в свои права. Поезд, который Драко Малфой нанял для поездки в северные леса, оказался старым, но надёжным составом — с бархатными сиденьями цвета бордо, полированными столиками из тёмного дерева, тяжёлыми шторами, которые колыхались в такт движению, и большими окнами, за которыми проплывал заснеженный пейзаж, монотонный и бесконечный, как сама зима. Вагонов было всего три: первый для хозяев, второй для багажа — сундуков, книг и магических инструментов — и третий для слуг и эльфов, крошечный, холодный, с деревянными скамьями вместо мягких сидений. Но Гермиона сидела не в третьем. Она стояла. Рабам запрещалось сидеть в купе поезда — это было одно из тех неписаных, но железных правил, которое чистокровные волшебники соблюдали с особой, почти религиозной строгостью. Слуга не имеет права занимать место, которое мог бы занять свободный волшебник. Слуга должен быть на ногах, наготове, чтобы в любую секунду сорваться по первому требованию хозяина. Слуга должен быть тенью — всегда рядом, но никогда не занимать пространство, всегда видимой, но никогда не существующей. Этому правилу учили с детства, его вдалбливали вместе с зубрёжкой этикета и правил поведения, и нарушение его каралось так же сурово, как кража или неповиновение. Поэтому Гермиона стояла у двери в купе, где расположились Том и Драко, прислонившись спиной к холодной деревянной панели, и смотрела в маленькое запотевшее окошко, в котором отражалось её собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, сжатыми в тонкую линию. В руках она держала поднос с двумя пустыми чашками и термосом, внутри которого ещё оставался кофе — Драко не хотел пользоваться вагон-рестораном, потому что, по его словам, «там подают отраву для грязнокровок, а я не собираюсь травиться ради экономии времени». Поезд мерно покачивался на стыках рельсов, и её укачивало. Ноги гудели — она стояла уже два часа, с самого отъезда, когда рассвет только начинал золотить верхушки деревьев, а на вокзале было холодно и ветрено. Агата, провожавшая их у поезда, успела шепнуть ей на ухо, прикрываясь платком: «Попросись в третий вагон, к эльфам, там хоть на ящике посидишь, пока хозяева не позовут. Ноги-то беречь надо». Но Гермиона не попросилась. Знала, что Драко откажет — специально, чтобы помучить, чтобы показать, кто здесь хозяин, а кто вещь. Из-за закрытой двери доносились голоса — приглушённые, но различимые. Драко говорил громко и возбуждённо, как всегда, когда речь заходила о чём-то, что его по-настоящему зажигало. Том отвечал ровно, спокойно, почти лениво — так разговаривают с ребёнком, который задаёт слишком много вопросов, но скучать с которым пока ещё не хочется. Гермиона невольно прислушалась — не из любопытства, а из привычки, потому что в Малфой-мэноре знание того, что говорят хозяева, иногда помогало выжить. — …отец говорит, что в этой книге есть заклинания, которые позволяют управлять стихиями, — голос Драко был возбуждённым, почти детским, с той ноткой восторга, которая появляется, когда человек говорит о чём-то, что обещает власть. — Представляешь? Вызвать бурю одним движением палочки? Или остановить землетрясение? Или, может быть, заставить реку течь вспять? Говорят, древние маги делали такое запросто. Том сидел напротив, положив ногу на ногу, откинувшись на бархатную спинку сиденья, и крутил в пальцах серебряную ложку, которой размешивал кофе. Ложка поблёскивала в утреннем свете, отражая маленькие солнечные зайчики, которые прыгали по стенам купе. Его лицо было безмятежным, почти скучающим — ни один мускул не дрогнул, ни одна эмоция не проступила на этом бледном, красивом, пугающе правильном лице. Но внутри Тома разгорался тот самый холодный огонь, который зажигался всегда, когда речь заходила о силе — настоящей, древней, дикой, не ограниченной правилами Министерства и моралью. — Заклинания пятого века не работают так, как современные, — ответил он ровно, не поднимая глаз на Драко. Голос его был тихим, но каждое слово падало в тишину купе с тяжестью камня. — Ими нельзя просто взмахнуть палочкой и произнести красивое слово. Они требуют жертв. Драко нахмурился — на его лбу пролегла глубокая складка, а брови сдвинулись к переносице. Ему не нравилась эта тема. Жертвы всегда были неприятной частью разговора о силе, той частью, которую он предпочитал не замечать. — Каких жертв? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но в нём проскользнула нотка беспокойства. — Разных, — Том сделал глоток кофе, не отрывая глаз от окна, за которым проплывали бесконечные заснеженные поля, разделённые редкими живыми изгородями. — Кровь. Время. Память. Иногда — жизнь. Дикая магия не терпит компромиссов, Драко. С ней нельзя договориться, её нельзя обмануть. Она берёт своё. За всё нужно платить. Драко помолчал несколько секунд, переваривая информацию. В купе стало тихо — только мерный стук колёс нарушал тишину, да где-то в соседнем вагоне хлопнула дверь. Потом лицо Драко снова просветлело, будто он нашёл решение, которое делало проблему несущественной. — Ну, эльфов у нас полно, — сказал он с лёгкостью, от которой у Тома чуть дрогнул уголок губ. — А если не хватит — купим ещё. Отец говорил, что на континенте сейчас дёшево, потому что там война и многие хотят избавиться от лишних ртов. Том ничего не ответил. Он отставил чашку и перевёл взгляд на дверь, за которой стояла Гермиона, но его мысли были уже далеко — там, где древняя магия переплеталась с человеческими жизнями, превращая их в топливо для великих дел. — А ты слышал про Гриндевальда? — неожиданно спросил Драко, понижая голос. — Что он там вытворил вчера? Том поднял бровь — едва заметное движение, которое означало, что он действительно заинтересовался темой. — Напал на поместье Пакинсонов, — продолжил Драко, и в его голосе смешались страх и злорадство. — Представляешь? Ворвался среди ночи, разнёс полдома, держал старика Пакинсона за горло, выбил из него все признания... И всё ради чего? Ради того, чтобы найти убийц каких-то маглов. — Каких маглов? — спросил Том, и в его голосе впервые за сегодняшнее утро появился живой интерес. — Да кто ж их знает, — Драко отмахнулся, будто речь шла о мусоре на обочине дороги. — Какая-то семья из Лондона. Ничего особенного. Просто маглы, которых убили несколько лет назад. Говорят, Гриндевальд помешался на этом деле, как собака на кости. Везде суёт свой нос, допрашивает всех подряд. Люди уже шутят, что он с ума сошёл — самый опасный тёмный маг Европы, а бегает за убийцами каких-то простых маглов. Драко рассмеялся — резко, неестественно, будто пытался показать, что ему не страшно, хотя Том видел, как напряглись его плечи. — Сошёл с ума? — переспросил Том, возвращаясь к своему кофе. — А что ещё? Нормальный человек не стал бы из-за пары маглов поднимать такой шум. Это же просто маглы. Их каждый день убивают. Никто же из-за этого не бегает и не устраивает допросы с пристрастием. — Драко помолчал и добавил почти шёпотом: — Говорят, старик Пакинсон после этой ночи заикаться начал. Заикается, представляешь? Лорд Пакинсон, который ещё месяц назад смотрел на всех свысока. А теперь сидит в своём разгромленном поместье и заикается. Вот что значит перейти дорогу Гриндевальду. Том молчал, глядя в окно. Белые поля, серое небо, редкие деревья — всё это скользило мимо, не задерживаясь в его сознании. Он думал о том, что Гриндевальд, каким бы безумным его ни считали, редко делал что-то без причины. Если он так настойчиво искал убийц магловской семьи, значит, эта семья или её убийцы были ему зачем-то нужны. — В любом случае, — Драко потянулся и зевнул, давая понять, что тема закрыта, — нас это не касается. У нас свои дела. Книга, лес, древняя магия. А Гриндевальд пусть ищет своих маглов. Дал бы ему кто-нибудь другую игрушку, чтобы он не лез в чужие дома по ночам. Том ничего не ответил. Только сделал глоток остывшего кофе и перевёл взгляд на дверь купе, за которой стояла Гермиона. Он знал, что она слушает. И знал, что слова «какие-то маглы», произнесённые с таким презрением, отдаются в её сердце глухой, безнадёжной болью. Но это было не его дело. Пока не его. За дверью Гермиона стояла неподвижно, как статуя, вцепившись в поднос так, что костяшки пальцев побелели. Какие-то маглы. Семья из Лондона. Убиты несколько лет назад. Она знала, о ком идёт речь. Только она одна в этом поезде знала, что те «какие-то маглы» были её родителями. Джин и Оливер Грейнджеры — не просто маглы, а живые люди, которые любили её, растили её, читали ей на ночь сказки и водили в зоопарк по воскресеньям. А теперь о них говорили так, будто они были мусором на обочине дороги. Будто их смерть была пустяком, недостойным внимания. Гриндевальд ищет их убийц. Это была странная, пугающая мысль. Самый опасный тёмный маг Европы, человек, которого боялись даже Малфои, — он ворвался в дом Паркинсонов, держал лорда за горло, крушил всё вокруг… ради того, чтобы найти тех, кто убил двух обычных маглов, стоматологов из Лондона, чья дочь теперь стояла в коридоре поезда с подносом в руках, как живое доказательство того, что магия не всегда бывает доброй. Гриневольд сошёл с ума, — сказал Драко, и Гермиона почти поверила в это. Потому что нормальный человек не стал бы так рисковать ради неё. Ради её родителей. Ради какой-то маглорождённой рабыни, которую продавали дважды, которую били плетьми и унижали, у которой украли всё, включая имя. Ради неё. И всё же где-то в глубине души, там, где ещё теплилась маленькая, слабая, почти угасшая искра, Гермиона почувствовала странное, запретное тепло. Кто-то ищет их убийц. Кто-то не забыл. Ей хотелось закричать. Ворваться в купе, бросить поднос на пол, разбить чашки вдребезги и заорать: «Это моих родителей убили! Это их Гриндевальд ищет! Не каких-то маглов — моих маму и папу!» Но она молчала. Потому что знала: если она заговорит, Драко убьёт её. Не сразу, не публично — он не дурак и не хочет проблем с отцом. Но в лесу, в охотничьем домике, где не будет свидетелей, где стены не имеют ушей, а земля не помнит чужих секретов… там он сделает с ней всё, что захочет. Сломает её. Использует. Выбросит. А потом будет жить дальше, как ни в чём не бывало. Гермиона закрыла глаза и прижалась лбом к холодному стеклу маленького окошка. Стекло было ледяным, и от него разбегались по лицу приятные, отрезвляющие иголочки холода. Терпи, — сказала она себе, как говорила каждое утро, каждую ночь, каждую минуту, когда жизнь становилась невыносимой. — Терпи. Не сейчас. Не сегодня. Когда-нибудь это кончится. Когда-нибудь ты вырвешься. А пока — терпи. Из купе донеслись шаги — кто-то подошёл к двери. Гермиона выпрямилась, поправила фартук, одёрнула платье, поправила выбившиеся из-под чепца волосы, которые вечно лезли в глаза. Она приготовилась исполнить свою роль — тени, которая не имеет лица, не имеет голоса, не имеет прошлого. Которая существует ровно настолько, насколько это удобно хозяевам. Дверь открылась. На пороге стоял Том Реддл. Он посмотрел на неё — сверху вниз, как всегда, чуть склонив голову набок, тем своим изучающим, пронзительным взглядом, от которого хотелось спрятаться, закрыться, убежать. Он протянул ей свою пустую чашку — тонкий фарфор с золотым ободком, из тех, что подавали в поместье только самым дорогим гостям. — Кофе остыл, — сказал он. — Принеси горячий. Гермиона взяла чашку. Их пальцы на секунду коснулись. Том не отдёрнул руку — просто стоял и смотрел на неё. На её опущенные ресницы. На тонкую линию скул. На маленькую родинку над верхней губой, которую она тщетно пыталась скрыть тональным кремом, украденным у Агаты. — Слушаюсь, господин Реддл, — прошептала она и развернулась, чтобы идти к кипятильнику. — Гермиона, — окликнул он её, когда она сделала уже несколько шагов. Она замерла, не оборачиваясь. — Забудь то, что слышала, — сказал Том тихо. — О Гриндевальде. О магловской семье. Это не твоё дело. Она кивнула — один короткий, резкий кивок — и пошла дальше. Но в груди у неё колотилось сердце, как загнанная птица в клетке. Не твоё дело. Ничьё дело. Ничья забота. Просто маглы. Она знала, что он прав. Что ей действительно лучше забыть. Что любые мысли о Гриндевальде, о родителях, о справедливости — они только ранят, только мешают жить, только напоминают о том, что она потеряла. Но она не могла забыть. И никогда не сможет. Поезд нёсся на север, увозя их всё дальше от поместья, от Лондона, от прошлого, которое никак не хотело отпускать. Где-то там, позади, остались разгромленное поместье Паркинсонов, испуганные рассказы о безумном Гриндевальде, вопросы, на которые никто не хотел отвечать. Впереди был лес, охотничий домик, древняя книга и те две недели, которые должны были изменить всё — или ничего не изменить. Гермиона стояла у кипятильника в конце вагона, грела воду для кофе и смотрела на своё отражение в полированной стальной стенке. Бледная. Уставшая. Сломленная. Но где-то глубоко внутри, там, куда не добрались ни плети, ни унижения, ни слова Драко Малфоя, всё ещё теплилось что-то живое. Искра. Или, может быть, просто привычка не сдаваться. Она знала, что в лесу Драко начнёт действовать. Знала, что у неё почти нет шансов сопротивляться. Знала, что Том Реддл не придёт на помощь — зачем ему, какая выгода? Знала всё это. И всё равно стояла у кипятильника, грела воду и ждала. Как всегда ждала. Когда-нибудь — не сегодня, не завтра, но когда-нибудь — она перестанет ждать. И начнёт действовать. А пока — поезд, снег за окном и кофе для хозяев, которые даже не знают её настоящего имени. Терпи, Гермиона. Терпи.

***

Министерство магии.

Кабинет Люциуса Малфоя

Кабинет Люциуса Малфоя в Министерстве магии находился на втором этаже, в крыле, которое чистокровные волшебники в шутку называли «Золотой клеткой» — слишком много драгоценных металлов в отделке, слишком много портретов предков на стенах, слишком много власти, сконцентрированной в одних руках. Окна выходили на серое лондонское небо, которое сегодня было особенно хмурым, будто сама природа разделяла тревогу, охватившую магический мир после ночного нападения Гриндевальда на поместье Пакинсонов. Люциус стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на город, которого почти не видел. Его мысли были далеко — там, где старый лорд Пакинсон заикался перед своими слугами, а чёрные фигуры тёмного мага рылись в чужих документах, вырывая чужие тайны. Гриндевальд. Этот безумец, этот фанатик, этот пёс, который учуял след и теперь не успокоится, пока не выроет всё до основания. Но зачем? Зачем самому опасному магу Европы сдались убийцы каких-то маглов? — Зачем он это делает? — вслух спросил Люциус, не оборачиваясь. — Гриндевальд ищет убийц этих маглов. Зачем? В кабинете, кроме него, был только один человек — молодой клерк из отдела регистрации маглорождённых, которого послали с бумагами и который задержался дольше положенного, потому что Люциус не отпускал. Артур Уизли — рыжеволосый, веснушчатый, в мантии, которая явно была куплена несколько лет назад и уже не скрывала поношенные манжеты рубашки. Он стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, и сжимал в руках папку с документами, которую так и не успел положить на стол. — Мистера и миссис Грейнджер, сэр, — произнёс Артур, и его голос прозвучал тише, чем ему хотелось бы. Люциус резко обернулся. Его серые глаза, всегда такие холодные и спокойные, на секунду вспыхнули раздражением — не на Уизли, на ситуацию, в которой он оказался. — Да, да, я понял, — отрезал он, возвращаясь к окну. — Но зачем? Зачем ему эти Грейнджеры? Артур замялся. Он знал, что сейчас лучше промолчать — его семья и без того была в немилости у магического сообщества, слишком много сочувствия грязнокровкам, слишком много громких заявлений о равенстве. Но он не умел молчать, когда вопрос касался истории магии. Это была его маленькая страсть, его увлечение, его способ сбегать от пресной жизни мелкого чиновника. — Может быть, потому что он думает, что эти Грейнджеры — потомки Констанции Грейнджер, — сказал Артур, и слова вылетели быстрее, чем он успел их обдумать. — Помните? Жены Гектора Грейнджера, который основал... который основал Сугубо Экстраординарное Общество Зельеварителей. Люциус замер. Его спина выпрямилась, плечи напряглись — незаметно для постороннего, но достаточно, чтобы Артур, который давно научился читать малейшие изменения в поведении начальника, почувствовал, что попал в цель. — Это было давно, — медленно произнёс Люциус, и голос его стал ледяным. — И нет никаких доказательств, что именно Констанция написала ту книгу. Которая... находится у меня в библиотеке. Он почти сказал «которую мы храним», но вовремя поправился. Артур не должен знать, какую ценность представляет та старая книга в кожаном переплёте, что лежит в запертом шкафу под матрасом Люциуса Малфоя. Никто не должен знать. Никогда. — Извините, мистер Малфой, — Артур поклонился, пятясь к двери. — Я не хотел... — Вон, — коротко бросил Люциус. Артур вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Люциус остался один. Он постоял у окна ещё несколько секунд, глядя на мутное небо, на котором не было ни облачка — только серая, бесконечная пелена, и встал, медленно, как старик, хотя ему не было и пятидесяти. Он подошёл к своему рабочему столу, сел в кресло — тяжёлое, резное, с гербом Малфоев, вышитым на спинке, — и поднял левую руку. На его безымянном пальце блестело кольцо. Старинное. Чёрное серебро, потускневшее от времени, с крупным тёмно-зелёным камнем, внутри которого, если присмотреться, мерцала едва заметная искра. Кольцо переходило в семье Малфоев от отца к сыну на протяжении восьми поколений. Люциус получил его в семнадцать лет, в тот самый вечер, когда его отец, Абраксас Малфой, позвал его в кабинет и сказал слова, которые он помнил до сих пор. Он закрыл глаза, и прошлое накрыло его с головой.

Лето 1927 года.

Малфой-мэнор.

Кабинет Абраксаса Малфоя.

Старый камин пылал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Абраксас Малфой стоял перед камином — высокий, прямой, в парадной мантии, хотя на часах было уже за полночь. Его серебристые волосы блестели в свете пламени, а длинные пальцы перебирали чётки из драконьей кости — семейную реликвию, которую он никогда не выпускал из рук, когда собирался говорить о важном. Дверь скрипнула, и в кабинет вошёл молодой Люциус — тогда ещё юноша с безупречными манерами и почти детским румянцем на щеках. Он выпрямился, одёрнул мантию и поклонился отцу, как того требовал этикет. — Ты звал меня, отец? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Абраксас не ответил сразу. Он продолжал стоять у камина, глядя в огонь, и Люциус уже начал беспокоиться, не сделал ли он что-то не так. Но потом старик повернулся — медленно, величественно, как король, который снизошёл до разговора с придворным. — Подойди, сын мой, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём звучала сталь. Люциус подошёл. — Возьми эту книгу, — Абраксас указал на стол, где лежал толстый том в чёрном кожаном переплёте, перевязанный серебряной лентой. — Открой. Люциус взял книгу. Она была тяжёлой — слишком тяжёлой для обычной книги, — и от неё пахло старым пергаментом, пылью и чем-то ещё, горьковатым, как полынь. Он перелистал первые страницы, потом следующие. Руны. Древние, неизвестные, такие, каких он никогда не видел в учебниках по древней магии. — Что это? — спросил он, поднимая глаза на отца. — Это, Люциус, — Абраксас сделал шаг к нему и положил руку на плечо, — книга, написанная и исследованная Констанцией Грейнджер. Люциус нахмурился. Имя было незнакомым. — Грейнджер? Я не знаю этого рода. — И правильно, — губы Абраксаса искривились в холодной усмешке. — Потому что этот род — позор для чистокровной магии. Констанция Грейнджер была талантливой ведьмой, гениальной зельеваркой, женой Гектора Грейнджера, который основал Сугубо Экстраординарное Общество Зельеварителей. Она написала эту книгу — о дикой магии, о заклинаниях пятого века, о силе, которую мы давно потеряли. — И что в этом позорного? — спросил Люциус, всё ещё не понимая. Абраксас убрал руку с его плеча и отошёл к камину. Его лицо, освещённое пламенем, выглядело почти демоническим. — Констанция родила ребёнка, Люциус. Ребёнка, который оказался сквибом. У неё не было другого наследника, только этот жалкий, лишённый магии отпрыск, которого она, вместо того чтобы оставить в приюте или отдать на воспитание, растила как родного. Выучила. Научила читать. Водила в магический мир, хотя это было запрещено. Люциус молчал. Он знал, что сквибы — это позор, что их прячут, как больной зуб, что о них не говорят вслух. История Констанции Грейнджер была именно такой — историей, которую нужно забыть. — С тех пор её род покатился по наклонной, — продолжил Абраксас. — Дети рождались всё слабее, всё менее одарённые. Потомки Констанции женились на магглах, теряли остатки магии, теряли своё место в обществе. Теперь они ничем не отличаются от обычных магглов. Но кровь — их кровь — до сих пор хранит память о той силе, что была у их предков. Абраксас замолчал, давая Люциусу время переварить услышанное. В камине треснуло полено, рассыпав сноп искр. — Что ты хочешь сделать с книгой, отец? — спросил Люциус. — Не я, — Абраксас повернулся к нему, и в его глазах горел тот самый огонь, который Люциус иногда замечал у себя по ночам, когда думал о том, как мог бы выглядеть мир без грязнокровок и маглов. — Мы, Люциус. Ты и я. И ты, когда меня не станет, продолжишь мой труд. Запрёшь эту книгу на все замки. И не дай бог — ты слышишь меня, сын? Не дай бог кто-то узнает, что Грейнджеры были чистокровными. Что у них есть права на это наследие. Что кровь их, пусть и разбавленная веками скрещивания с магглами, всё ещё течёт в жилах каких-то жалких... — он запнулся, подбирая слово, — каких-то стоматологов из Лондона. Люциус сглотнул. Ему было семнадцать, он только начал понимать, как устроен мир чистокровной политики, и слова отца ложились в сознание, как кирпичи в фундамент будущего. — Я так понял, вы хотите... — начал он, но Абраксас перебил его, повысив голос впервые за этот разговор. — Я хочу, чтобы их указ — тот самый, что утверждает, что все волшебники могут быть волшебниками, независимо от крови, — был отменён. Я хочу, чтобы грязнокровки, маглорождённые, предатели крови — вся эта грязь — были там, где им место. Внизу. На коленях. И ты, Люциус, продолжишь мой труд. Будешь хранить книгу. Будешь уничтожать улики. Будешь следить, чтобы никто — слышишь? Никто — не узнал правды о Грейнджерах. Потому что если правда всплывёт... Абраксас замолчал, и Люциус увидел в его глазах то, чего никогда не видел раньше — страх. — Что тогда, отец? — прошептал он. — Тогда, — Абраксас выпрямился и снова стал тем надменным лордом, каким его знал весь магический мир, — тогда наша власть рухнет. Если грязнокровки смогут доказать, что среди них есть потомки древних чистокровных родов, вся система, которую мы строили веками, развалится. А мне, Люциус, не нужны развалины. Мне нужна власть. Он подошёл к столу, взял книгу из рук сына и аккуратно положил её в стальной ларец, который запер на три замка. — Запомни, — сказал он на прощание. — Грейнджеры — это не просто маглы. Это угроза. И ты сделаешь всё, чтобы эта угроза никогда не реализовалась. Люциус кивнул. Он не знал тогда, что через пятнадцать лет какая-то девчонка с фамилией Грейнджер продастся в рабство в его поместье. Не знал, что Гриндевальд начнёт копать там, где не надо. Не знал, что старая тайна, которую его отец зарыл так глубоко, начнёт выползать на свет, как червь из сырой земли. Но сейчас, стоя у окна Министерства и сжимая в пальцах старинное кольцо, он понял: время пришло. Люциус открыл глаза. Кабинет был пуст, только портрет его отца на стене смотрел на него осуждающим взглядом — как смотрел всегда, когда Люциус делал что-то не так. — Я помню, отец, — прошептал он. — Я всё помню. Он подошёл к сейфу, который стоял за его столом — маскировочные чары, личные заклинания, ключ только у него — и открыл его. Внутри, на бархатной подушке, лежала та самая книга — оригинал, который он перепрятал из поместья в Министерство несколько лет назад, когда Гриндевальд начал проявлять слишком большой интерес к древним артефактам. Люциус провёл пальцами по обложке, чувствуя под подушечками тёплую, живую пульсацию магии. — Гриндевальд ищет убийц Грейнджеров, — сказал он книге, будто она могла ответить. — Он копает. Он узнаёт. Он найдёт их, если я не остановлю его. А если найдёт... если свяжет эту семью с Констанцией... если докажет, что Грейнджеры — чистокровные... Он не договорил. Потому что страшно было даже думать об этом. Люциус закрыл сейф, запер его и вернулся к окну. За стеклом всё так же было серо, всё так же плыли облака, всё так же Лондон жил своей обычной жизнью, не подозревая, что в кабинете одного из самых влиятельных магов Британии решалась судьба магического мира. — Ты не получишь их, Гриндевальд, — прошептал Люциус в стекло. — Ни ты, ни кто-либо другой. Тайна умрёт вместе со мной.