Кружево из шрамов

Особняк Блэков на Гриммо, 12, был таким же мрачным, как и его хозяева. Тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови скрывали окна от посторонних глаз, старые портреты ворчали на стенах, проклиная каждого, кто осмеливался пройти мимо, не сняв шляпу, а в воздухе висел запах пыли, старых книг и чего-то сладковато-гнилостного — того самого запаха, который появляется в домах, где люди умирают, но не замечают этого. Нарцисса Малфой приехала сюда сразу после ужина — по приглашению сестры, которая прислала сову с коротким посланием: «Приезжай. Нужно поговорить». Обычно Нарцисса игнорировала такие приглашения — слишком много ссор, слишком много обид, слишком много лет жизни, потраченной на то, чтобы доказать, что она не хуже, что она достойна, что она — настоящая Блэк. Сегодня она приехала. Потому что больше некуда было идти. Она поднялась на второй этаж, в ту самую спальню, в которой спала девушкой — до того, как выйти замуж за Люциуса, до того, как родить Драко, до того, как её жизнь превратилась в бесконечную череду приёмов, интриг и холодных улыбок. Закрыла дверь на щеколду. Зажгла свечи. И сняла парик. Белые, как снег, волосы — гордость рода Блэков, символ чистой крови, знак принадлежности к древнейшей династии — остались в её руках, потому что это был всего лишь парик. Искусный, дорогой, сотворённый лучшими мастерами-чародеями Франции, но парик. Под ним скрывались редкие, тонкие, безжизненные волоски — серые, выцветшие, выпадающие целыми прядями, стоило только провести рукой. Нарцисса посмотрела на себя в зеркало. Из роскошной рамы с позолоченными драконами на неё смотрела чужая женщина. Худая, бледная, с провалившимися щеками и глубокими морщинами, которые не должны были появляться у женщины её возраста. Кожа, когда-то фарфоровая и гладкая, теперь обвисла на шее мелкими складками, а под глазами залегли тёмные, почти чёрные круги — не от бессонницы, от болезни, которую никто не мог назвать вслух. Из изящной чистокровной волшебницы, которую рисовали на портретах великие мастера, она превратилась в рухлядь. В старуху, которая доживала свои последние годы, цепляясь за магию, за имя, за сына, которому было всё равно. Нарцисса провела дрожащей рукой по лицу, по тому месту, где когда-то была впадинка на подбородке — её «фирменная» черта, которую Люциус называл «укусом амура». Впадинка исчезла, как исчезает всё, когда тело начинает проигрывать битву со временем. Дверь комнаты скрипнула. В зеркале отразилась Беллатриса — высокая, статная, с такими же белыми волосами, но настоящими, живыми. Она вошла без стука — из сестёр только она позволяла себе это — и замерла на пороге, глядя на Нарциссу. — Нарцисса, — позвала она тихо, и в её голосе не было того безумного блеска, которым она славилась на приёмах и балах. Только усталость. И боль. — Как ты? Нарцисса не обернулась. Она смотрела на своё отражение и видела только то, что потеряла. — Плохо, — ответила она, и голос её был таким же серым, как волосы под париком. — Всё очень плохо. Я угасаю, Белла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые шторы. Беллатриса подошла ближе, встала за спиной сестры, положила руки ей на плечи. Они были сёстрами — не близкими, не любящими, но связанными одной кровью, одной семьёй, одним проклятием, которое тащили из поколения в поколение. — Доктора? — спросила Белла, хотя знала ответ. — Бесполезно, — Нарцисса покачала головой, и несколько седых волосков упали на чёрное платье. — Они не могут найти причину. Говорят, что все показатели в норме. Говорят, что я здорова. — Но ты не здорова, — закончила Белла. — Я умираю, — поправила Нарцисса. — Медленно. По капле. Каждое утро я смотрю в зеркало и вижу, что меня стало меньше. Не весом — собой. Я исчезаю, Белла. По кусочкам. Сегодня волосы, завтра — память, послезавтра — способность колдовать. А потом... потом останется только пустая оболочка. И Драко, который даже не заметит, потому что никогда не смотрел на меня как на мать. Только как на функцию. Как на леди Малфой. Как на кого-то, кто должен давать указания и носить красивую маску. Голос её задрожал. В зеркале Беллатриса выглядела молодой и сильной — настоящая Блэк, настоящая волшебница, не тронутая проклятием, которое пожирало её младшую сестру изнутри. Но в глазах Беллы застыло что-то, чего не видели другие. Зависть? Жалость? Страх? — Андромеда... — начала было Белла, но Нарцисса перебила её, и в её голосе впервые за этот вечер появилась сталь. — Не смей произносить это имя в моём присутствии, — сказала она, и рука её, лежащая на столике, сжалась в кулак. — Андромеда предала нас. Она ушла к грязнокровке. Она выбрала его вместо семьи. Она умерла для меня в тот день, когда сбежала. — Но она была счастлива, — тихо сказала Белла. — Помнишь? Она смеялась. Настоящим смехом, не тем, фальшивым, которым мы смеёмся на приёмах. Она жила, а не выживала. — Значит, она умрёт счастливой, — отрезала Нарцисса. — А я умру здесь. В этом проклятом доме. Окружённая портретами, которые ненавидят меня за то, что я не оправдала их ожиданий. Она замолчала. В камине треснуло полено, и искры взлетели вверх, рассыпавшись золотым дождём. Свечи оплывали воском, отбрасывая на стены длинные, искажённые тени. Где-то внизу, в гостиной, завывали портреты — их вечное проклятие тем, кто осмелился жить не так, как велит традиция. — Я хочу увидеть его, — прошептала Нарцисса, и слёзы — первые слёзы за много лет — покатились по её щекам, оставляя влажные дорожки на пергаментной коже. — Перед тем как... перед тем как угаснуть совсем. Я хочу увидеть того, кто способен это остановить. — Кого? — спросила Белла, хотя уже знала ответ. — Того, кто сильнее проклятия, — ответила Нарцисса, глядя на своё отражение — на женщину, которая когда-то была красивой, а теперь превратилась в тень. — Того, кто сможет спасти меня. Она повернулась к сестре, и в её глазах, подёрнутых влажной пеленой, загорелся тот самый огонь, который Беллатриса видела у неё только раз — когда Нарцисса рожала Драко и врачи сказали, что он не дышит. — Я хочу увидеть Томаса Гонта, — сказала она. — Я знаю, что он сможет. Он сможет всё. Беллатриса молчала. Она не знала, правда ли это. Она знала только то, что её сестра умирает. И что если Томас Гонт — последняя надежда, они найдут его, где бы он ни был. Она обняла Нарциссу — ту, которую всегда считала слишком холодной, слишком правильной, слишком «малфоевской», — и они стояли так, две сестры, две Блэк, две женщины, которых жизнь сломала, но не добила до конца.

***

Дом Гонтов стоял на окраине маленькой деревушки, которую даже на картах редко отмечали. Ветхий, полуразрушенный, с облупившейся штукатуркой и покосившейся крышей, он казался призраком среди голых февральских деревьев. Никто не заходил сюда — ни соседи, ни торговцы, ни случайные путники. Говорили, что дом проклят. Говорили, что в нём живёт безумец. Говорили, что лучше обойти его стороной, особенно по ночам. Томас Гонт сидел в своём продавленном кресле у камина — единственного источника тепла и света в этом огромном, холодном, заброшенном доме. Огонь трещал, отбрасывая на стены пляшущие тени, которые превращали комнату в театр теней, где разыгрывались старые, забытые трагедии. Старик был укутан в плед, который когда-то был бордовым, а теперь превратился в грязно-бурую тряпку, пахнущую пылью и старостью. Волосы, некогда тёмные, теперь свалялись в седые космы, и он то и дело проводил по ним дрожащей рукой, хотя те уже не слушались. Лицо его было изрезано морщинами, провалившиеся щёки создавали впечатление черепа, обтянутого пергаментной кожей, а мутные глаза, окружённые красными веками, смотрели в одну точку — туда, где в камине догорали последние поленья. Перед ним на коленях лежала раскрытая книга. Это была не та книга, что искали Малфои, и не та, что изучал Том. Это была старая, потрёпанная семейная хроника — «Родословная Гонтов от Салазара Слизерина до наших дней», — написанная от руки на толстых пергаментных страницах. Томас перечитывал её сотни раз, но сегодня почему-то листал особенно медленно, останавливаясь на каждом имени, на каждой дате, на каждой пометке на полях, оставленной его отцом и дедом. Салазар. Корвин. Томас. Абраксас. Меропа. Том. Том. Имя внука заставило его сердце сжаться. Мальчик, которого он вырастил после того, как Меропа — его любимая, его единственная дочь — сбежала с магглом, а потом умерла, оставив младенца на пороге сиротского приюта. Томас ненавидел этого мальчика за то, что тот был похож на своего отца — на того самого маггла, который украл его дочь, опозорил род, разбавил святую кровь Слизерина грязью. Но Томас боялся этого мальчика ещё сильнее, чем ненавидел. Потому что Том был сильным. Слишком сильным. И в его глазах горел огонь, который Томас видел только у одного человека в своей жизни — у Геллерта Гриндевальда. Он уже хотел закрыть книгу, когда страницы вдруг зашелестели сами собой. Ветер? Томас поднял голову, огляделся. Все окна были закрыты, дверь заперта, в комнате не было ни сквозняка, ни малейшего дуновения. Но страницы продолжали шелестеть, переворачиваясь одна за другой, быстрее и быстрее, пока не остановились. И тогда он увидел. Камин погас. Не затух — погас мгновенно, будто кто-то накрыл пламя невидимой рукой. В комнате стало темно — так темно, что Томас не видел собственных рук. Только книга, которая вдруг засветилась серебристым, холодным светом, исходящим из самих страниц. Свет становился ярче, полнее, пока не заполнил собой всю комнату, а потом из него начали проступать образы — смутные, размытые, как отражения в мутной воде. Томас замер, не в силах отвести взгляд. Сначала он увидел поля. Зелёные, бескрайние, уходящие за горизонт. Над ними нависало серое, свинцовое небо, и где-то далеко, на холме, стоял замок — древний, мрачный, с башнями, уходящими в облака. Хогвартс. Томас узнал его, хотя не был там уже много лет. Потом картинка сменилась. Он увидел людей. Много людей. Они стояли на поле — две армии, выстроенные друг против друга, с палочками наготове, с лицами, искажёнными ненавистью и страхом. В воздухе пахло магией — озоном и чем-то ещё, горьким, как полынь, и паленым, как после большого пожара. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то молился богам, в которых давно перестал верить. И в центре этого поля, на небольшом возвышении, стоял ОН. Том. Его внучатый племянник. Мальчик, которого он вырастил. Мальчик, которого он боялся. Но это был не тот Том, который уехал в лес с Малфоем. Это был другой Том — старше, жёстче, страшнее. Его лицо, всегда такое красивое и правильное, теперь было искажено чем-то тёмным, неуловимым. Глаза — те самые чёрные, бездонные глаза — горели алым огнём. В руке он держал палочку — не ту, которую Томас помнил, другую, страшную, с костяной рукояткой, из которой вилась какая-то чёрная, живая дымка. — Сегодня, — голос Тома разнёсся над полем, громкий, уверенный, не терпящий возражений, — сегодня закончится эпоха слабых. Сегодня мы покажем им, что такое настоящая магия. Что такое сила. Что такое чистота. Толпа за его спиной заревела — тысячи глоток, тысячи голосов, слившихся в один животный, первобытный крик. Томас узнал некоторые лица — Малфои, Нотты, Эйвери, Лестрейнджи, Паркинсоны... Все чистокровные семьи, все, кого он знал всю жизнь, стояли за спиной его внучатого племянника и смотрели на него с обожанием и страхом. А напротив, на другой стороне поля, стояли другие. Там были незнакомые лица — какие-то мужчины и женщины в поношенных мантиях, с решительными, но испуганными глазами. Там были маглорождённые, оборотни, сквибы, те, кого чистокровные называли «грязью». А в центре этой толпы, сжимая палочку в дрожащей руке, стояла... Томас узнал её. Серая служанка Малфоев. Гермиона. Та, которая подавала ему чай. Она стояла сейчас перед армией Тома, растрёпанная, в разорванной мантии, с кровью на лице, но с горящими глазами. Она кричала что-то — Томас не слышал слов, но видел, как его внучатый племянник смотрит на неё. Не как на врага. Не как на жертву. Как на что-то другое — на вызов, на загадку, на единственного человека, который посмел встать у него на пути. — Ты не победишь, — прочитал Томас по губам Гермионы. — Я не позволю. Том улыбнулся — той самой пустой, идеальной улыбкой, которую Томас знал с детства. — У тебя нет выбора, Гермиона, — ответил он. — Как и у всех вас. Он поднял палочку. И началась война. Картинки сменяли одна другую, как в калейдоскопе, разбиваясь на тысячи осколков и складываясь в новые, ещё более страшные образы. Томас видел горящий Хогвартс — башни, которые рушились, как карточные домики, и учеников, которые бежали по коридорам, заливая их кровью и слезами. Видел Дамблдора, падающего с Астрономической башни — его длинная серебряная борода развевалась на ветру, а в глазах застыло удивление. Видел, как Том стоит над телом старого профессора и смотрит на него без всякого выражения — ни радости, ни печали, только спокойное, холодное удовлетворение. Видел, как Драко Малфой — уже не мальчик, а мужчина с жёсткими глазами и вечно сжатыми губами — ведёт Гермиону в какую-то тёмную комнату, где её ждут цепи и плети. Видел, как Том запрещает это — одним жестом, одним словом останавливает своего союзника и забирает девушку себе. — Она моя, — говорит Том, и в его голосе звучит что-то, чего Томас никогда не слышал у него прежде. Собственничество. Ревность. Желание. — С каких пор? — рычит Драко, но отступает, потому что перечить Тому уже никто не смеет. Видел, как Гермиона сидит в какой-то комнате — не в каморке уже, а в настоящей спальне, с окнами на заснеженный сад. На столе перед ней лежат книги — много книг, целая стопка, и она читает их каждую ночь при свете единственной свечи, готовясь к чему-то, что должно случиться. К финалу. Видел Тома — властелина, правителя, тёмного лорда, которого называли «Тот-кого-нельзя-называть», потому что даже имя его жгло язык. Он сидел на троне из человеческих костей, а вокруг него стояли на коленях чистокровные маги, целовали его мантию, молили о пощаде. Но пощады не было. Никогда. Том не знал слова «пощада». И снова Гермиона — в горящем Хогвартсе, с палочкой в руке, напротив Тома, который сжимает свою страшную палочку из тиса и феникса. Они стоят друг против друга, и между ними — всё. Их прошлое. Их настоящее. Их будущее, которого может не быть. — Авада Кедавра! — кричит Том. — Экспеллиармус! — отвечает Гермиона. Два луча — зелёный и красный — сталкиваются в центре зала, и мир взрывается. А потом — тишина. Чёрная. Бесконечная. Мёртвая. Томас открыл глаза. Он сидел в своём кресле, укутанный в плед, у камина, который снова горел, как будто ничего не случилось. Книга лежала на коленях, закрытая. За окном шёл снег — белый, чистый, равнодушный. Но в голове у старика всё ещё горели образы. Хогвартс в огне. Том на троне из костей. Гермиона, которая смотрит ему в глаза и не отступает. Война. Война, которую устроит его внучатый племянник. Война, которая сожжёт магический мир дотла. Томас посмотрел на свои руки — высохшие, дрожащие, с набухшими венами и тёмными пятнами старости. Он ничего не мог сделать. Ничего. Он был стариком, который едва мог подняться с кресла. Какая война? Какая битва? Он умрёт раньше, чем она начнётся. И всё же... — Том, — прошептал он в пустоту, и голос его сорвался на старческий всхлип. — Том, что ты делаешь? Зачем тебе это? Но ответа не было. Только ветер завывал в трубе, да снег падал на холодную землю.

***

Охотничий домик в лесу.

Лес встретил их тишиной. Охотничий домик, который Драко выбрал для их двухнедельного затворничества, оказался лучше, чем можно было ожидать. Двухэтажное здание из тёмного дерева с большой каменной трубой, из которой уже вился дымок — эльфы приехали раньше и растопили камин. Внутри было просторно, даже уютно: большая гостиная с камином из грубого камня, кухня с массивным дубовым столом, три спальни на втором этаже и крошечная комнатушка для прислуги на первом, рядом с кладовой. Гермиона потратила четыре часа, чтобы привести дом в порядок. Эльфы сделали основную работу — вымыли полы, протёрли окна, растопили камины, — но всё остальное легло на неё. Она перестирала постельное бельё, которое пахло сыростью и мышами, расставила посуду на кухне, начистила серебро (откуда в охотничьем домике серебро, она не знала, но скребла его до блеска), развесила полотенца в ванной, пополнила запасы дров, протёрла пыль с книжных полок и картин, которых здесь было на удивление много — каких-то старых, выцветших гравюр с охотничьими сценами. Её спина ныла. Руки покрылись новыми мозолями. Глаза слипались от усталости, потому что ночью она почти не спала — всё ждала, что Драко постучит в дверь её каморки. Но он не пришёл. Устал с дороги или решил отложить наказание на потом. Гермиона не знала и не хотела гадать. Она заправляла последнюю постель — кровать Драко в самой большой спальне на втором этаже, — когда услышала шаги на лестнице. Тяжёлые. Уверенные. Её сердце ёкнуло и ухнуло куда-то вниз, в желудок. На улице было холодно, но солнечно. Том стоял на крыльце, заложив руки за спину, и смотрел на лес, который тянулся до самого горизонта — сосны, ели, берёзы с голыми, белыми ветвями, и everywhere снег, глубокий, искрящийся на утреннем солнце. Воздух был таким чистым, что кружилась голова. Пахло хвоей, морозом и чем-то ещё, далёким, забытым — свободой, наверное. — Что-то грязнокровка задерживается, — Драко вышел следом, хрустнув снегом под ногами. Он был в тёплой мантии, накинутой поверх домашнего костюма, и нетерпеливо постукивал тростью по перилам крыльца. — Я пойду проверю. — Угу, — кивнул Том, не оборачиваясь. Драко скрылся за дверью, и Том остался один. Он сделал несколько шагов по тропинке, ведущей в лес, глубоко вдыхая морозный воздух. Мысли его были далеко — там, вчера, в поезде. Гриндевальд. Паркинсоны. Какие-то маглы, которых ищет самый опасный маг Европы. Странное совпадение, что именно сейчас, именно когда он начал проявлять интерес к Гермионе, кто-то решил вскрыть старые раны. Том не верил в совпадения. Он верил в закономерности. И эта закономерность пахла тайной — старой, опасной, выгодной. Он решил прогуляться. В конце концов, Драко справится с одной служанкой. Драко вошёл в спальню бесшумно — он умел, когда хотел. Гермиона стояла у его кровати, натягивая простыню, и не слышала, как открылась дверь, как он сделал три тихих шага по паркету, как его тень легла на пол рядом с ней. Она узнала его только тогда, когда он коснулся её плеча — и вздрогнула, как испуганная лань, и обернулась, и в её глазах застыл тот самый страх, который Драко так любил. — О, ты здесь, — сказал он, и голос его был вкрадчивым, сладким, как патока. — Прекрасно. — Хозяин, — Гермиона отступила на шаг, но кровать была позади, и отступать было некуда. — Я почти закончила. Я сейчас уйду, чтобы вам не мешать... — Не уйдёшь, — перебил он, и его рука легла ей на плечо — тяжело, неотвратимо. — Я не отпускал. Он толкнул её. Она упала на кровать — спиной на только что застеленную простыню, и пружины жалобно скрипнули под её весом. Драко навис сверху, прижимая её к матрасу всем телом, и Гермиона почувствовала, как мир сузился до размеров этой комнаты, этой кровати, его рук, которые уже скользили по её бокам, его дыхания, которое обжигало лицо. — Нет, — выдохнула она, пытаясь вывернуться. — Нет, не надо, прошу... — Почему же? — он усмехнулся, и в его глазах горел тот самый огонь, который она видела в поезде, в Малфой-мэноре, в каждом его взгляде, брошенном на неё за эти месяцы. — Боишься? — Нет... то есть да... Но... — она зажмурилась, чувствуя, как его пальцы впиваются в её талию поверх грубого платья. — Не надо, Драко, прошу... — Не бойся, — прошептал он, и в голосе его появилась ложная нежность — та, от которой кровь стыла в жилах. — Я не сделаю тебе больно. — Вы всегда делаете мне больно, — вырвалось у неё, и в голосе прозвучала такая тоска, такое отчаяние, что Драко на секунду замер. Но только на секунду. — Это для твоего же блага, — сказал он, наклоняясь к её шее. Его губы коснулись кожи — влажные, горячие, — и Гермиона зажмурилась сильнее, сжимая кулаки на простыне. — Ты просто не понимаешь. Ты сопротивляешься тому, что неизбежно. Ты всё равно будешь моей. Сегодня. Завтра. Послезавтра. В этом домике, в лесу, где никто не услышит твоих криков. — Драко, — она почти плакала, хотя слёз не было. Давно не было. — Драко, прошу... — Не зови меня по имени, — отрезал он, и его лицо стало жестче. — Ты не имеешь права. — Хозяин, — поправилась она, и голос её сорвался. — Пожалуйста, отпустите. Я буду лучше работать. Я буду быстрее. Я всё сделаю, что скажете, только... — Ты всё равно сделаешь всё, что я скажу, — перебил он, прижимая её к кровати сильнее, так, что она почувствовала каждую косточку его тела — твёрдые, тяжёлые, неумолимые. — Но сначала я получу то, что мне причитается. Его рука скользнула ниже, туда, где платье заканчивалось, а начиналась голая, беззащитная кожа бедра. Гермиона замерла. Внутри неё что-то оборвалось — последняя ниточка, которая держала её в состоянии «терпи». Что-то щёлкнуло, сломалось, рассыпалось в прах. — Том, — прошептала она. Не громко. Не отчаянно. Просто его имя — как молитву, как заклинание, как последнюю надежду. Драко замер. Его рука остановилась у неё на бедре. — Что? — переспросил он, и в голосе его прозвучало недоверие. — Что ты сказала? — Том, — повторила она громче, и теперь в её голосе появилась сталь — тонкая, хрупкая, но сталь. — Я позвала Тома. Он услышит. Он придёт. Драко смотрел на неё несколько секунд — растерянно, почти обиженно. Потом его лицо исказилось — сначала гневом, потом чем-то другим, тем, что Гермиона не смогла распознать. — Ты... ты позвала его? — переспросил он, и в голосе его появилась горечь. — Меня недостаточно? — Отпустите, — сказала она, и теперь её голос был твёрдым. — Пожалуйста. Драко медленно, очень медленно, отстранился. Он сел на край кровати, отвернувшись к окну, и его плечи напряглись, а пальцы сжали край матраса так, что побелели костяшки. Гермиона лежала не двигаясь, боясь, что любое движение заставит его передумать. — Иди, — сказал он наконец, и голос его был глухим, безжизненным. — Иди, пока я не передумал. Гермиона сорвалась с кровати, как только пружина разжалась, и выбежала из спальни, даже не закрыв за собой дверь. Она бежала по лестнице, по коридору, в свою каморку, захлопнула дверь, задвинула щеколду и только тогда позволила себе заплакать. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, долгожданные. Она не плакала уже много лет. С того самого дня, как её продали в рабство. А сейчас плакала — от страха, от унижения, от того, что имя Тома Реддла спасло её там, где ничто другое не могло. Она не знала, что это значит. Но она знала, что теперь Драко не забудет. И никогда ей этого не простит.

***

Том вернулся с прогулки через полчаса. В доме было тихо. Драко сидел в гостиной, у камина, сжимая в руках стакан с огневиски, хотя было всего четыре часа дня. — Всё в порядке? — спросил Том, стряхивая снег с мантии. — В полном, — ответил Драко, не поднимая глаз. Том посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж. Оттуда, снизу, из каморки прислуги, доносился тихий, приглушённый плач. Он ничего не сказал. Только улыбнулся — той своей пустой, идеальной улыбкой — и сел в кресло напротив Драко. Ужин подали в малой столовой — комнате с низким потолком, где пахло деревом, дымом из камина и свежим мясом, которое Гермионе удалось раздобыть в кладовой. Она накрыла на стол: суп, запечённую курицу с картофелем, тушёные овощи, свежий хлеб, который эльфы привезли из поместья. Даже вино нашлось — старое, выдержанное, в пыльной бутылке без этикетки. Она не смотрела на Драко. Не могла. Каждый раз, когда её взгляд падал на него, в груди поднималась тошнота, и приходилось делать глоток воды, чтобы подавить рвотный рефлекс. Она смотрела только на Тома — украдкой, боясь, что он заметит. Но он ел молча, не поднимая глаз, и его лицо было таким же непроницаемым, как всегда. Она уже собралась уходить — поставила последнюю тарелку, поправила салфетки, — когда Драко заговорил. — Что у тебя с моей служанкой, Том? — спросил он, и голос его был спокойным, даже небрежным, но Гермиона, которая знала его почти два года, услышала под этой небрежностью сталь. Она замерла у двери, делая вид, что поправляет скатерть на дальнем конце стола. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но она справилась с собой. Спрятала дрожь. Спрятала страх. Спрятала всё, что могла выдать. Том поднял взгляд от тарелки. На его губах заиграла лёгкая, почти незаметная усмешка. Это была его классическая маска — та, которую он надевал, когда хотел показать, что ему всё равно, что его забавляет происходящее, что он на голову выше любого, кто пытается его спросить. — В каком смысле, Драко? — переспросил он, откусывая вкусный, сочный кусочек мяса. Вилка в его руке двигалась плавно, почти лениво, и Гермиона внезапно осознала, что он наслаждается этим разговором. Что ему нравится дразнить Драко, заставлять его нервничать, раскручивать, как пружину. Она замерла, боясь дышать. — С Гермионой, — Драко наклонился вперёд, положив локти на стол, и его серые глаза сузились. — Что у тебя с ней? — Она служанка, — ответил Том, не отрываясь от еды. Отрезал ещё кусочек. Макая в соус. Отправил в рот. Прожевал. Проглотил. Каждое движение было демонстративным, почти вызывающим. — Которая очень вкусно готовит. — Я не об этом, — в голосе Драко появилось раздражение. — Я вижу, как ты на неё смотришь. И... Том не дал ему закончить. Он положил приборы. Не бросил. Не швырнул. Просто аккуратно, бесшумно, положил вилку и нож на тарелку, так, что они звякнули о фарфор ровно настолько, чтобы привлечь внимание. И этого звяканья хватило, чтобы Драко осекся на полуслове. Тишина повисла над столом, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Гермиона не дышала. Она смотрела на Тома, на его руки — длинные, бледные, с идеальными ногтями, — которые лежали на столе по обе стороны от тарелки, и ждала. Она не знала, чего ждёт. Приговора? Оправдания? Или, может быть, удара, который разорвёт эту тонкую, хрупкую связь, которая установилась между ними — связь, о которой она даже не смела думать. — Дорогой мой Драко, — голос Тома был мягким, почти ласковым, но в нём звучала сталь — та самая, которую Гермиона слышала в поезде, когда он говорил о книге и жертвах. — Что между мной и твоей служанкой может быть? Он выдержал паузу — ровно настолько, чтобы Драко успел занервничать, а Гермиона — почувствовать, как где-то в груди что-то сжимается, истекает кровью, умирает. — Она грязнокровка, — Том произнёс это слово так, будто речь шла о погоде — о дожде, который идёт с утра, или о снеге, который выпал на прошлой неделе. Без презрения. Без ненависти. Без того животного омерзения, с которым его произносили Малфои. Просто констатация факта. — Я чистокровный. Что между нами может быть? Он перечислил на пальцах, загибая один за другим: — Общение? Нет. Дружба? Нет. Отношения? Нет. Секс, возможно, мог бы быть, если бы она была в моём вкусе. Гермиона почувствовала, как её щёки заливает жаром. Стыд? Унижение? Обида? Она не знала. Не могла разобрать эту мешанину чувств, которая поднялась внутри, как мутная вода со дна. — Но с Принц у тебя же был секс, — не сдавался Драко, и в его голосе прозвучало торжество — маленькое, гаденькое торжество человека, который думает, что поймал другого на лжи. Том вздохнул — устало, снисходительно, как взрослый, который объясняет прописные истины непонятливому ребёнку. — Принц — чистокровная волшебница, Драко, — сказал он, и в голосе его появилась терпеливость учителя, который в сотый раз повторяет одно и то же. — И мне нужно было узнать кое-какую информацию. Я узнал. Благодаря этой близости. Всё. Он развёл руками — жест, который должен был означать «ну что ещё ты хочешь услышать?», но Гермиона почувствовала в нём насмешку. Том наслаждался этим разговором. Он играл с Драко, как кошка с мышкой, и у неё, у Гермионы, в этой игре была роль приманки. Драко молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Его лицо постепенно разглаживалось — гнев уходил, уступая место облегчению. — Ладно, — сказал он наконец, возвращаясь к вину. — Ладно. Я просто... Я не хочу, чтобы ты... — Я понимаю, — перебил Том, берясь за вилку. — Не волнуйся. Она твоя. Я не претендую. Они продолжили ужин, как будто ничего не произошло. Гермиона стояла у двери, прижимаясь спиной к холодной стене, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Она не знала, почему ей обидно. Грязнокровка? Она знала это с детства. Никчёмная служанка? Это говорили ей каждый день. Вещь, которая не имеет права на чувства? Ей вдалбливали это годами. Но почему тогда слова Тома — «если бы она была в моём вкусе» — ранили сильнее, чем удары плетью? Потому что он смотрел на неё иначе? Потому что дарил книги? Потому что спрашивал, как её дела, и помнил про спину? Или потому что она, глупая, наивная, запретила себе надеяться — и всё равно надеялась? Она хотела убежать. Прямо сейчас, бросить всё и бежать в лес, замёрзнуть, пропасть — лишь бы не слышать больше этих слов. Но ноги не слушались. Они приросли к каменному полу, как корни к земле. Она осталась стоять в коридоре, прислонившись спиной к стене, закрыв глаза, и слушала, как за дверью Драко смеётся над какой-то шуткой, а Том отвечает ровным, спокойным голосом. Я чистокровный. Она грязнокровка. Что между нами может быть? Ничего. Она знала это всегда. Но почему тогда так больно? Гермиона вытерла щёку — предательская слеза всё-таки скатилась, — глубоко вздохнула и пошла на кухню. Мыть посуду. Чистить картошку на завтра. Делать то, что положено служанке, у которой нет ни имени, ни прошлого, ни будущего. Ни надежды.

***

Ужин закончился. Драко и Том поднялись на второй этаж — Драко в свою спальню, где уже была приготовлена постель, Том в соседнюю комнату, которую эльфы успели проветрить и прогреть. Гермиона слышала их шаги на лестнице, тяжёлые, уверенные, с лёгкой ноткой усталости — день был долгим, дорога вымотала даже таких молодых и сильных волшебников. Потом хлопнула дверь. Потом другая. И наступила тишина. Гермиона поклонилась — привычный, почти рефлекторный жест, которым слуги провожали хозяев, — и выпрямилась. В столовой больше никого не было. Только она, грязные тарелки, пустые бокалы, оплывшие свечи и запах ужина, который уже начинал выветриваться, смешиваясь с запахом дров из камина. Она вздохнула и принялась за работу. Тарелки она сложила стопкой и отнесла на кухню. За ней последовали бокалы — четыре штуки, два из которых были почти полными, потому что Драко пил много, а Том только пригубил. Потом подсвечники — тяжёлые, серебряные, с каплями застывшего воска на поддонах. Салфетки, которые она стирала руками в тазу с холодной водой, потому что эльфы уже спали и будить их не хотелось. Скатерть — огромную, льняную, с пятнами от соуса и вина — она замочила в большом медном тазу и оставила до утра. Гермиона работала быстро, молча, почти механически. Руки двигались сами — много лет тренировки, много лет прислуги. Она могла бы мыть посуду с закрытыми глазами, наверное, и ничего не разбила бы. Но сегодня она не хотела закрывать глаза. Потому что стоило ей прикрыть веки, как перед внутренним взором всплывало лицо Тома — бледное, красивое, равнодушное. И его слова. Слова, которые резали, как ножом по живому. «Она грязнокровка. Я чистокровный». «Секс, возможно, мог бы быть, если бы она была в моём вкусе». Гермиона тёрла тарелку так сильно, что фарфор скрипел. Вода в тазу давно остыла, пальцы покраснели и начали неметь, но она не чувствовала холода. Только злость. Глухую, тёмную, тягучую злость, которая поднималась из глубины, из того самого места, где она годами прятала все обиды, все унижения, все удары. «Принц — чистокровная волшебница. И мне нужно было узнать информацию». Значит, Эйлин Принц была достойна его внимания. Достойна его тела. Достойна того, чтобы он с ней спал, потому что она могла дать ему что-то нужное. А она, Гермиона, не могла дать ничего. Только готовить, убирать, стирать и молча терпеть, когда её называют грязнокровкой и вещью. Она поставила последнюю тарелку на сушилку, вытерла руки о фартук и посмотрела на свою работу. Кухня сияла. Ни одной пылинки, ни одного пятнышка. Идеально. Как всегда. Её идеальная невидимость. Гермиона прошла в свою комнату. Каморка оказалась крошечной — даже меньше, чем в Малфой-мэноре. Дощатый настил, покрытый тонким тюфяком, глиняный кувшин с водой на шатком столике, ведро в углу и маленькое окошко под самым потолком, через которое виднелись звёзды. Холодно. Сыро. Тесно. Но ей было не впервой. Она сняла фартук, повесила его на гвоздь. Стянула чепец — волосы рассыпались по плечам непослушными кудрями. Расстегнула платье, стащила его через голову и осталась в нижней сорочке — тонкой, выцветшей, с заплатками на локтях. Сорочка была единственной вещью, которая напоминала ей о прошлой жизни. Её мама сшила её своими руками, за месяц до... до того дня. Гермиона берегла её как зеницу ока, хотя ткань уже истончилась и грозила порваться при любом неловком движении. Она натянула тёплые шерстяные чулки — их дала Агата перед отъездом, сказав: «В лесу холодно, береги ноги», — и накинула на плечи старый, дырявый платок, который служил ей и халатом, и одеялом, и подушкой в особо холодные ночи. Потом она замерла перед маленьким осколком зеркала, прислонённым к стене. На неё смотрела чужая девушка. Бледная, худая, с тёмными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Волосы висели тусклыми прядями — давно не мытые, давно не расчёсанные, потому что времени не было, а сил — тем более. Шрамы на спине, которые остались после порки, всё ещё розовели сквозь тонкую ткань сорочки. «Если бы она была в моём вкусе». Гермиона отвернулась от зеркала. — Не в твоём вкусе, значит, — прошептала она в пустоту, и в шёпоте этом прозвучала такая горечь, что самой стало страшно. — А кто сказал, что ты в моём? Она не знала, зачем это сказала. Том не слышал. Никто не слышал. Только стены, которые молчали, как и положено стенам в домах чистокровных волшебников. Она натянула поверх сорочки тёплую шерстяную кофту — тоже подарок Агаты, которую та носила ещё девушкой — и выскользнула из каморки.

***

Гостиная встретила её теплом. Камин горел вовсю — поленья трещали, искры взлетали вверх и гасли в чёрной пасти дымохода. Свет от пламени плясал на стенах, на потолке, на тяжёлых дубовых балках, превращая комнату в театр теней. На кресле, где сидел Том, всё ещё лежал плед, скомканный и брошенный. Гермиона подошла, поправила плед, провела рукой по бархатной обивке — там, где несколько часов назад сидел он, — и почувствовала, как в груди снова поднимается злость. Она подошла к камину. Книга лежала на каминной полке — там, где она оставила её несколько дней назад, после того как убрала библиотеку Малфой-мэнора в последний раз перед отъездом. Том не успел забрать её с собой, и Гермиона, сама не зная зачем, сунула её в свой мешок с вещами. «История магического мира. Основатели Хогвартса и их наследие». Та самая книга, которую он подарил ей на день святого Валентина. Та самая книга, которую она так и не прочитала — потому что Драко отобрал. Гермиона взяла книгу в руки, провела пальцами по потёртому переплёту, по золотому тиснению, по шершавым краям страниц. Села в кресло — не в то, где сидел Том, а в другое, стоящее напротив, — поджала ноги под себя, укуталась в плед, который пах деревом и дымом, и открыла книгу. В гостиной было тихо. Только камин потрескивал, да где-то за окном выл ветер, расчесывая снег на крыше. Гермиона читала. Сначала медленно, вглядываясь в каждую букву, привыкая к тому, как слова складываются в предложения, а предложения — в истории. Она не читала книг уже много лет. Почти забыла, каково это — погружаться в текст, видеть не буквы, а образы, чувствовать запахи, слышать голоса. Годрик Гриффиндор. Салазар Слизерин. Кандида Когтевран. Пенелопа Пуффендуй. Они были живыми — эти четыре великих волшебника, которые построили школу, где учились поколения магов. Они спорили, ссорились, мирились, строили планы и мечтали о будущем. У них были свои представления о том, кого стоит учить магии, а кого — нет. У них были свои секреты, свои тайны, свои грехи. Гермиона читала о том, как Слизерин покинул школу, потому что не хотел учить маглорождённых. Как Гриффиндор проклинал его за это, но не смог остановить. Как Когтевран и Пуффендуй пытались их помирить, но ничего не вышло. Как их наследие разделило магический мир на два лагеря — тех, кто верит в чистоту крови, и тех, кто считает, что магия не зависит от происхождения. Она читала и чувствовала, как злость, глухая и тёмная, сворачивается в груди в тугой, горячий ком. «Чистокровные», — думала она, переворачивая страницу. — «Они всегда были такими. Всегда. Ещё тысячу лет назад. Они считали себя лучше других, потому что их родители были волшебниками. А деды. А прадеды. А те, кто пришёл до них. Чистая кровь. Святая кровь. Кровь, которая даёт право презирать, унижать, убивать». Она вспомнила Малфоев. Люциуса, который купил её, как вещь. Нарциссу, которая смотрела сквозь неё, как сквозь пустое место. Драко, который хотел её тело, но не её душу. Вспомнила их взгляды, их слова, их руки, которые касались её, когда она этого не хотела, которым она не могла сопротивляться. Вспомнила Тома. Красивого. Умного. Холодного. «Секс, возможно, мог бы быть, если бы она была в моём вкусе». Он сказал это так легко. Так спокойно. Как будто речь шла не о ней — о живом человеке с сердцем, которое бьётся, и душой, которая болит. А о куске мяса на рынке, который он рассматривает, но не покупает, потому что «не в моём вкусе». Гермиона захлопнула книгу. Её руки дрожали — не от холода, от ярости. Той самой, которую она подавляла годами, прятала, закапывала глубоко, чтобы она не вырвалась наружу и не уничтожила всё вокруг. Но сегодня плотина дала трещину. — Книга ничему не научила тебя, Реддл, — прошептала она, глядя на потрескивающие поленья. — Ты читаешь о дикой магии, о древних заклинаниях, о силе, которая была до чистокровных и грязнокровок. А в голове у тебя — те же предрассудки, что и у Малфоев. Та же грязь. Только в красивой обёртке. Она поднялась с кресла, подошла к камину и остановилась перед огнём. Книга была тяжёлой в её руках — тяжёлой, как все те годы, что она прожила в рабстве. Как все те унижения, которые она стерпела. Как все те слёзы, которые не пролила. Она хотела бросить книгу в огонь. Хотела смотреть, как страницы чернеют, коробятся, рассыпаются в пепел, как сгорают эти красивые слова об основателях, о магии, о равенстве, которого никогда не было и не будет. Хотела, чтобы Том Реддл утром нашёл на каминной полке только горстку пепла и понял — она не простила. Она не забыла. И она не сломалась. Но рука не поднялась. Она стояла у камина, сжимая книгу в онемевших пальцах, и смотрела на огонь. Пламя лизало поленья, плясало, смеялось над ней, над её бессилием, над её злостью, которая не могла найти выхода. — Не сейчас, — сказала она себе, и голос её предательски дрогнул. — Ещё не сейчас. Она опустила руку и положила книгу обратно на каминную полку. На то же самое место. Как будто ничего не случилось. Потом она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и посмотрела на ночной лес. Луны не было, только звёзды — мелкие, колючие, равнодушные. Где-то там, в темноте, пряталась дикая магия. Та самая, которую искал Том. Та самая, которая могла бы дать ей силу. Та самая, которая не спрашивает о происхождении, потому что помнит времена, когда не было ни чистокровных, ни грязнокровок — только магия. Только она одна. — Когда-нибудь, — прошептала Гермиона, глядя на звёзды, — я научусь этой магии. И тогда вы все узнаете, чего стоит девчонка, которая была лишена семьи и была простой грязнакровкой. Она стояла у окна, пока не погас камин, пока последние угли не рассыпались пеплом. Потом вернулась в свою каморку, залезла под тонкое одеяло, свернулась калачиком и закрыла глаза. Злость не ушла. Она свернулась внутри, как змея, и ждала. Когда-нибудь она проснётся. И тогда... Гермиона уснула с этой мыслью. И во сне она сжигала не книги, а целые миры. Те миры, где чистокровные волшебники смотрели на неё сверху вниз. Где её называли грязнокровкой и вещью. Где Том Реддл говорил «если бы она была в моём вкусе». Она сжигала их дотла. А когда просыпалась — снова надевала фартук, завязывала чепец и шла готовить завтрак. Потому что такова была её жизнь. Пока что.