Кружево из шрамов

Книга лежала на столе, как живое сердце, пульсирующее золотистым светом. Том сидел перед ней уже больше часа, вглядываясь в руны, которые то вспыхивали, то гасли, будто дразнили его. Он перепробовал всё: заклинания открытия, заклинания перевода, даже легиллименцию — пытался прочитать мысли книги, если у неё вообще были мысли. Ничего. Страницы не переворачивались. Руны не складывались в слова. — Ты не оставишь мне выбора, — прошептал Том, и в голосе его появилась сталь. Он протянул руку к обложке. Сосредоточил магию в кончиках пальцев — ту самую, дикую, древнюю, которая спала в нём с детства. Тьма свернулась в кулаке, готовая ударить. Книга взорвалась светом. Не золотым — ослепительно-белым, режущим глаза. Том не успел отдёрнуть руку. Луч ударил в ладонь, обжигая, разрывая кожу, и он отшатнулся, опрокинув стул, с глухим рыком, который не смог сдержать. — Чёрт! Кровь текла по пальцам, капала на пол, на ковёр. — Том! Гермиона вбежала в гостиную с кухни. Увидела кровь. Увидела его лицо — бледное, с побелевшими губами и глазами, которые почернели от боли. — Что случилось? — Книга, — прорычал он, не отрывая взгляда от стола. — Она не хочет открываться. Она схватила его за запястье, разжала пальцы. Рана была глубокой — рассечена ладонь от основания пальцев до запястья. — Садись, — приказала она, толкая его в кресло. Он сел. Она разорвала подол своей сорочки на длинные полосы и начала перевязывать — туго, умело, с тем спокойствием, которое вырабатывается годами. — Тебя не учили читать предупреждения? — спросила она, не поднимая глаз. — Какие предупреждения? — Артефакты старше тысячи лет обычно не любят, когда на них нападают, — она усмехнулась. — Это я по опыту говорю. Том хотел ответить, но слова застряли в горле. Потому что Гермиона, закончив перевязку, подошла к столу и, пока он смотрел на свою руку, незаметно коснулась обложки книги. Кончиками пальцев. Легко. Почему-то. Книга не ударила. Страницы зашелестели — тихо, мелодично, почти ласково. Золотой свет стал мягче, теплее. Кожаный переплёт под её пальцами стал гладким, податливым. И книга открылась. Том поднял голову и увидел. — Открылась, — сказал он с удовлетворением, поднимаясь из кресла. — Наконец-то. Гермиона быстро убрала руку, спрятав её за спину. — Ты смог, — сказала она тихо, и в её голосе не было удивления — только тщательно скрываемая ложь. Том подошёл к столу и начал переворачивать страницы. С первой. Со второй. С третьей. И каждая страница, которую он трогал, взрывалась молниями. Маленькими, белыми, болезненными разрядами, которые били по пальцам, заставляя его шипеть и отдёргивать руку. Но он терпел. Он всегда терпел. — Что за… — он потряс кистью, пытаясь снять напряжение. — Может, ей нужно время? — осторожно предложила Гермиона. — Ей нужно смирение, — огрызнулся он, но снова протянул руку к странице. Очередная молния. Он отдёрнул пальцы. — Ладно, — сказал он, отступая от стола. — На сегодня всё. Он посмотрел на неё — устало, раздражённо, но без привычной холодности. — Приготовь ужин. — Слушаюсь, господин Реддл, — ответила она, склонив голову. Том вышел из гостиной, поднялся на второй этаж и закрыл за собой дверь спальни. Гермиона осталась одна. Она подождала, пока его шаги затихнут. Подождала ещё минуту — на случай, если он вернётся за забытой палочкой или книгой. Потом медленно, очень медленно, подошла к столу. Книга лежала перед ней, закрытая, но всё ещё тёплая, всё ещё пульсирующая. Она протянула руку. Коснулась обложки. Страницы распахнулись сами — без молний, без боли, без сопротивления. Золотой свет окутал её пальцы, тёплый, как мамины руки. Она перелистнула одну страницу, вторую, третью — всё было мягко, плавно, будто книга ждала именно её. И на середине, крупными витиеватыми буквами, выведенными золотом по пергаменту, она прочитала: «Только потомок Констанции Грейнджер может открыть эту книгу. Чужой заплатит кровью. Свой получит знание.» Гермиона замерла. Потомок Констанции. Она. Не Том. Не Драко. Не Малфои. Она — грязнокровка, рабыня, девочка, которую продавали дважды, — была единственной, кто мог читать эти страницы. — Почему ты не сказала ему? Гермиона вздрогнула и обернулась. Никого. Только голос в голове — её собственный, но какой-то другой. — Потому что он не поймёт, — прошептала она в пустоту. — Потому что если он узнает, что книга подчиняется только мне… он убьёт меня. Она закрыла книгу и убрала её на каминную полку. Руки её дрожали. Не от страха — от того, что мир вдруг перевернулся. Она не была никем. Она была вещью. А теперь книга древней волшебницы говорила ей: ты — моя кровь. Гермиона пошла на кухню, поставила на плиту кастрюлю с водой для супа и посмотрела в окно. Там, в лесу, уже сгущались сумерки, и где-то вдалеке ухала сова. — Что мне теперь делать, Констанция? — спросила она тихо. Ответа не было.

Малфой-мэнор.

Кабинет Люциуса

Люциус Малфой стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на заснеженный сад, который терялся в сумерках. Его лицо было непроницаемым, но внутри всё кипело. Книга. Эта проклятая книга, которую его отец, его дед, его прадед хранили веками, — исчезла. Украдена мальчишкой, который посмел поднять руку на его сына. И теперь — он знал это — Гриндевальд уже напал на Пакинсонов, уже допрашивал Ноттов, уже рыл землю под Блэками. Рано или поздно он доберётся до Малфоев. В дверь постучали. — Войдите, — сказал Люциус, не оборачиваясь. Дверь скрипнула, и в кабинет вошли двое. Гойл — огромный, медлительный, с тяжёлой челюстью и пустыми глазами, в которых редко мелькало что-то, кроме голода и преданности. Кребб — пониже, поплотнее, с вечно нахмуренным лбом и руками, которые он держал сжатыми в кулаки, как будто всегда был готов к драке. Оба — верные псы Малфоев, наследники старых, но давно обедневших родов, которые держались за чистоту крови как за последнюю соломинку. — Вызывали, милорд? — спросил Кребб, остановившись у порога. — Закройте дверь, — приказал Люциус. Кребб закрыл. Гойл остался стоять посреди кабинета, переминаясь с ноги на ногу. Люциус медленно повернулся к ним. Его лицо было бледным — не той аристократичной бледностью, которой он славился на приёмах, а болезненной, почти серой. Под глазами залегли тени. Бессонница последних двух ночей давала о себе знать. — У меня для вас задание, — сказал он, и голос его был тихим, но каждый звук падал в тишину камнем. — Важное. Опасное. Если вы провалите его, я лично прослежу, чтобы ваши имена вычеркнули из всех родословных книг Британии. Гойл и Кребб переглянулись. Кребб кивнул. Гойл сглотнул. — Мы поняли, милорд, — сказал Кребб. — Что нужно сделать? Люциус подошёл к столу, взял пергамент и протянул его Гойлу. На пергаменте был нарисован портрет — не портрет даже, а набросок, сделанный со слов Драко. Молодой человек с чёрными волосами, резкими чертами лица и пустыми, холодными глазами. — Это Том Реддл, — сказал Люциус. — Вор. Предатель. Он украл у меня книгу — древний артефакт, который хранится в нашей семье веками. Сейчас он находится в охотничьем домике в северном лесу, на границе моих земель. — Мы вернём книгу, милорд, — прогудел Гойл, сжимая пергамент в толстых пальцах. — Не только, — Люциус подошёл к ним ближе, и его голос стал ещё тише, почти заговорщицким. — Гриндевальд ищет эту книгу. Он напал на Паркинсонов. Он допрашивает Ноттов. Он копает под Блэков. И если он узнает, что книга была у меня… если он свяжет меня с Констанцией Грейнджер и её потомками… Он не договорил. Гойл и Кребб не были гениями, но даже до них дошло. — Вы хотите, чтобы мы уничтожили книгу? — спросил Кребб. — Я хочу, чтобы вы привезли её мне, — ответил Люциус. — Целой. Нетронутой. Я сам решу, что с ней делать. А Реддла… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, жестокое, — Реддла припугните. Чтобы он забыл дорогу в моё поместье и никогда больше не приближался к моей семье. — А девчонка? — спросил Гойл. — Грейнджер? Люциус замер. На секунду его лицо исказилось — гневом? стыдом? страхом? — но быстро вернулось в обычное надменное выражение. — Девчонка — моя собственность, — сказал он. — Приведите её. Живую. Желательно… невредимую. Она нужна мне для допроса. Гойл кивнул. Кребб скрестил руки на груди. — Когда выезжать, милорд? — спросил Кребб. — Сейчас, — ответил Люциус. — Лес в двух часах лёту на метле. Я дам вам портал, который перенесёт вас на границу. Дальше — пешком, чтобы не привлекать внимание. Реддл опасен. Не недооценивайте его. Он подошёл к сейфу, достал маленький стеклянный шар, внутри которого клубился серебристый туман, и протянул его Креббу. — Это перенесёт вас в лес. Используйте, когда будете готовы. И помните: книга — главное. Всё остальное вторично. Гойл и Кребб переглянулись. — Мы не подведём, милорд, — сказал Гойл, и в его голосе впервые прозвучала не тупая готовность, а что-то похожее на решимость. — Ступайте, — сказал Люциус.

***

В Хогвартсе пахло тыквенным соком, подгоревшими сосисками и утренней сыростью, которая тянулась из окон даже сквозь магические подогреватели. Февральское утро было серым и злым, как старый кот, которого разбудили ни свет ни заря. В Большом зале ученики клевали носом над тарелками, профессора пили кофе с таким видом, будто он был единственным, что удерживало их от массового убийства первокурсников, а свечи под потолком плавали в воздухе, отбрасывая жёлтые отсветы на лица. Драко Малфой сидел за столом Слизерина, вдалеке от всех, и сжимал вилку так, что костяшки пальцев побелели. Перед ним стояла тарелка с яичницей, которую он не тронул, и чашка кофе, который давно остыл. Под глазами залегли тёмные круги — он не спал вторую ночь подряд. Ездил в Хогвартс на попутной карете, отказываясь возвращаться в Малфой-мэнор, где его отец метал гром и молнии, а мать смотрела сквозь него, как сквозь пустое место. Рядом с ним, развалившись на скамье, сидел Блэйз Забини. Красивый, смуглый, с неизменной ленивой усмешкой, которая появлялась на его лице каждое утро, как только он открывал глаза. Он жевал бекон и смотрел на Драко с тем особым выражением, которое означало: «Я знаю, что ты бесишься, и мне безумно интересно узнать, почему». — Малфой, — сказал Блэйз, облизывая пальцы, — ты выглядишь так, будто тебя переехала карета с фестралами. Что случилось? Где Том? Вы же вместе уехали. Драко дёрнул плечом, не отвечая. Его лицо стало ещё бледнее, и на скулах заходили желваки. — Эй, я к тебе обращаюсь, — Блэйз толкнул его локтем. — Ты чего? Поссорились? Или он тебя бросил ради той служанки, о которой ты талдычил? — Заткнись, Забини, — отрезал Драко. Голос его был глухим, сдавленным — как у человека, который с трудом сдерживает крик. — Ого, — Блэйз присвистнул. — Угадал, да? Реддл и правда запал на… — Я сказал, заткнись! За соседним столом, за которым сидели старосты и старшекурсники, Эйлин Принц подняла голову. Она слышала этот крик. Она всегда слышала, когда речь заходила о Томе. Её руки, лежавшие на столе, дрожали — она сжимала их в кулаки, пряча под мантией, но дрожь была видна. Она встала — медленно, как будто каждое движение давалось ей с трудом. Подошла к Драко, остановилась напротив. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли такие же тени, как у него. — Драко, — спросила она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Том… с ним всё в порядке? Где он? Драко поднял на неё глаза. В них горела ненависть — не та, холодная, которую он носил для грязнокровок, а другая, живая, обжигающая. И в этой ненависти Эйлин увидела себя. Свою тощую фигуру в дешёвой мантии. Свои седые пряди в тёмных волосах. Свою надежду, которая давно превратилась в одержимость. — Ты, — сказал Драко, и в его голосе прозвучало презрение. — Ты ему даже не нужна, Принц. Ты была для него информацией. Эйлин побледнела ещё сильнее. Её губы задрожали. — Драко, я только спросила… — А я тебе отвечаю, — он поднялся со скамьи, нависая над ней, и его голос стал громче, злее. — Том сказал мне про тебя всё, Принц. Он сказал, что ты чистокровная. Что ты дала ему книгу. Что ты дала ему ключ. Что ты дала ему… Он запнулся, перекосившись от злости. Эйлин замерла, не дыша. — Что ты дала ему своё тело, — закончил Драко, и каждое слово было как пощёчина. — А он взял и выбросил тебя, как использованную тряпку. Потому что ты даже не красивая. Ты худая, бледная, старая. А он… он теперь с грязнокровкой. — С кем? — голос Эйлин сорвался на шёпот. — С Грейнджер, — Драко рассмеялся — горько, надрывно, почти истерично. — С той самой служанкой, которую мы купили. Маглорождённая, грязь, рабыня. И он выбрал её. Тебя — чистокровную — он использовал и выбросил. А она — грязнокровка — ему теперь дороже жизни. Эйлин смотрела на него, и её глаза наполнялись слезами. Она не плакала — давно разучилась. Но сейчас слёзы текли сами. — Ты врёшь, — прошептала она. — Вру? — Драко приблизился к ней вплотную, и его голос стал тихим, но от этого ещё более страшным. — Он сказал мне своими словами: «Принц — чистокровная. Я получил от неё информацию. А грязнокровка…» — он передразнил холодный, спокойный голос Тома, — «…грязнокровка хотя бы красивая». Эйлин пошатнулась. Блэйз, сидевший рядом, успел подхватить её под локоть, иначе она упала бы. Её лицо стало белым, как бумага. — Иди, поплачь в подушку. Том не вернётся к тебе. Никогда. — Драко махнул рукой, как отгоняют надоедливую муху. Эйлин развернулась и вышла из Большого зала — быстро, почти бегом, не видя дороги. Её мантия развевалась за ней, как чёрный флаг траура. Блэйз проводил её взглядом и покачал головой. — Жестоко ты с ней, Малфой, — сказал он. — Она заслужила, — отрезал Драко, садясь обратно на скамью. — Верила в сказки. Думала, что Реддл может любить. — А он может? — спросил Блэйз, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. Драко не ответил. Он смотрел в окно, на серое февральское небо, и думал о том, что Том Реддл, возможно, и не умеет любить. Но Гермиону он выбрал. А Эйлин — нет. В гостиной Слизерина было тихо и сумрачно. Зелёный свет, проникающий сквозь окна из глубины Чёрного озера, играл на стенах, делая лица сидящих бледными и призрачными. В камине потрескивали поленья — единственный источник тепла в этом огромном, холодном подземелье, где даже воздух казался густым и тяжёлым. Пэнси Паркинсон сидела в дальнем углу, на диване из чёрной кожи, поджав под себя ноги, и смотрела на огонь. Её тёмные волосы были уложены в сложную причёску — даже в выходной она не позволяла себе выглядеть небрежно, — а на тонких губах застыло выражение, которое трудно было назвать улыбкой. Скорее, привычка. Рядом с ней, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу, сидел Блэйзер Паркинсон. Он был красив — это знали все, и он сам знал это, — но сейчас на его смуглом лице не было привычной ленивой усмешки. Только усталость. И какая-то глухая, с трудом сдерживаемая злость. — Ты сегодня молчалив, кузен, — заметила Пэнси, не глядя на него. — Что, Драко опять достал? Блэйзер усмехнулся — горько, безрадостно. — А ты наблюдательная. — Я не наблюдательная, я просто не слепая, — она повернулась к нему, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Он издевается над тобой уже несколько дней. Сначала в Большом зале, потом на зельях, потом в коридоре. Я думала, ты дашь сдачи. — Драко Малфой — наследник одного из богатейших родов Британии, — Блэйзер произнёс это так, будто заучивал наизусть. — Его отец — в ближайшем окружении министра. Если я дам сдачу, моя мать лишится контрактов. А я — места в Хогвартсе. — Ты боишься его? — спросила Пэнси. — Я боюсь не его, — Блэйзер поднялся, подошёл к камину и уставился на огонь. — Я боюсь системы, которая позволяет таким, как он, делать всё, что они хотят. Ты знаешь, что он сказал мне сегодня утром? Пэнси молчала, ожидая. — Он сказал: «Паркинсон, ты только посмотри на себя. Твоя мать вышла замуж сразу же, после смерти твоего отца и ты даже не знаешь, кто твой отец. А ты сидишь за столом Слизерина, как будто имеешь на это право». Пэнси поморщилась. — Это жесть даже для Драко. — Это ещё не всё, — Блэйзер повернулся к ней, и в его глазах горел холодный, тёмный огонь. — Он сказал, что моя семья — «позор чистокровного общества». Что моя мать — шлюха, а я — бастард, которого терпят только потому, что у неё есть деньги. — И ты промолчал? — голос Пэнси дрогнул. — А что мне было делать? Ударить его? Чтобы Люциус Малфой засудил мою мать? Чтобы меня исключили? Чтобы все эти годы, которые она вкладывала в моё образование, пошли прахом? Он замолчал, тяжело дыша. Пэнси поднялась, подошла к нему и встала рядом, плечом к плечу. — Знаешь, что я думаю, Блэйз? — сказала она тихо. — Что? — Что Драко просто завидует. — Чему? — он усмехнулся. — Моему происхождению? Моей семье? — Нет, — Пэнси покачала головой. — Твоей свободе. Ты не обязан быть идеальным чистокровным сыном. Ты можешь быть собой. А он — нет. Он всю жизнь будет танцевать под дудку отца. И умрёт таким же несчастным, как и живёт. Блэйзер посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Потом его губы дрогнули — сначала в горькой усмешке, потом в настоящей, почти тёплой улыбке. — Спасибо, Пэнс, — сказал он. — Ты единственная, кто не смотрит на меня как на выскочку. — Мы семья, — она пожала плечами. — А семья должна держаться вместе. Даже если один из нас — бастард, а другая — дочь человека, который заикается после визита Гриндевальда. Они замолчали. Огонь в камине трещал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Где-то в замке пробили часы — двенадцать ударов, глухих и размеренных. — Как твой отец? — спросил Блэйз после паузы. — Плохо, — ответила Пэнси, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала боль. — Он не спит. Всё ходит по дому и бормочет про убийц. Про каких-то маглов, которых ищет Гриндевальд. Мать боится, что он сойдёт с ума. — А ты? — Я боюсь, что Гриндевальд вернётся, — она посмотрела на свои руки, которые лежали на коленях, и вдруг поняла, что они дрожат. — В прошлый раз он держал отца за горло. Я видела это. Я стояла за дверью и слышала, как отец задыхается.

Несколько дней назад.

Особняк Паркинсон.

Полуночь

Отец Пэнси — лорд Паркинсон — был красивым мужчиной. Даже сейчас, с дрожащими руками и сединой на висках, он оставался тем, кого в молодости называли «лучшей партией Британии». Высокий, статный, с аккуратными усами, которые он подкручивал каждое утро специальными щипцами, и глазами цвета тёмного янтаря. Он любил дорогие костюмы, хороший табак и тишину по вечерам. В ту ночь он сидел в своём кабинете, пил огневиски и смотрел на портрет отца, который висел над камином. Пил он много — уже вторую бутылку, — потому что не мог спать. Не мог есть. Не мог думать ни о чём, кроме Гриндевальда, который рыскал по чистокровным семьям в поисках убийц каких-то маглов. Он не слышал, как открылась дверь. Не видел тени, которая скользнула по стене. Почувствовал только холод — и пальцы на своём горле. — Здравствуй, Паркинсон, — голос Гриндевальда был тихим, почти ласковым. — Давно не виделись. Лорд Паркинсон захрипел. Его руки взметнулись вверх, вцепились в чужое запястье, пытаясь освободиться. Но хватка Гриндевальда была железной — пальцы сжимали горло с хирургической точностью, не давая ни вздохнуть, ни крикнуть. — Где книга? — спросил Гриндевальд, наклоняясь к самому его лицу. Два глаза — один голубой, другой чёрный — смотрели на Паркинсона с холодным любопытством удава. — Где артефакт Констанции Грейнджер? — Не… знаю… — прохрипел Паркинсон, и его лицо начало синеть. — Врёшь, — Гриндевальд чуть сжал пальцы. — Ты всегда врал, Паркинсон. Врал жене, врал дочери, врал самому себе. Но мне врать не стоит. Он прижал мужчину к стене, и голова Паркинсона стукнулась о раму портрета. Предок на картине возмущённо заворчал, но замолчал, увидев, кто душит его потомка. — Я… не… знаю… — Паркинсон уже не говорил, а выплёвывал слова вместе с последним воздухом. — Клянусь… Гриндевальд смотрел на него — на эти красивые черты лица, на аккуратные усы, которые теперь были испачканы слюной и кровью из прокушенной губы, — и чувствовал только брезгливость. — Жалкое зрелище, — сказал он и разжал пальцы. Паркинсон рухнул на пол, как подкошенный, и закашлялся — надрывно, болезненно, хватая ртом воздух, которого ему так не хватало последние минуты. На его шее уже проступили тёмные, багровые следы — намертво отпечатанные пять пальцев. — Если вспомнишь, где книга, — Гриндевальд выпрямился, поправляя мантию, — дай знать. Если нет… — он усмехнулся. — Я вернусь. Он вышел так же бесшумно, как и вошёл. А лорд Паркинсон остался лежать на полу, прижимая руки к горлу, и плакать — тихо, беззвучно, как ребёнок. За дверью, прижавшись спиной к холодной стене, стояла Пэнси. Она слышала всё. Каждый хрип. Каждый всхлип. Каждое слово. Её руки дрожали. Блэйз обнял её за плечи — осторожно, как будто она могла разбиться. — Не бойся, — сказал он. — Гриндевальд не вернётся. Он получил то, что хотел. Или не получил, но теперь его путь лежит к другим. — К кому? — спросила Пэнси. — К Малфоям, — ответил Блэйз. — К кому же ещё. Они посмотрели друг на друга, и в их глазах застыло одно и то же понимание. Гриндевальд не остановится. Он будет копать, пока не докопается до правды. До книги. До девчонки. До всех тайн, которые чистокровные прятали веками. — Береги себя, кузен, — сказала Пэнси. — И ты, — ответил Блэйз. Они стояли у камина, две тени среди зелёного полумрака, и думали о том, что их мир рушится. И что спасти его может только чудо. Или война.

***

В столовой особняка Паркинсонов горели свечи. Тяжёлые серебряные канделябры стояли на длинном столе, застеленном белоснежной скатертью, отбрасывая на стены пляшущие тени. Портреты предков взирали с высоты своих позолоченных рам, но сегодня даже они казались притихшими — будто чувствовали, что грядет что-то неладное. Алия Паркинсон сидела во главе стола, прямая, как струна, с идеально уложенными тёмными волосами и лицом, которое не выдавало ни единой эмоции. Ей было под пятьдесят, но выглядела она моложе — ухоженная, статная, с тонкими пальцами, которые сжимали серебряную вилку чуть крепче, чем следовало. Напротив неё сидел её муж — лорд Паркинсон. Некогда красивый мужчина с гордой осанкой и пронзительным взглядом, теперь он выглядел постаревшим на десять лет. Под глазами залегли тени, руки дрожали, и он то и дело проводил ладонью по горлу — там, где ещё не прошли синяки после прошлого визита Гриндевальда. — Как Блэйзер? — спросил он, ковыряя вилкой запечённую рыбу. — Хорошо, — ответила Алия, не поднимая глаз. — Передавал привет. — Передавал привет? — лорд Паркинсон усмехнулся. — С каких пор Паркинсоны передают приветы? — С тех пор, как мы родственники, — отрезала Алия. Она не любила этот тон — снисходительный, насмешливый. Раньше он не позволял себе такого. Раньше он боялся её. Но после визита Гриндевальда в нём что-то сломалось. Или, наоборот, появилось что-то новое — отчаяние, которое делало его дерзким. Они ели в тишине. Только свечи потрескивали, да где-то за окном выл ветер. — Так-так, — раздался голос из темноты. — Всё семейство в сборе? Алия замерла. Лорд Паркинсон выронил вилку. Она звякнула о фарфор, и этот звук показался оглушительным в наступившей тишине. Из тени у двери выступил Гриндевальд. Он был в белом плаще, накинутом поверх тёмного камзола, и его лицо — красивое, страшное, с разными глазами — освещалось лишь отблеском свечей. Он не торопился. Шёл медленно, с лёгкой, почти ленивой грацией хищника, который сыт, но не прочь развлечься. — Гриндевальд, — голос лорда Паркинсона сорвался на фальцет. — Как вы… охрана… — Ваша охрана спит, — перебил Гриндевальд. — Буквально. Я наложил на них сонные чары. Они увидят прекрасные сны. В отличие от вас. Он остановился напротив Алии, посмотрел на неё — одним голубым, другим чёрным — и улыбнулся. — Здравствуй, Алия. Она не ответила. Только побелела, и её пальцы, лежавшие на столе, начали дрожать. — Что вам нужно? — спросил лорд Паркинсон, пытаясь придать голосу твёрдость, но голос предательски вибрировал. — Молчать, — тихо сказал Гриндевальд, и в его голосе прозвучала такая сила, что лорд Паркинсон замолчал. Не посмел возразить. Не посмел дышать. Гриндевальд повернулся к Алии, наклонился, опираясь руками на стол, и посмотрел ей прямо в глаза. — Дорогая Алия, — произнёс он, и голос его был мягким, почти ласковым, от чего становилось ещё страшнее. — А ты в курсе, что твой муж — предатель крови? Алия замерла. — Его семья сожгла его имя, — продолжил Гриндевальд, не отводя взгляда. — Вычеркнула из всех книг. Сожгла портреты. Запретила произносить его имя вслух. А он пришёл к тебе, взял твою фамилию и живёт в твоём доме, как будто имеет на это право. — Не смей такого говорить, — выдохнула Алия, и в её голосе прозвучала сталь. — Ты ничего не знаешь. — Ошибаешься, — Гриндевальд выпрямился. — Я знаю всё. Я знаю, что ты, Алия, когда-то полюбила маггла. Настоящего, обычного маггла без капли магии. Родила от него сына. А когда он умер… Он перевёл взгляд на лорда Паркинсона, который сидел белый как мел и трясся так, что стул под ним дрожал. — …ты нашла замену, — закончил Гриндевальд. — Паркинсон, ты такая дура. Лорд Паркинсон открыл рот, чтобы ответить, но Гриндевальд не дал ему этого сделать. Он метнулся вперёд быстрее, чем глаз успел моргнуть. Его рука — длинная, бледная, с идеальными ногтями — сомкнулась на горле лорда Паркинсона, прижимая его к стене. Голова мужчины стукнулась о позолоченную раму портрета, и портрет возмущённо заворчал, но тут же замолчал, увидев, кто душит его владельца. — Ты, — прошипел Гриндевальд, глядя в выпученные глаза Паркинсона, — ты даже не её муж. Ты — её тайна. Её позор. Её ошибка. Ты взял чужое имя, чужую семью, чужого сына. А теперь этот сын — Блэйз Забини — ходит в Хогвартс, считает себя чистокровным и не знает, что его настоящий отец был магглом. — Отпустите его! — крикнула Алия, вскакивая из-за стола. Гриндевальд обернулся к ней, но не разжал пальцев. Лорд Паркинсон хрипел, царапал его руку, но сила была не на его стороне. — Что касается тебя, Алия, — сказал Гриндевальд, и в его голосе прозвучало разочарование — искреннее, почти человеческое. — Ты меня разочаровала. Как ты могла влюбиться в маггла? Родить от него? Потерять его? И найти замену в этом… Он скривился, глядя на Паркинсона, который уже начинал синеть. — …в этом жалком подобии мужчины? Гриндевальд разжал пальцы. Лорд Паркинсон рухнул на пол, хватая ртом воздух, кашляя и задыхаясь. На его шее уже проступили тёмные, багровые следы — пять пальцев, намертво отпечатанных на коже. Алия стояла, прижимая руки к груди, и смотрела на мужа, который лежал на полу и плакал — не от боли, от унижения. — Ты не имел права, — прошептала она. — Это не твоя тайна. Это моя жизнь. — Ваша жизнь, — Гриндевальд усмехнулся, вытирая руки платком, — с этого момента принадлежит мне. Я приду, когда будет нужно. И вы сделаете то, что я скажу. Потому что если я расскажу правду… если ваш сын узнает, кто он на самом деле… — Замолчи! — закричала Алия. — …если Блэйз узнает, что его отец — маггл, а отчим — предатель крови, — продолжил Гриндевальд, не повышая голоса, — он возненавидит вас обоих. Навсегда. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. — Выбирайте, — бросил он через плечо. — Ваша тайна или ваш сын. Дверь за ним закрылась. В столовой стало тихо. Только свечи потрескивали, да лорд Паркинсон всхлипывал на полу, прижимая руки к разбитому горлу. Алия стояла посреди комнаты, глядя на дверь, за которой исчез Гриндевальд, и чувствовала, как мир рушится. — Что же ты наделал, — прошептала она, опускаясь на колени рядом с мужем. — Что же мы наделали…

***

В гостиной догорал камин. Угли светились красным, отбрасывая на стены тёплые, уютные отсветы, которые делали даже этот грубый охотничий домик похожим на жилище. За окном выл ветер, где-то в лесу ухала сова, а снег всё падал и падал, засыпая следы, заметая дороги, отрезая их от всего мира. Гермиона сидела на полу у камина, поджав под себя ноги, и читала. Её волосы — ещё неделю назад длинные, непослушные, вечно выбивающиеся из-под чепца — теперь были короткими. Ровное каре до подбородка, тёмно-русое с золотистым отливом, мягко обрамляло лицо, открывая шею и плечи. Она постриглась сама, ножницами с кухни, глядя в мутное зеркало в своей каморке. Не потому, что так было модно. А потому, что длинные волосы напоминали ей о рабстве. О том, как их дёргали, хватали, наматывали на кулак. Короткие были её. Только её. Книга — та самая, древняя, которую не мог открыть Том, — лежала на столе раскрытая на середине. Гермиона читала её два час назад, водила пальцами по рунам, которые светились золотым при её прикосновении, и пыталась запомнить каждое слово. Заклинания без палочки. Дикая магия. То, чему не учили в Хогвартсе. То, что умели только древние. Дверь скрипнула. В гостиную вошёл Том — в рубашке с закатанными рукавами, без мантии, с влажными после душа волосами. Он остановился на пороге, увидел её — на полу, у огня, с книгой в руках — и почему-то замер. — Ты чего не садишься на диван? — спросил он, кивая на пустой диван, который стоял в двух шагах от неё. — Мне так удобнее, — ответила она, не поднимая головы. Том пожал плечами, подошёл и сел рядом — прямо на пол, на ковёр, положив рядом с ней. Заглянул в книгу, которую она читала. — «Заклинания без палочки: миф или реальность», — прочитал он вслух название главы. — Интересно? — Угу, — буркнула она, переворачивая страницу. — И ты что-то поняла? — спросил он, и в голосе его прозвучало искреннее любопытство. Гермиона подняла голову и посмотрела на него. В её глазах горели золотые искры — отсвет от страниц или от того, что внутри неё проснулось что-то новое. — Хватит со мной так, — сказала она резче, чем хотела. — Так — как? — Том поднял бровь. — Вести себя так, будто я не доразвитая. Будто я не пойму, потому что я грязнокровка и служанка. Том молчал несколько секунд. Потом его губы дрогнули — не в усмешке, а в чём-то более сложном. — Но ты не образована, — сказал он. — Это правда. Гермиона закатила глаза, отвернулась к огню и обхватила колени руками. Она знала, что он прав. Знания, которые она получила в детстве, были крохами. А то, что она выучила, подглядывая в книги в библиотеке Малфой-мэнора, — обрывками, которые трудно было сложить в картину. — Я могу научиться, — сказала она тихо. — Если ты научишь. Том не ответил. Он смотрел на неё — на её короткие волосы, на открытую шею, на профиль, который в свете камина казался вырезанным из слоновой кости. И вдруг понял, что она изменилась. Не только волосы. Кожа — здоровая, розовая, без синяков и шрамов. Глаза — яркие, с золотыми искрами, которых раньше не было. Исчезла та серая тень, которая делала её незаметной, сливающейся со стенами. Теперь она была… живой. — Гермиона, — позвал он. — Да? — она повернулась к нему. — А что с твоей внешностью? — спросил он, и в голосе его прозвучало не то беспокойство, не то любопытство. — А что с ней? — она нахмурилась. — Ты выглядишь… здоровой, — он подбирал слова. — А раньше была… — Бледной? — закончила за него. — Худой? Страшной? — Я не это хотел сказать. — Я знаю, — она вздохнула и провела рукой по своим коротким волосам. — Я заметила. Наверное, я просто перестала нервничать. Стала спокойнее. Это сказывается. — Возможно, — сказал Том, но в голосе его не было уверенности. Он подсел ближе — так, что их плечи почти касались. Взял у неё из рук книгу, закрыл и отложил в сторону. — Ты же не с кем не целовалась, да? — спросил он вдруг, и вопрос прозвучал так же естественно, как если бы он спросил о погоде. Гермиона покраснела. Её щёки залились румянцем — живым, тёплым. — С Драко, — ответила она тихо. Том поморщился, как будто съел что-то кислое. — Драко не умеет целоваться, — сказал он. — Он занимается хернёй, когда целует девушку. — Хернёй? — переспросила она, не понимая. — Он думает, что поцелуй — это просто прикосновение губами, — Том говорил спокойно, но в его глазах горел холодный огонь. — Он не знает, что это искусство. Что это диалог. Что это способ сказать то, что нельзя сказать словами. Гермиона смотрела на него, не дыша. — А ты? — спросила она, и голос её дрогнул. — Ты умеешь? Он усмехнулся — не холодно, как обычно, а почти тепло, почти по-человечески. — Я умею. Он подхватил её за талию и одним лёгким движением усадил к себе на колени. Гермиона оказалась верхом на нём, лицом к лицу, так близко, что видела каждую ресницу, каждую родинку, каждый едва заметный шрам на его бледном, красивом лице. — Не бойся, — прошептал он, коснувшись её щеки. — Я не боюсь, — ответила она. — Врёшь. — Немного. Он улыбнулся — той редкой, почти нежной улыбкой, которая появлялась на его лице только с ней. И поцеловал. Медленно. Вкусно. Как будто пробовал что-то новое, чего никогда не делал раньше. Его губы скользили по её губам — мягко, настойчиво, заставляя её рот приоткрыться, впуская его язык, который пах кофе и чем-то горьким, терпким, мужским. Гермиона застонала — тихо, почти неслышно, — и обвила его шею руками, притягивая ближе. Он ответил — прижал её крепче, вжимая в себя, чувствуя, как её сердце колотится где-то под рёбрами, в унисон с его. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Гермиона открыла глаза и увидела его — растрёпанного, с припухшими губами и глазами, которые стали почти чёрными, такими тёмными, что в них можно было утонуть. — Драко, — сказал он, и в голосе его прозвучала насмешка, — целуется, как рыба. А ты… — Что я? — прошептала она. — Ты — как магия, — сказал он, и это было, наверное, самое странное и самое правдивое, что он когда-либо говорил. Она снова поцеловала его — сама, впервые в жизни не дожидаясь, пока кто-то сделает первый шаг. И он ответил — жадно, благодарно, забыв про книгу, про метку, про всё на свете. За окном падал снег. А они сидели на полу у камина, обнявшись, и целовались так, как будто от этого зависела их жизнь.