Кружево из шрамов

В коридоре было темно. Том услышал крик не ушами — телом. Что-то дёрнулось у него в груди, когда из комнаты Гермионы донёсся приглушённый всхлип, а за ним — тяжёлый, сдавленный стон. Он не думал. Не размышлял. Не взвешивал последствия. Впервые за много лет его тело двигалось быстрее разума. Дверь в каморку была открыта. Драко стоял на коленях на кровати, сжимая запястья Гермионы над её головой одной рукой, а второй рвал ткань её сорочки — грубо, нетерпеливо, не замечая ничего вокруг. Её рубашка была уже разорвана до пояса, открывая бледную, дрожащую грудь. Она не кричала — не могла. Только смотрела в потолок остановившимися глазами и беззвучно шевелила губами, как будто молилась. — Убери от неё руки. Голос Тома был тихим. Таким тихим, что Драко не сразу понял, кто говорит. Он обернулся — и замер. Том стоял в дверях, и его лицо было белым, как снег за окном. Глаза горели алым — не отсветом, не игрой света. Они действительно стали красными, как угли в камине, как кровь на снегу, как тот самый зелёный свет, который убил родителей Гермионы много лет назад. — Ты чего? — Драко усмехнулся, но усмешка вышла неуверенной. — Я с ней развлекаюсь. Она моя. — Я сказал, убери от неё руки. Том шагнул в комнату. И воздух изменился — стал тяжёлым, давящим, почти живым. Драко почувствовал это — его лицо побледнело, пальцы, сжимавшие запястья Гермионы, дрогнули. — Том, ты что, с ума сошёл? Она грязнокровка, она… Договорить он не успел. Том оказался рядом быстрее, чем Драко успел моргнуть. Его рука взметнулась вверх и сомкнулась на горле Драко — не мягко, не предупреждающе, а со всей той силой, которая дремала в его тонких пальцах, готовая проснуться в любой момент. Хрящи захрустели. Драко захрипел, вцепившись в запястье Тома обеими руками, пытаясь освободиться. Но Том был сильнее. Намного сильнее. — Ты… ты что… — прохрипел Драко, и его глаза начали закатываться. — Она не вещь, — голос Тома был ледяным, спокойным, и в этой ледяной спокойствии было что-то страшнее любого крика. — Она не твоя. Не была и не будет. Если ты ещё раз прикоснёшься к ней — я убью тебя. Не задушу. Не прокляну. Убью. Так, что твой отец даже не найдёт тела. Он разжал пальцы. Драко рухнул на пол, хватая ртом воздух, кашляя и задыхаясь. На его шее уже проступили тёмные, багровые следы пяти пальцев. — Убирайся, — сказал Том, не глядя на него. — Из хижины. Из леса. От неё. Убирайся, пока я не передумал. Драко поднялся — шатаясь, держась за стену. Его лицо было перекошено от страха и унижения. Он хотел сказать что-то — оскорбить, напомнить, что Том всего лишь полукровка, что он никто, что его место не здесь. Но взглянул в глаза Тома — красные, всё ещё красные, — и передумал. — Ты пожалеешь об этом, — прошептал он, пятясь к двери. — Мой отец… — Убирайся, — повторил Том. Драко исчез в коридоре. Хлопнула входная дверь. Через несколько секунд в тишину ворвался треск аппарации — резкий, как выстрел. И снова стало тихо. Том повернулся к Гермионе. Она сидела на кровати, прижав к груди остатки разорванной рубашки, и смотрела на него. Её тело дрожало крупной, нервной дрожью. Глаза были красными — от слёз, которых она не пролила, или от страха, который переполнял её до краёв. — Ты… — её голос сорвался. — Ты убил его? — Нет, — Том приблизился медленно, чтобы не пугать, и опустился перед ней на корточки. — Но мог бы. — Зачем? — спросила она, и в её голосе прозвучала такая боль, такой надлом, что Том на секунду отвел взгляд. — Зачем ты это сделал? Он же прав. Я — грязнокровка. Я — вещь. Я — никто. — Ты не никто, — сказал Том, и в его голосе не было обычной холодной насмешки. Только усталость. И что-то ещё — то, что он сам не мог бы назвать. — Ты — Гермиона. Ты сожгла книгу, которую я тебе подарил. Ты назвала меня чистокровным наследником, который роется в мусоре. Ты не боишься меня. Ты никогда не боялась. — Боюсь, — прошептала она. — Я очень боюсь. Но не тебя. Том протянул руку и осторожно, очень осторожно, коснулся её щеки. Она не отшатнулась. Не зажмурилась. Только смотрела на него — в эти красные глаза, которые медленно, по капле, возвращали свой обычный чёрный цвет. — Не бойся, — сказал он. — Больше никто не сделает тебе больно. Обещаю. Он поднялся, наклонился и подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила. Гермиона не сопротивлялась. Прижалась щекой к его плечу и закрыла глаза. Том понёс её в гостиную. Камин там ещё тлел — красные угли, редкие языки пламени. Он опустил её на диван, подоткнул плед, который висел на спинке, и только потом отошёл к окну. — Уходи, — сказала она вдруг, и голос её прозвучал глухо. — Ты помог. Спасибо. Теперь иди. Том обернулся. Её глаза были открыты, и в них стояло что-то, чего он не мог понять. Отстранение. Привычка. Защита. — Я не уйду, — сказал он. И начал расстёгивать рубашку. Гермиона смотрела, как его пальцы, длинные и бледные, расстёгивают пуговицы одну за другой. Он стянул её, обнажая торс — бледный, гладкий, с едва заметными контурами мышц. Гермиона отвела взгляд, но он подошёл к ней и протянул рубашку — мягкую, пахнущую деревом и дымом. — Надень, — сказал он. — Твоя разорвана. Она молча взяла рубашку, натянула поверх обнажённого тела. Ткань была тёплой — от его тела, от его тепла, которое осталось на ней. Гермиона запахнулась, обхватила себя руками и вдруг почувствовала, как по лицу текут слёзы. Не благодарности. Не облегчения. Просто слёзы. Слишком много за эту ночь. Слишком много за всю жизнь. Том стоял рядом — обнажённый до пояса, с алыми следами чужой злости в глазах — и не знал, что делать. Он умел завоёвывать, запугивать, соблазнять. Но он не умел утешать. Поэтому он просто сел на край дивана, взял её за руку и сжал — молча, крепко, не отпуская. — Я не в твоём вкусе, — прошептала она сквозь слёзы. — Ты сам сказал. Том молчал долго — так долго, что Гермиона уже решила, что он не ответит. Потом он повернулся к ней, посмотрел в глаза — чёрными глазами, которые снова стали чёрными, — и сказал: — Я был дураком. И это было, наверное, единственное честное слово, которое он сказал за всю свою жизнь. Они сидели так до рассвета — держась за руки, пока угли в камине не превратились в пепел, а за окном не зарозовело небо.

***

Раннее утро.

Библиотека Малфой-мэнора.

Люциус стоял посреди комнаты, тяжело дыша, сжимая в руке трость-змейку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Книги валялись на полу — некоторые раскрытые, некоторые вырванные с корнем из полок, которые эльфы полировали до блеска каждое утро. Стеклянный шкаф, где хранилась реликвия, был распахнут настежь. Внутри — пустота. Только бархатная подушка с вмятиной посередине, да запах старой магии, который уже выветривался, превращаясь в ничто. — Нет, — прошептал Люциус в пустоту. — Этого не может быть. Он подошёл к шкафу, провёл рукой по пустой полке, будто надеясь, что книга материализуется сама собой. Не материализовалась. Конечно, нет. Книга исчезла. Та самая книга, которую его отец, Абраксас Малфой, завещал хранить в тайне и безопасности. Книга, которая могла разрушить всё — их репутацию, их власть, их будущее. — Нет, — повторил он громче, и в голосе его прозвучало отчаяние, которого никто из домочадцев никогда не слышал. В дверях появилась Нарцисса. Она была в домашнем платье — тёмно-синем, с высоким воротником, скрывающим её худеющую шею. На лице — ни капли косметики, только бледная, полупрозрачная кожа и глаза, которые видели слишком много за эти годы. Она опиралась на дверной косяк, как будто ей было трудно стоять, но голос её звучал твёрдо — с той самой сталью, которая делала её леди Малфой. — Что случилось, Люциус? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Книга пропала, — Люциус обернулся к ней, и его лицо было перекошено от гнева. — Та самая книга. Книга Констанции Грейнджер. Книга, которую твой отец, мой отец, наши отцы хранили веками. Пропала. Исчезла. Испарилась. — Ты её потерял? — в голосе Нарциссы прозвучало недоверие, смешанное с презрением. — Ты, Люциус Малфой, хранитель древних тайн, потерял книгу? — Я не терял! — заорал он, и его голос эхом разнёсся по библиотеке, заставив портреты предков на стенах вздрогнуть и заворчать. — Кто-то украл её! Кто-то пробрался в поместье, взломал защиту, открыл шкаф и забрал то, что принадлежит нашей семье веками! — Кто? — Нарцисса сделала шаг в комнату, и её глаза сузились. — Кто посмел? — Если бы я знал! — Люциус швырнул трость на пол, и та, звякнув, откатилась к ногам портрета его деда, который тут же разразился проклятиями. — Я перерыл всё поместье. Допросил эльфов. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Как будто книга растворилась в воздухе. Нарцисса подошла к нему, положила руку на плечо — не нежно, скорее сдерживающе, как натягивают поводья у норовистой лошади. — Успокойся, — сказала она. — Мы найдём её. Мы всегда находили то, что теряли. — Не в этот раз, — Люциус стряхнул её руку и отошёл к окну. — Не в этот раз, Нарцисса. Эта книга — не просто книга. Это доказательство. Доказательство того, что Грейнджеры — потомки древнего чистокровного рода. Доказательство того, что Констанция Грейнджер — наша родственица по линии матери. Доказательство того, что мы, Малфои, состоим в родстве с той самой грязнокровкой, которая живет сдесь уже шесть лет. Нарцисса побледнела. — Ты… ты никогда не говорил мне этого. — Потому что это наш семейный секрет, — Люциус повернулся к ней, и его глаза горели отчаянием. — Самый страшный секрет. Мой отец заклинал меня хранить его до самой смерти. А теперь… теперь книга у кого-то другого. И если этот кто-то узнает, что в ней написано… если он расскажет Гриндевальду… — Гриндевальду? — переспросила Нарцисса, и в её голосе появился страх — настоящий, живой страх, который она так долго прятала под маской ледяного спокойствия. — При чём здесь Гриндевальд? — Он ищет убийц Грейнджеров, — Люциус заломил руки, и этот жест — такой нервный, такой не-малфоевский — испугал Нарциссу больше, чем любые слова. — Он напал на Пакинсонов. Он допрашивает всех, кто имел дело с продажей маглорождённых. Он копает, Нарцисса. Копает глубоко. И если он узнает, что книга существует… — Нам всем конец, — закончила за него Нарцисса. — Да, — Люциус опустился в кресло и уронил голову на руки. — Нам всем конец. В этот момент дверь библиотеки распахнулась с грохотом, и на пороге появился Драко. Он выглядел ужасно. Мантия была измята, волосы растрёпаны, на шее — багровые следы пяти пальцев, которые уже начали синеть. Глаза покраснели — то ли от бессонницы, то ли от слёз, то ли от бешенства. — Ты, — Люциус поднялся с кресла и бросился к сыну. — Где ты был? Я посылал за тобой сову ещё вчера! Ты должен был быть в Хогвартсе — Отец, — Драко поднял руку, останавливая его, и его голос был хриплым — от удавления, от усталости, от унижения. — Книга… она у Тома. Люциус замер. — Что? — переспросил он, и в его голосе не было гнева. Только непонимание. — Что ты сказал? — Книга, которую ты искал, — Драко говорил медленно, как будто каждое слово причиняло ему боль. — Книга Констанции Грейнджер. Она у Тома. Он забрал её из поместья, пока мы были здесь. Спрятал в своём саквояже. Я видел. Я знаю. Люциус широко развёл глазами. В первый раз в жизни Нарцисса увидела своего мужа по-настоящему испуганным. Не раздражённым. Не злым. Не расстроенным. Испуганным — до дрожи, до побелевших губ, до расширенных зрачков. — Нам всем конец, — повторил он, и голос его сорвался на шёпот. — Если Реддл прочитает эту книгу… если он узнает правду о Грейнджерах… если он свяжется с Гриндевальдом… — Мы должны вернуть её, — сказала Нарцисса, и её голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Мы должны вернуть книгу, пока не поздно. — Как? — Драко рассмеялся — горько, надрывно, почти истерично. — Том Реддл — самый сильный волшебник, которого я когда-либо видел. Он чуть не убил меня сегодня ночью. Глаза его горели красным. Красным, отец! Как у демона! Люциус посмотрел на сына — на следы на его шее, на его трясущиеся руки, на его глаза, в которых застыл первобытный ужас. И понял: они проиграли. Не битву — всю войну. — Где он сейчас? — спросил Люциус, собирая остатки достоинства. — Где Реддл? — В лесу, — ответил Драко, отводя взгляд. — В охотничьем домике. С… с ней. — С Гермионой? — переспросила Нарцисса, и её брови взлетели вверх. — С ней. Тишина повисла в библиотеке такая плотная, что можно было резать ножом. Люциус смотрел на сына. Нарцисса — на мужа. Драко — в пол. — Что ж, — сказал наконец Люциус, и его голос стал холодным, как сталь. — Значит, мы поедем в лес. И заберём то, что принадлежит нам по праву. Он вышел из библиотеки, не оглядываясь. Нарцисса хотела последовать за ним, но Драко схватил её за руку. — Мама, — прошептал он, и в его голосе прозвучала детская беспомощность, которую она не слышала уже много лет. — Он чуть не убил меня. Из-за неё. Из-за грязнокровки. Нарцисса посмотрела на сына — на его лицо, испачканное слезами и унижением, — и вдруг почувствовала такую усталость, что ей захотелось лечь на пол и закрыть глаза. — Ты сам во всём виноват, Драко, — сказала она тихо, высвобождая руку. — Ты всегда думал, что вещи не умеют чувствовать. А они умеют. Она вышла, оставив сына одного в разгромленной библиотеке. Драко стоял посреди комнаты, сжимая кулаки, и смотрел на пустой стеклянный шкаф. — Она моя, — прошептал он в пустоту. — Она была моей. И я верну её.

***

Кабинет Геллерта Гриндевальда находился в башне, которую не было ни на одной карте. Стены из тёмного камня уходили вверх, теряясь в сумраке высокого потолка. Свечи в массивных канделябрах отбрасывали на них пляшущие тени, превращая комнату в чрево огромного зверя, который затаился и ждал. Посередине стоял длинный дубовый стол, заваленный папками, пергаментами, старыми картами и семейными древами — грязнокровки, чистокровные, сквибы, маглы. Всё смешалось в одну огромную, паутинообразную сеть, которую Гриндевальд плел уже шесть лет. Сам он сидел в высоком кресле у камина, положив ногу на ногу, и перебирал папки. Пакинсоны — допрошены. Выжаты как лимоны. Бесполезны. Малфои — ещё нет. Ждут своей очереди. Блэки — молчат. Но молчание тоже информация. Лестрейнджи — запуганы, но ничего не знают. Нотты — возможно, что-то скрывают. Нужно копать глубже. Гриндевальд отложил папку Малфоев в отдельную стопку — самую тонкую, самую недоказанную. И самую важную. — Мой господин, — раздался голос у двери. Гриндевальд поднял голову. На пороге стоял мужчина — худощавый, в круглых очках, с папкой в дрожащих руках. Его звали Кролль. Аналитик. Лучший в своём деле. Боялся Гриндевальда до икоты, но работал так, что даже сам тёмный маг иногда хвалил его. — Входи, — Гриндевальд откинулся на спинку кресла и жестом указал на стул напротив. — Информация. Кролль подошёл, положил папку на край стола и замер, не решаясь сесть. — Нет, — сказал он, и его голос дрогнул. — Есть только предположение. — Докладывай, — голос Гриндевальда был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, которой не перечили. Кролль сглотнул, поправил очки и открыл папку. — Книга… возможно, у Малфоев. Мы проверили всех, кто имел доступ к старым артефактам. Малфои — единственные, кто не пустил наших людей в библиотеку. Люциус лично ставил блоки. Слишком лично, словно ему есть что скрывать. — Возможно? — переспросил Гриндевальд, и в его голосе появилась лёгкая насмешка. — Ты пришёл ко мне с «возможно», Кролль? — Простите, мой господин. Доказательств нет. Только логическая цепочка. — Логическая цепочка — это уже больше, чем ничего, — Гриндевальд взял папку и начал листать. — Что ещё? — Девчонка, — Кролль сглотнул снова, и его кадык дёрнулся. — Тоже...возможно, у Малфоев. Гриндевальд замер. Его пальцы, перебиравшие страницы, остановились. — Девчонка? — Гермиона Грейнджер. Последняя известная нам представительница рода. После убийства родителей её след теряется. Но наши источники говорят, что Малфои регулярно покупают маглорождённых на чёрном рынке. Девочки. Подростки. Рабы. — И ты думаешь, что она у них? — Я думаю, что это наиболее вероятно, мой господин. Но доказательств… — Доказательств нет, — закончил Гриндевальд и отложил папку. — Я понял. Что ещё? Кролль замялся. Переступил с ноги на ногу. Поправил очки — в третий раз. — Зачем вам книга, мой господин? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Простите, если я… если я превышаю… Гриндевальд посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Кролль побледнел, но не отвел глаз — знал, что если отведёт, будет хуже. — В книге, — сказал Гриндевальд, и голос его стал тише, почти задушевным, — содержатся тайны тёмной магии и светлой стихии. Энергия. Магия без палочки. Та самая дикая магия, которую мы потеряли тысячи лет назад. Кролль молчал, боясь дышать. — А зачем вам девчонка? — спросил он после паузы. Гриндевальд усмехнулся — невесело, почти грустно. — Книгу никто не может открыть, — сказал он. — Только если это не потомки Констанции Грейнджер. Автора. Основательницы рода. Хранительницы тайны. Кролль понял. Его лицо, и без того бледное, стало совсем белым. — А если… — он запнулся, но всё же закончил, потому что Гриндевальд смотрел на него и ждал. — Если вы ошиблись? Может, та девочка — не потомок? Гриндевальд медленно, очень медленно, поднялся с кресла. Он был высоким — очень высоким, — и в этот момент, в полумраке кабинета, с тенями, пляшущими по его лицу, он казался не человеком, а чем-то большим. Древним. Страшным. — Если бы я ошибся, — сказал он, и голос его был тихим, как шёпот, и громким, как гром, одновременно, — я бы не потратил шесть лет на полное собрание древа семьи. Я бы не допросил сотни чистокровных. Я бы не держал в руках папки Паркинсонов, Блэков и Лестрейнджей. Я бы не сидел здесь, в этой башне, и не ждал, когда мои люди принесут мне доказательства. Он наклонился к Кроллю, и тот почувствовал запах — сандал, дым и что-то ещё, металлическое, как кровь. — Она — потомок, — сказал Гриндевальд. — Я знаю это. Чувствую это. Так же, как чувствую магию в своей крови. И я найду её. Даже если для этого мне придётся сжечь дотла каждый особняк в Британии. Он выпрямился и отвернулся к камину, давая понять, что аудиенция окончена. Кролль поклонился, пятясь к двери, и вышел в коридор, где его руки наконец перестали дрожать. А Гриндевальд остался стоять у камина, глядя на огонь, и думать. Малфои. Книга. Девчонка. — Скоро, — прошептал он в пламя. Огонь взметнулся вверх, будто услышал его, и погас.

15 век.

Поместье Виллион.

Где-то в Англии

Комната, которую Констанция Виллион называла своей лабораторией, находилась в самой старой башне поместья — той, куда даже слуги заходили редко. Стены здесь были сложены из грубого камня, на который не действовали годы, а пол устилали доски, пропитанные маслами и магией. Вдоль стен стояли шкафы с травами, кристаллами, пыльными фолиантами и заспиртованными созданиями, которых природа, возможно, и не задумывала. В центре комнаты на массивном дубовом столе пузырился котёл, а вокруг него были разбросаны пергаменты с формулами, набросками рун и какими-то странными, ни на что не похожими символами. Констанция стояла у стола, склонив голову над раскрытой книгой. Ей было двадцать три — по меркам того жестокого, кровавого века, почти старуха, но выглядела она молодо. Длинные русые волосы, собранные в небрежный пучок на затылке, выбивались непослушными прядями. Платье — простое, серое, без украшений — было забрызгано чем-то зелёным и пахло мятой. На пальцах — следы чернил. На щеке — полоса сажи. Она что-то шептала, водя пальцем по строчкам, и в воздухе вокруг неё искрилось — едва заметно, как марево в летний полдень. Магия текла сквозь неё, как вода сквозь речное русло, не встречая преград. Дверь скрипнула, и в лабораторию вошла Миллисента Малфой. Она была полной противоположностью своей сестры — высокая, светловолосая, с острым, хищным лицом и глазами цвета зимнего неба. Платье на ней было дорогим — тёмно-синий бархат, расшитый серебряными нитями, — и на поясе висела палочка из чёрного дерева, украшенная рубином. — Привет, — сказала Миллисента, останавливаясь на пороге и окидывая лабораторию насмешливым взглядом. — Всё изучаешь? Констанция подняла голову. Увидела сестру — и улыбнулась той редкой, искренней улыбкой, которую берегла только для самых близких. — Ага, — ответила она, откладывая книгу. — Изучаю. Миллисента вошла в комнату, обходя котёл по широкой дуге, и села на единственный свободный табурет. — И что на этот раз? — спросила она, кивая на книгу. — Опять какие-то древние заклинания? — Дикая магия, — Констанция подошла к сестре и села рядом, на край стола. — Та, что была до палочек. До Министерства. До всего. — Опасная штука, — заметила Миллисента, и в её голосе появилась осторожность. — Опасная, — согласилась Констанция. — Но красивая. Она протянула руку, и на её ладони загорелся маленький огонёк — не золотой, не красный, а какой-то белый, почти прозрачный, похожий на утреннюю звезду. Миллисента смотрела на огонёк, и её глаза, обычно такие холодные, потеплели. — Ты всегда была странной, Конни, — сказала она. — Даже в детстве. Помнишь, как ты лечила раненых птиц, а они потом летали за тобой стаей? — Помню, — Констанция сжала ладонь, и огонёк погас. — Мама говорила, это от отца. — Мама много чего говорила, — Миллисента поморщилась, как от зубной боли. — И не всё это было правдой. Они замолчали. В котле что-то булькнуло, и по лаборатории разнёсся запах лаванды и полыни. — Зачем ты пришла, Милли? — спросила Констанция, глядя сестре в глаза. — Не просто же так, в такую рань. Миллисента вздохнула и достала из рукава свёрнутый пергамент. — Письмо от отца, — сказала она. — Он хочет, чтобы ты вышла замуж. — За кого? — голос Констанции стал тихим. — За лорда Блэка. Он старый, богатый и очень влиятельный. — И мерзкий, как старый пёс, — Констанция спрыгнула со стола и отвернулась к окну. — Я не пойду за него, Милли. Я ни за кого не пойду. — Знаю, — Миллисента поднялась и подошла к сестре. Встала рядом, плечом к плечу, и тоже посмотрела в окно — на зелёные холмы, на лес вдалеке, на реку, которая блестела на солнце. — Я поэтому и пришла. Чтобы предупредить. — Спасибо, — прошептала Констанция, и её рука нашла руку сестры. Они стояли так — две сестры, две волшебницы, две женщины, которых этот жестокий век пытался сломать, — и смотрели на залитый солнцем сад. — Конни, — сказала Миллисента через некоторое время. — А зачем тебе дикая магия? Ведь есть обычная. Палочки. Заклинания. Всего этого достаточно, чтобы жить, не зная бед. Констанция повернулась к сестре, и в её глазах горел тот самый белый огонь — чистый, древний, пугающий. — Милли, — сказала она. — Палочки когда-нибудь сломаются. Министерство падёт. Кровь перестанет иметь значение. А магия останется. Всегда. Но мы, волшебники, разучились слышать её. Мы научились только приказывать. А я хочу не приказывать. Я хочу слышать. Она подошла к столу, взяла книгу и показала сестре. — Здесь, — сказала она, — написано, как магия звучала до того, как люди пришли в эти земли. Как она пела. Как она дышала. И я хочу вернуть этот голос. Миллисента молчала. Потом медленно, очень медленно, кивнула. — Тогда продолжай, — сказала она. — А я прикрою тебя перед отцом. Она повернулась и пошла к двери, но на пороге остановилась. — Конни? — М? — Будь осторожна. Дикая магия… она не прощает ошибок. Констанция улыбнулась. — Знаю. Дверь закрылась. И Констанция осталась одна — в своей башне, среди книг и зелий, с белым огнём в груди и древними тайнами на кончиках пальцев. Она подошла к окну и посмотрела на лес — тот самый, который через пятьсот лет станет убежищем для её потомка. Той, кто носит тот же дар. Ту же кровь. Ту же магию. — Ты придёшь, — прошептала Констанция в пустоту. — Я знаю. И ты продолжишь то, что я начала. Гермиона проснулась от тепла. Оно было везде — под щекой, под ладонью, вдоль всего тела, которое почему-то не чувствовало привычной утренней тяжести. Не было холода, не было сырости, не было того противного ощущения промёрзших ног, с которым она просыпалась каждое утро последние несколько лет. Было тепло. Мягкое. Живое. Она не сразу поняла, где находится. Потолок был не знакомым серым камнем её каморки, а тёмным деревом с толстыми балками. В камине, который она не помнила, чтобы зажигала, догорали угли, отбрасывая на стены красноватые отсветы. Пахло дымом, воском и ещё чем-то — каким-то другим, незнакомым, но не чужим. Мужским. Гермиона медленно открыла глаза. И увидела грудь. Не свою — чужую. Мужскую. Бледную, гладкую, с едва заметными контурами мышц, которые двигались в такт дыханию. Ткань рубашки — той самой, которую он дал ей прошлой ночью — сползла с её плеча, и её щека лежала прямо на его ключице, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. Ровный. Спокойный. Живой. Том. Она спала на нём. Гермиона замерла, боясь дышать. Её тело вдруг вспомнило всё, что произошло прошлой ночью — крик, разорванная рубашка, Драко, который нависает над ней, и красные глаза, и сильные руки, которые подхватили её и унесли прочь. И потом — диван, плед, рубашка, которую он снял с себя и протянул ей. И его голос: «Я был дураком». Она не помнила, как заснула. Наверное, просто отключилась — от усталости, от пережитого ужаса, от того, что впервые за много лет кто-то сказал ей: «Ты не никто». Том спал. Он лежал на спине, чуть откинув голову, и его лицо во сне было другим — не тем холодным, непроницаемым, которое она привыкла видеть. Расслабленным. Почти беззащитным. Чёрные волосы рассыпались по подушке, ресницы — длинные, тёмные — лежали на бледных щеках, и губы, которые обычно были сжаты в тонкую линию, чуть приоткрылись, как у ребёнка. Гермиона смотрела на него и не верила. Этот человек — чистокровный волшебник, наследник Слизерина, тот, кого боялись даже Малфои — лежал сейчас с ней на одном диване, обнимая её за талию, и его дыхание щекотало её макушку. Она чувствовала, как поднимается и опускается его грудная клетка, как сердце бьётся — ровно, сильно, уверенно. Она должна была встать. Уйти на кухню, готовить завтрак, делать то, что положено служанке, у которой нет права на такие моменты. Но тело не слушалось. Тепло — его тепло — удерживало её, как сети. Гермиона осторожно приподняла голову, чтобы посмотреть на него ещё раз — и встретилась с открытыми глазами. Чёрные. Ясные. Совершенно не сонные. Том уже не спал. Может быть, проснулся от её движения, а может, и не засыпал вовсе — просто лежал с закрытыми глазами и ждал, когда она проснётся. — Доброе утро, — сказал он, и голос его был хриплым со сна — или от чего-то другого. Гермиона дёрнулась, пытаясь сесть, но его рука, которая лежала на её талии, сжалась крепче — не больно, но не отпуская. — Не вставай, — сказал он. — Ещё рано. — Я… мне нужно готовить завтрак, — её голос дрожал. — Хозяин… — Не называй меня так, — перебил он, и в голосе его появилась сталь. — Не сейчас. Гермиона замерла. Его рука была тяжёлой на её талии, тёплой — слишком тёплой для того, кто всегда казался ледяным. Она чувствовала каждый палец, каждое прикосновение, и от этого кружилась голова. — Ты вчера сказал, что был дураком, — прошептала она, не глядя на него. — Ты это серьёзно? Том молчал несколько секунд. Потом его рука скользнула выше — на спину, туда, где ещё не зажили шрамы от плетей. Гермиона вздрогнула, но он не стал убирать ладонь. Просто положил её поверх ткани его же рубашки и оставил там. — Я никогда не говорю того, что не имею в виду, — ответил он. — Ты это знаешь. Она знала. Том не бросал слов на ветер. Каждая его фраза была взвешена, продумана, рассчитана. Но вчера… вчера, когда он смотрел на неё красными глазами и сжимал горло Драко — там не было расчёта. Было что-то другое. То, чего она не могла назвать. — Зачем ты это сделал? — спросила она, наконец поднимая глаза. — Ты рисковал всем. Драко — наследник Малфоев. Люциус… — Мне плевать на Люциуса, — перебил Том, и его голос стал жёстче. — И на Драко. И на всех Малфоев вместе взятых. — А на меня тебе не плевать? — вопрос вырвался сам собой, и Гермиона тут же пожалела о нём. Том посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Его пальцы на её спине чуть сжались. — Если бы мне было плевать, — сказал он медленно, как будто каждое слово давалось ему с трудом, — ты бы сейчас не лежала на мне. Она покраснела. Вся — от щёк до кончиков ушей, от шеи до ключиц, которые выглядывали из широкого ворота его рубашки. И поняла вдруг, что находится с ним в одной рубашке — в его рубашке, — на одном диване, под одним пледом, и что между ними нет ничего, кроме тонкой ткани и нескольких дюймов воздуха. — Том, — сказала она, и это было первый раз, когда она назвала его по имени без «господин» и без страха. — Что теперь будет? Он не ответил. Вместо этого притянул её ближе — так, что её нос уткнулся в его шею, а её дыхание смешалось с его. И прошептал: — Не знаю. Но мы узнаем вместе. И Гермиона, которая за эти годы привыкла не верить никому, вдруг поверила ему. Потому что врать, лёжа вот так, с открытыми глазами, с чужой рубашкой на плечах и чужим сердцем под щекой — невозможно. Она закрыла глаза и позволила себе остаться. Ещё на минуту. Или навсегда.