Кружево из шрамов

Лес просыпался медленно. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начало светлеть — из чёрного превратилось в тёмно-синее, потом в серое, потом в розоватое у горизонта. Снег искрился под первыми лучами, деревья отбрасывали на него длинные, утренние тени, и где-то далеко прокричала птица — первая за сегодня, самая смелая, которая решила, что зима уже не вечна. В охотничьем домике было тихо. Драко спал на втором этаже — Гермиона слышала его храп, когда проходила мимо его двери с графином воды в руках. Тяжёлый, громкий, почти брутальный. Он всегда так храпел после долгой дороги. Или после выпитого на ночь вина. Или после того, как его планы срывались. Ей было всё равно. Она прошла мимо, даже не замедлив шага, и спустилась вниз. Гостиная встретила её холодом. Камин не горел — эльфы почему-то не растопили его с утра, и комната была такой ледяной, что пар шёл изо рта. Гермиона поставила на стол графин со свежей водой — она ходила к колодцу ещё затемно, пока хозяева спали, и руки у неё замёрзли, а щёки горели от мороза, — и уже собралась уходить за цветами, которые нашла в лесу на прошлогодних, ещё не замерзших кустах, когда заметила его. Том сидел в кресле у камина. Он не спал — на нём была та же одежда, что и вчера, только мантия небрежно накинута на плечи, а волосы слегка растрёпаны, будто он ворочался всю ночь или забыл причесаться. В руках он держал кочергу, которой ворошил холодные угли в камине, но Гермиона видела — он не пытается разжечь огонь. Он смотрит на что-то в своих руках. Она подошла ближе и увидела. Обложка. Точнее, то, что от неё осталось. Кусок потрёпанной кожи, когда-то тёмно-синей, с золотым тиснением — буквами, которые складывались в слова «История магического мира». Книги, которую она читала прошлой ночью. Книги, которую она чуть не сожгла. Книги, которая лежала на каминной полке, когда она уходила спать. Теперь от неё осталась только обложка. — Опять отобрал? — спросил Том, не поднимая головы, и в голосе его прозвучало усталое раздражение — как у человека, который устал от глупостей других людей. — Или выбросил? Гермиона поставила на стол графин со свежей водой, а другой — тот, с прошлогодней водой, в которой уже плавали какие-то соринки, — взяла и поставила на поднос, чтобы унести. Руки её не дрожали. Дыхание было ровным. Только сердце колотилось где-то в горле, но это было не от страха — от того, что она не знала, что сейчас скажет. — Доброе утро, мистер Реддл, — сказала она, и голос её прозвучал так же ровно, как и всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто она не читала прошлой ночью до трёх часов, а потом стояла у камина и сжимала в руках эту самую книгу, борясь с желанием бросить её в огонь. — Доброе, Гермиона, — ответил Том, поднимая голову. Его чёрные глаза скользнули по её лицу — бледному, с тёмными кругами, с губами, потрескавшимися от холода, — и остановились на книге. — Драко опять отобрал книгу? — Нет, — сказала она. Том замер. — Нет? — переспросил он, и в голосе его появилось непонимание — искреннее, живое, не наигранное. — Тогда почему... Гермиона поставила пустой графин на стол, поправила цветы в вазе — те самые, которые нашла в лесу, маленькие, белые, с тонким, едва уловимым запахом, — и только потом ответила. Не глядя на него. Глядя на цветы. — Это я, — сказала она. — Я сожгла книгу. Тишина повисла в гостиной такая плотная, что можно было резать ножом. Том медленно, очень медленно, поднялся с кресла. Кочерга звякнула о каменный пол, и Гермиона вздрогнула от этого звука — но только чуть-чуть, только плечом, только на секунду. Она не отступила. Не опустила глаза. Стояла и смотрела на цветы, на белые лепестки, которые дрожали от её дыхания. — Ты сожгла книгу, — повторил Том, и в его голосе не было гнева. Только изумление. Такое, какое бывает у человека, который впервые в жизни столкнулся с тем, чего не понимает. — Которую я тебе подарил? — Да. — Почему? Гермиона повернулась к нему. Она смотрела на него — на это красивое, правильное лицо, на чёрные глаза, в которых горел холодный огонь, на губы, которые вчера говорили «если бы она была в моём вкусе». И внутри неё снова поднималась злость — тёмная, тягучая, та самая, которая заставила её прошлой ночью вырвать страницы из книги, бросить их в огонь и смотреть, как они горят. — Мистер Реддл, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым, как сталь, — я не думаю, что это хорошая идея — чистокровному наследнику рыться в мусоре. Том нахмурился. Его брови, всегда такие ровные и спокойные, сдвинулись к переносице, и на лбу пролегла глубокая складка. — Что с тобой? — спросил он, и в голосе его прозвучало искреннее недоумение. — Ты вчера была другой. — Ничего, — ответила она и отвернулась. Она взяла пустой графин, подхватила поднос и направилась к двери, чтобы уйти на кухню — мыть посуду, готовить завтрак, делать всё то, что положено делать служанке, у которой нет права на чувства. — Гермиона, — окликнул он её, когда она уже взялась за дверную ручку. Она остановилась, но не обернулась. — Ты сожгла книгу из-за того, что я сказал вчера за ужином? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только спокойное, холодное любопытство. — Ты слышала? Гермиона молчала несколько секунд. Потом развернулась — медленно, так же медленно, как он вставал из кресла, — и посмотрела ему прямо в глаза. — Да, — сказала она. — Я слышала. Я всё слышала, мистер Реддл. И я хочу, чтобы вы знали: мне не нужны ваши книги. Мне не нужны ваши подарки. Мне не нужно ваше снисходительное любопытство. — Снисходительное? — переспросил он, и в его голосе впервые за сегодня прозвучала сталь. — Ваше, — повторила она. — Вы смотрите на меня, как на загадку. Как на головоломку, которую нужно разгадать. Но я не загадка. Я человек. И мне не нужен кто-то, кто будет обращаться со мной хорошо только потому, что ему интересно, как я устроена. Она развернулась и вышла, оставив дверь открытой. В гостиной было тихо. Том стоял у камина, сжимая в руке обгоревший кусок обложки, и смотрел вслед Гермионе. Его лицо не выражало ровно ничего — ни гнева, ни удивления, ни обиды. Только спокойное, холодное любопытство. Но внутри, где-то глубоко, там, куда никто не заглядывал, шевельнулось что-то новое. То, чего он никогда не чувствовал раньше. Уважение. Он улыбнулся — той самой пустой, идеальной улыбкой, — и бросил остатки книги в камин, в холодные угли. — Любопытно, — прошептал он, глядя, как лепестки бумаги чернеют от воображаемого огня. Он развернулся и пошёл на кухню — не потому, что хотел есть, а потому, что хотел увидеть её снова. Ту, которая посмела сжечь его подарок. Ту, которая сказала ему в лицо то, что никто никогда не говорил. Ту, которая была совсем не в его вкусе. Но почему-то не выходила из головы.

***

За завтраком Драко был молчаливым и хмурым. Он ковырял вилкой яичницу, которую Гермиона подала с хрустящим беконом и поджаренными гренками, но почти не ел — отодвигал тарелку, придвигал обратно, отпивал глоток кофе и снова возвращался к еде, как человек, который не голоден, но не знает, чем ещё себя занять. Том сидел напротив, спокойный и сосредоточенный, с книгой по древней магии в руках — не той, за которой они приехали, а другой, которую взял из библиотеки Малфой-мэнора перед отъездом. Гермиона стояла у стены, сложив руки на фартуке, и ждала, когда понадобится долить кофе или убрать пустые тарелки. Она не смотрела на Драко. Смотрела в пол, в окно, в потолок — куда угодно, только не на него. Но краем глаза всё равно видела, как он нервничает, как барабанит пальцами по скатерти, как то и дело бросает взгляды на Тома, будто ждёт, когда тот уйдёт. — Я, пожалуй, останусь сегодня дома, — сказал наконец Драко, отодвигая тарелку и откидываясь на спинку стула. — Сильно устал. Дорога вымотала. Том поднял взгляд от книги и посмотрел на него — долго, пристально, тем самым изучающим взглядом, от которого, казалось, ничего нельзя было спрятать. Драко под этим взглядом неуютно заёрзал, но не отвёл глаз — только побледнел чуть сильнее, чем обычно. — Как хочешь, — ответил Том, возвращаясь к чтению. Голос его был ровным, спокойным, без намёка на интерес или разочарование. — Я пройдусь к озеру. Говорят, там есть старые руны на камнях. Хочу посмотреть. — Угу, — кивнул Драко, и в его голосе проскользнуло облегчение — такое явное, что даже Гермиона, которая старалась не замечать ничего, что связано с хозяевами, услышала его. Том дочитал страницу, аккуратно заложил книгу закладкой — кусочком старого, выцветшего пергамента — и поднялся из-за стола. — Гермиона, — позвал он, проходя мимо неё. Она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. — Да, господин Реддл? — Не забудьте проветрить комнаты до моего возвращения, — сказал он, и в его голосе, ровном и спокойном, ей послышалось что-то ещё — то, что Драко, наверное, не заметил. Предупреждение? Забота? Она не знала. — Лесной воздух полезен, но сырость портит вещи. — Слушаюсь, — ответила она, склонив голову. Том вышел. За окном хрустнул снег под его шагами — сначала близко, потом дальше, потом совсем тихо, растворился в утреннем лесу. Гермиона стояла у стены, не двигаясь, и ждала. Знала, что сейчас начнётся. Драко не заставил себя ждать. — Подойди сюда, — приказал он, не повышая голоса, но так, что в его тоне не было никаких сомнений. Гермиона подошла. Остановилась в двух шагах от стола, опустив глаза в пол, чтобы не видеть его лица — это лицо, красивое и надменное, с серыми глазами, которые смотрели на неё, как на вещь. — Посмотри на меня, — сказал он. Она подняла взгляд. В его глазах горел тот самый огонь, который она видела вчера — на кровати, когда он прижимал её к матрасу, когда его губы тянулись к её шее, когда его руки скользили по её телу, не спрашивая разрешения. Только теперь он был сильнее — раз в десять, раз в сто. — Что с тобой, моя любимая птичка? — спросил Драко, и его голос был вкрадчивым, сладким, как мёд, в который подмешали яд. — Почему ты такая дерзкая сегодня? Почему смотришь на меня, как на врага? — Вы мне не враг, хозяин, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы мой хозяин. — Вот именно, — Драко поднялся из-за стола и обошёл его, приближаясь к ней медленно, как хищник, почуявший добычу, которая пытается спрятаться, но не может. — Я твой хозяин. Я, а не Реддл. Запомни это, Гермиона. Он остановился в шаге от неё, и его рука — такая же холодная, как вчера — легла ей на подбородок, задирая голову вверх, чтобы она смотрела прямо в его глаза. — Ты слышала наш разговор вчера? — спросил он, и в голосе его появилась сталь. — Слышала, как он сказал, что ты не в его вкусе? Как сказал, что ты грязнокровка, а он чистокровный? Гермиона молчала. — Отвечай, когда я спрашиваю, — его пальцы сжались сильнее, оставляя на её коже красные следы. — Да, — выдохнула она. — Я слышала. — И что ты почувствовала? — он наклонился ближе, и его дыхание обожгло её щёку. — Обиду? Боль? Или, может быть, облегчение от того, что теперь ты знаешь своё место? Она молчала, и это молчание было громче любых слов. — Ты думала, что он может быть другим? — продолжал Драко, и в его голосе появилась насмешка. — Что он, умный и красивый, посмотрит на тебя и увидит человека? Что он спасёт тебя от меня, от отца, от всего этого дерьма, в котором ты живёшь? Он отпустил её подбородок и отошёл на шаг, заложив руки за спину. Теперь он смотрел на неё сверху вниз, как король на нищего, как палач на приговорённого. — Ты мне интересна, — сказал он, и в его голосе не было той сладости, только холодная, собственническая правда. — Ты красивая, когда злишься. Твои глаза... они горят. Я хочу, чтобы они горели только для меня. Для меня, Гермиона. Не для Реддла. Не для кого-то ещё. Он приблизился снова, и его пальцы скользнули по её щеке — почти нежно, почти ласково. Но Гермиона знала эту нежность. Она была страшнее любого удара. — Ты моя, — прошептал он. — Помни это. Даже если Реддл скажет, что ты прекрасна. Даже если он предложит тебе свободу. Даже если весь мир рухнет. Ты моя. Он наклонился и поцеловал её в лоб — холодно, сухо, как священник, который отпускает грехи, но не прощает. — А теперь иди, — сказал он, отстраняясь. — Приготовь обед. Я голоден. Гермиона развернулась и вышла из столовой, не оглядываясь. Её руки тряслись, когда она шла на кухню. В глазах стояли слёзы — не от страха, от бешенства. От того, что этот мальчишка, которому её продали как игрушку, говорил с ней так, будто она была его собственностью. Она была его собственностью. Законно. По документам. По крови, которая текла в её жилах и которую никто не спрашивал. Но внутри, там, где он никогда не сможет достать, она была свободна. И она поклялась себе: однажды она вырвется. И тогда он узнает, каково это — быть вещью, у которой нет права голоса. Она поставила на плиту кастрюлю с водой для супа и посмотрела в окно. Там, в лесу, между сосен, мелькнула чёрная фигура. Том. Он стоял у старого дуба и смотрел на руны, вырезанные на коре, и не оборачивался. — Ты даже не знаешь, что происходит, когда тебя нет, — прошептала она. — Ты смотришь на свои руны и думаешь о великом. А я здесь, внизу, истекаю кровью. Где-то в лесу птица запела — громко, звонко, как будто смеялась над ней. Гермиона закрыла глаза и глубоко вздохнула. Как же она ненавидела этот мир.

***

Том и Драко сидели в гостиной у камина. Перед ними на низком столике лежала карта леса — старая, потрёпанная, с пометками на полях, сделанными ещё дедом Драко. На карте были отмечены места, где, по слухам, сохранились следы древней магии: каменные круги, старые дубы с рунами на коре, родники, вода в которых светилась по ночам. — Завтра пойдём к этому озеру, — Драко ткнул пальцем в синюю отметку в северной части карты. — Говорят, там дно усыпано древними артефактами. Отец рассказывал, что его дед находил там наконечники стрел, которым тысяча лет. — Надо будет взять с собой что-то для защиты, — заметил Том, разглядывая карту. — Дикая магия может быть непредсказуемой. — Возьмём, — Драко откинулся на спинку кресла и бросил взгляд в окно. — Кстати, я отпустил Гермиону. Пусть проветрится. Всё равно дома сидит, как в клетке. Том поднял бровь, но ничего не сказал. — Ну, недалеко, — добавил Драко, перехватив его взгляд. — Вокруг дома пусть ходит. Снег почистит, воздухом подышит. А то задыхается уже в четырёх стенах. — Щедро, — сухо заметил Том. Драко усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Он знал, что Том не одобряет его методы обращения со слугами, но ему было всё равно. Гермиона была его собственностью, и он имел право делать с ней всё, что хотел. Даже отпускать на прогулку. Это же не побег. Гермиона не поверила своим ушам, когда Драко сказал ей: «Можешь выйти на улицу. Погуляй вокруг дома, но недалеко». Она смотрела на него несколько секунд, ожидая подвоха, насмешки, приказа остаться. Но Драко был серьёзен — или делал вид, что серьёзен. Он устал, хотел побыть один (или с Томом, что было сейчас почти одно и то же), и его не волновало, чем она будет заниматься следующие пару часов. — Слушаюсь, хозяин, — ответила она, склонив голову, и вышла. Холодный воздух ударил в лицо, как пощёчина. Гермиона глубоко вздохнула — первый настоящий, свободный вздох за много дней. Снег искрился под ногами, деревья стояли молчаливыми стражами, небо было высоким и чистым, без единого облачка. Она пошла вокруг дома, как приказал Драко. Первый круг. Второй. Ноги сами несли её дальше — туда, где дом скрывался за деревьями, где тропинка уходила вглубь леса, где было тихо и никого, кроме неё. «Недалеко», — сказал Драко. Но что значит «недалеко» для того, кто никогда не чувствовал свободы? Гермиона сделала шаг за деревья. Потом ещё один. Ещё. Лес принял её, как принимают блудного ребёнка — молчаливо, тепло, без вопросов. Сосны пахли смолой и снегом, под ногами хрустел наст, а где-то вдалеке стучал дятел — тук-тук-тук, размеренно, как метроном. Гермиона шла, и с каждым шагом что-то внутри неё менялось. Сначала она не поняла, что именно. Просто стало легче дышать — не от холода, от чего-то другого. Потом она почувствовала, как её кровь — нет, не кровь, что-то более тонкое, более глубокое — начинает пульсировать в такт с деревьями. Как будто лес дышал, и она дышала вместе с ним. Магия. Она почувствовала её впервые за много лет. Не ту, сжатые пружины. А потом она услышала. Не ушами — всем телом. Голос леса. Треск старой сосны, которая скоро упадёт. Шепот травы под снегом, которая ждала весны. Плач замерзающего ручья, который не мог пробиться сквозь лёд. И где-то далеко — голоса. Не людей. Того, что было до людей. — У тебя острое восприятие окружения, Гермиона. Она не услышала эти слова — они возникли у неё в голове, как будто кто-то прошептал их на ухо, хотя рядом никого не было. Голос был знакомым и чужим одновременно. Мягким, как бархат, и холодным, как лёд. Она замерла, прислушиваясь. Тишина. — Кто здесь? — прошептала она, оглядываясь по сторонам. Никого. Только деревья, снег и небо. Но она знала — это был не голос леса. Это был кто-то другой. Кто-то, кто наблюдал за ней. Магия. Гермиона стояла посреди леса, раскинув руки, и чувствовала, как мир впервые за много лет стал живым. Не серым и плоским, как в поместье Малфоев, а объёмным, глубоким, пульсирующим. — Я могу это чувствовать, — сказала она вслух, и голос её дрожал от восторга. — Я могу слышать то, что не слышат другие. Внутри неё что-то проснулось. То, что Драко и его отец пытались убить годами рабства и унижений. То, что Том разглядел в ней в первый же вечер. То, что делало её не просто служанкой, не просто грязнокровкой, не просто вещью. Волшебницей. Гермиона подняла руки к небу и закрыла глаза. Снег закружился вокруг неё — не ветром, нет, чем-то другим. Магией, которая дремала в ней все эти годы и наконец проснулась. — Я не сломлена, — прошептала она. — Я никогда не была сломлена. Она улыбнулась — впервые за много лет. Лес молчал, но Гермиона знала: он слышал. И он запомнил. Лес привёл её к озеру. Гермиона не знала, как нашла это место — ноги сами принесли её по едва заметной тропинке, которую не было видно с дороги, и вот она уже стояла на берегу, глядя на застывшую гладь льда, которая искрилась на солнце, как огромное зеркало, разбитое на тысячи осколков. Озеро было небольшим — шагов двадцать в ширину, не больше. Вокруг росли старые сосны, их корни впивались в каменистый берег, словно пальцы, вцепившиеся в землю. Воздух здесь был другим — не просто холодным, а каким-то звенящим, прозрачным, как хрусталь. Гермиона чувствовала, как магия — та самая, которую она ощутила в лесу — здесь сгущалась, становилась почти осязаемой, как туман над водой. Она подошла к берегу, опустилась на колени и протянула руку ко льду. Лёд был твёрдым, гладким, холодным. Гермиона провела по нему пальцами, чувствуя, как мороз обжигает кожу, — и вдруг под её рукой что-то изменилось. Лёд не треснул. Он растаял. Не сломался, не раскололся — просто начал таять под её ладонью, как будто внутри неё проснулся огонь, который растопил зиму. Вода разливалась по льду тонкой плёнкой, потом шире, потом под ней показалась чёрная, глубокая гладь. — Что это? — прошептала Гермиона, глядя на свои руки, с которых капала талая вода. — Как это? Она не знала ответа. Внутри неё всё пело — от кончиков пальцев до пяток, от макушки до самого сердца. Магия. Не та, которую она видела в Малфой-мэноре — зелёные вспышки и холодные заклинания. Другая. Живая. Древняя. Она поднялась на ноги и, не раздумывая, начала раздеваться. Кофта упала на снег. Платье — следом. Сорочка, которую сшила мама, легла поверх, белая на белом, почти невидимая. Гермиона осталась в одном белье — тонком, выцветшем, с выбившимися нитками. Холод обжёг тело, но она не чувствовала его. Только магию, которая звала её в воду. Она шагнула в озеро. Вода оказалась тёплой — не ледяной, как следовало ожидать, а парной, почти горячей. Гермиона погрузилась по плечи и выдохнула — шумно, с наслаждением, как человек, который ждал этого момента всю жизнь. Вода обнимала её, гладила, успокаивала. Под ногами был песок — мелкий, мягкий, приятный. Она открыла глаза под водой. Мир стал другим — зелёным, мутным, с бликами солнца на поверхности. Гермиона огляделась и увидела дно. Оно было усыпано камнями, ракушками и... она не поверила своим глазам... медальоном. Он лежал на плоском камне, покрытый тиной и песком, но Гермиона узнала его сразу — даже сквозь толщу воды. Серебряный, с крупным сапфиром посередине и выгравированными буквами по краю. Она нырнула, достала медальон и вынырнула на поверхность, тяжело дыша и отплёвываясь. Холод ударил по телу с новой силой — вода, которая ещё минуту назад была тёплой, вдруг стала ледяной. Магия ушла. Или спряталась. Или просто сделала своё дело. Гермиона вышла на берег, дрожа всем телом, и посмотрела на медальон. На нём было написано одно слово: Констанция. Она провела пальцем по буквам, чувствуя, как серебро нагревается под её прикосновением — теплеет, становится почти живым. Медальон был старым — очень старым, может быть, столетним, а может, и тысячелетним. Но он не выглядел ветхим. Он выглядел так, будто только что вышел из рук мастера. Имя Констанция показалось ей смутно знакомым. Она где-то слышала его. Может быть, в книгах, которые читала в детстве. Может быть, в разговорах слуг, которые перешёптывались о старых чистокровных семьях. Или, может быть, её мама когда-то рассказывала ей сказки, в которых были герои с такими именами. Гермиона надела медальон на шею. Металл коснулся кожи — и по телу разлилось тепло. Такое же, как в воде. Такое же, как в лесу, когда она чувствовала магию. Только сильнее. Глубже. Ближе. — Что это, Констанция? — прошептала она, глядя на сапфир, который переливался в лучах солнца. — Откуда ты знаешь меня? Ответа не было. Только ветер шелестел в соснах, да где-то вдалеке стучал дятел. Гермиона быстро оделась — руки дрожали, пальцы не слушались, кофта никак не хотела налезать на мокрое тело. Она натянула всё на себя, как была — мокрую сорочку поверх мокрой кожи, платье поверх сорочки, накинула верхнюю кофту и побежала обратно к дому. Медальон скрылся под тканью, прижался к груди и грел её изнутри.

***

Драко ходил вокруг дома, когда увидел её. Он вышел на крыльцо покурить — трубка отца, новая, с золотым ободком, которую он взял в дорогу. Дым вился в морозном воздухе, поднимался к серому небу и растворялся в нём, как всё, к чему прикасались маги. Гермиона появилась из-за сосен — растрёпанная, раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, которые обледенели и превратились в сосульки. На щеках горел румянец — не тот, какой бывает от холода, а какой-то другой, почти лихорадочный. Глаза блестели. Драко нахмурился. — Где ты была? — спросил он, выпуская клуб дыма в небо. Гермиона остановилась в нескольких шагах от него, переводя дыхание. — Гуляла, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Гуляла? — его голос стал жёстче. — Я разрешил тебе прогуляться вокруг дома, а не чёрт знает где. Она опустила глаза, облизнула пересохшие губы. — Извините, хозяин. Я пойду. — Стой, — он шагнул к ней, и его тень накрыла её, как туча. — Почему ты мокрая? Где ты была? — Извините, — повторила она, чувствуя, как его взгляд прожигает её насквозь. — Говори, — приказал Драко, и в его голосе появилась сталь. — Я жду. — Я... упала в озеро, — сказала она, не поднимая глаз. Драко открыл рот, чтобы закричать — или ударить, — но из дома вышел Том. Он стоял на крыльце, заложив руки за спину, и смотрел на них — на Гермиону, дрожащую на ветру, с мокрыми волосами и горящими глазами, на Драко, который сжимал кулаки и пытался сдержать гнев. — Драко, пусти её уже в дом, — сказал Том, и голос его был спокойным, но в нём чувствовалась сила — терпеливая, уверенная, не терпящая возражений. — Сейчас заболеет ещё. Не дай Мерлин. Драко дёрнул плечом, но не посмел перечить. Том был гостем. Более того — он был тем, чьё мнение Драко почему-то ценил. Или боялся. Гермиона не знала, что именно, но была благодарна за то, что он вмешался. — Иди переоденься, — бросил Драко, не глядя на неё. — И начинай готовить ужин. Гермиона кивнула и пошла к дому, обходя Тома по широкой дуге. Она уже взялась за дверную ручку, когда услышала тихое, почти шёпотом: — Гермиона. Она обернулась. Том стоял на крыльце, и его чёрные глаза смотрели на неё с выражением, которого она не могла прочитать. — Вы что-то хотели, господин Реддл? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он молчал несколько секунд, разглядывая её — мокрую, замёрзшую, с румянцем на щеках, который делал её похожей не на служанку, а на... — Заходи, — сказал он наконец. — Простудишься. Она кивнула и скрылась за дверью. А Том остался стоять на крыльце, глядя на лес, который темнел на глазах — февральские дни были короткими, и солнце уже клонилось к закату. Действительно выглядит как аристократка, — подумал он, и мысль эта была такой неожиданной, такой чужой, что он даже не понял, откуда она взялась. — Когда не в этой своей серой тряпке. И когда глаза горят. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и вернулся в дом.

***

В маленькой каморке, которую эльфы называли «комнатой для прислуги», но которая на самом деле была чуланом с кроватью, горела единственная свеча. Её пламя трепетало от сквозняка, который тянул из-под двери, отбрасывая на стены пляшущие тени. За окном выл ветер, и где-то в лесу ухала сова — одиноко, тоскливо, как будто она потеряла своих и теперь звала их в темноте. Гермиона сидела на кровати, поджав ноги под себя, и смотрела на медальон. Он лежал на её ладони — тяжёлый, тёплый, почти живой. Золото поблёскивало в свете свечи, переливаясь от тускло-жёлтого до ярко-оранжевого, как будто внутри металла горел маленький огонь. Сапфир был глубоким, синим-синим, как ночное небо, и в его глубине, если присмотреться, мерцали крошечные звёздочки. Гермиона провела пальцем по гравировке. Констанция. Имя было выгравировано изящным, витиеватым шрифтом, с завитушками на буквах, какие делали мастера-ювелиры много веков назад. — Констанция, — прошептала она, пробуя имя на вкус. — Кто же ты? Медальон щёлкнул. Неожиданно, без всякого прикосновения — просто открылся, как будто услышал её вопрос и решил ответить. Гермиона замерла, не дыша, и посмотрела внутрь. Там не было портрета, не было локона волос, не было маленького секрета, который она ожидала увидеть. Внутри медальона была пустота. Но пустота была не пустой — из неё лился свет, мягкий, золотистый, тёплый, как солнечный луч в летний день. Свет заполнил комнату, разгоняя тени, и Гермиона почувствовала, как её тело — всё, от кончиков волос до пяток — окутывает тепло. Не то, которое бывает от камина или горячей воды. Другое. Глубокое. Изначальное. И тогда она увидела. Это было словно воспоминание — не её, чужое, но такое яркое, такое живое, что казалось, будто она сама прожила эту жизнь. Картинки всплывали перед глазами, как в детстве, когда мама показывала ей театр теней — двигала руками, и на стене появлялись зайчики, птички, сказочные чудовища. Только сейчас театр был внутри неё. Она увидела женщину — высокую, статную, с длинными тёмными волосами, которые вились крупными кудрями, и глазами, которые горели золотом. Женщина стояла в лаборатории, полной котлов и колб, и варила зелье, которое светилось изумрудным светом. Рядом с ней сидел мужчина — с добрым, усталым лицом, с рыжеватыми усами и руками, испачканными чернилами. Он что-то писал в толстой книге, то и дело поглядывая на женщину с такой любовью, что у Гермионы защемило сердце. — Констанция, — сказал мужчина, и голос его был низким, мягким, как бархат. — Ты уверена, что хочешь это сделать? — Уверена, Гектор, — ответила женщина, и в её голосе прозвучала сталь. — Для нашего ребёнка. Для всех детей, которые родятся после нас. Магия не должна зависеть от крови. Она должна быть свободной. Картинка сменилась. Гермиона увидела эту же женщину на руинах — огромных, каменных, где ветер выл так же, как за окном, и пахло дымом и кровью. Женщина держала на руках младенца — маленького, сморщенного, с редкими волосиками на голове. Она плакала, и слёзы текли по её щекам, оставляя серебристые дорожки. — Я не брошу тебя, — прошептала она, прижимая ребёнка к груди. — Ты — моя кровь. Ты — моя плоть. Даже если магия не проснётся в тебе, ты будешь жить. Ты будешь счастлив. Я обещаю. И снова — другая картинка. Женщина, уже старая, седая, с лицом, изрезанным морщинами, стоит на коленях перед алтарём, на котором лежит медальон — тот самый, который сейчас сжимала в руке Гермиона. Она что-то шепчет — заклинание, молитву, проклятие — не разобрать. Но в её глазах горела такая сила, что у Гермионы перехватило дыхание. — Я передаю тебе свою магию, — прошептала старуха, и голос её звучал в ушах Гермионы так отчётливо, будто она стояла рядом. — Не кровь — магия. Пусть она живёт в тебе, когда меня не станет. Пусть защищает тебя. Пусть ведёт тебя. Пусть напоминает тебе, что ты — не одна. Что я всегда с тобой. Свет погас. Гермиона открыла глаза и посмотрела на свои руки. Они изменились. Кожа, которая ещё минуту назад была бледной, почти серой, с синими прожилками вен и мелкими шрамами, теперь стала розовой и свежей, как у младенца. Пальцы, вечно обмёрзшие и потрескавшиеся, стали гладкими, с аккуратными ногтями, которые никогда не выглядели так ухоженно. Шрамы исчезли. Мозоли — тоже. Даже маленький ожог на левом запястье, который она получила в детстве, переворачивая кастрюлю с супом, пропал, как будто его никогда не было. Она поднесла руку к лицу. Кожа на щеках была такой же — розовой, нежной, гладкой. Тёмные круги под глазами исчезли, разгладились, как будто кто-то стёр их ластиком. Губы перестали трескаться, стали полнее, ярче. И волосы. Гермиона взяла прядь и посмотрела на неё. Её тёмно-русые, вечно спутанные и безжизненные волосы стали светлыми — не белыми, как у Малфоев, а золотистыми, медовыми, с лёгким рыжим отливом. Они блестели в свете свечи, переливались, как шёлк, и падали на плечи мягкими, послушными волнами. Глаза... она подошла к маленькому осколку зеркала и посмотрела в него. Её глаза, всегда такие карие, почти чёрные, теперь стали яркими, золотистыми, как у той женщины из видения. Они светились изнутри — живым, тёплым светом, которого у неё не было никогда. — Хозяйка... — раздался за спиной тихий, тоненький голосок. — Вы живы. Гермиона резко обернулась. На подоконнике, на самом краю, сидела... фея. Она была крошечной — не выше пальца, — с прозрачными, переливающимися крыльями, размером с лепесток розы. Платье из паутины или тумана, серебристое, мерцающее. Волосы — белые, как первый снег. А глаза — огромные, фиолетовые, в которых отражалась свеча. — Ой, — выдохнула Гермиона, делая шаг назад. — А ты кто? Фея открыла рот, чтобы ответить, но в коридоре послышались шаги. Тяжёлые. Уверенные. Драко. Фея исчезла — просто растаяла в воздухе, как утренний туман, оставив после себя лёгкий цветочный аромат. Гермиона не успела даже испугаться — только схватила медальон, быстро закрыла его и закинула под подушку, чтобы не было видно. Дверь распахнулась без стука. Драко стоял на пороге, тяжело дыша, со странным блеском в глазах — таким же, какой бывал у него в Малфой-мэноре, когда он загонял её в угол и шептал свои грязные комплименты. Он смотрел на неё — на её новые волосы, на её розовую кожу, на её глаза, которые горели золотом, — и его лицо медленно менялось. Удивление. Изумление. И что-то ещё — тёмное, жадное, неудержимое. — Вау, — выдохнул он, переступая порог. — Что это с тобой? Гермиона опустила глаза, прижала руки к груди, пытаясь скрыть медальон, который бил в спину через подушку. — Что со мной, хозяин? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он дрожал. — Ты красивая, — сказал Драко, как заворожённый, и подошёл ближе. — Гермиона, ты очень красивая. Он протянул руку, чтобы коснуться её щеки, но она отшатнулась — слишком резко, слишком поздно. Его пальцы скользнули по её подбородку, поймали, сжали, притянули ближе. — Не бойся, — прошептал он, и в его голосе появилась та самая ложная нежность, которая всегда предшествовала насилию. — Я не сделаю тебе больно. Я хочу только... Он толкнул её. Гермиона упала на кровать — спиной на тонкий матрас, головой на подушку, под которой лежал медальон. Драко навис сверху, прижимая её к постели всем телом, и его дыхание обжигало лицо. — Хозяин, — прошептала она, пытаясь вывернуться, но он был слишком сильным. — Не надо... пожалуйста... — Почему? — он усмехнулся, и его рука скользнула по её ноге, поднимаясь выше, к бедру. — Ты же моя. Ты всегда была моей. Он приподнял её ноги, укладывая их себе на талию, и прижался к ней — тесно, жарко, не оставляя ни зазора, ни надежды. Гермиона чувствовала его возбуждение через ткань брюк, и внутри неё всё переворачивалось — от страха, от отвращения, от бессилия. — Чувствуешь? — прошептал он ей в ухо, и его губы коснулись мочки, влажные, горячие. — Как я хочу тебя?