Кружево из шрамов

Утро. Гермиона проснулась от тепла. Оно было везде — под щекой, под ладонью, вдоль всего тела, которое почему-то не чувствовало привычной утренней тяжести. Не было холода, не было сырости, не было того противного ощущения замёрзших ног, с которым она просыпалась каждое утро последние несколько лет. Было тепло. Мягкое. Живое. Она не сразу поняла, где находится. Потолок был не знакомым серым камнем её каморки, а тёмным деревом с толстыми балками. В камине, который она не помнила, чтобы зажигала, догорали угли, отбрасывая на стены красноватые отсветы. Пахло дымом, воском и ещё чем-то — каким-то другим, незнакомым, но не чужим. Мужским. Гермиона медленно открыла глаза. И увидела его. Том спал рядом — на спине, чуть откинув голову, и его лицо во сне было другим. Не тем холодным, непроницаемым, которое она привыкла видеть. Расслабленным. Почти беззащитным. Чёрные волосы рассыпались по подушке, ресницы — длинные, тёмные — лежали на бледных щеках, и губы, которые обычно были сжаты в тонкую линию, чуть приоткрылись, как у ребёнка. Она лежала на его плече, уткнувшись носом в ключицу, и чувствовала, как поднимается и опускается его грудная клетка, как бьётся сердце — ровно, сильно, уверенно. Её рука покоилась у него на груди, прямо там, где под кожей пульсировала жизнь. Его рука лежала на её талии — тяжёлая, тёплая, собственническая даже во сне. Гермиона смотрела на него и не верила. Этот человек — чистокровный волшебник, наследник Слизерина, тот, кого боялись даже Малфои — лежал сейчас с ней в одной постели, обнимая её за талию, и его дыхание щекотало её макушку. Она думала о том, как они оказались здесь. О том, как он впервые посмотрел на неё в Малфой-мэноре — не как на пустое место, а как на загадку. О том, как подарил книгу на день святого Валентина. О том, как защитил её от Драко — с красными глазами и холодной яростью. О том, как сказал: «Ты не никто». О том, как целовал её вчера — медленно, вкусно, как будто читал новую книгу на неизвестном языке и не хотел пропустить ни одной буквы. Она думала о том, что этот человек — опасный. Холодный. Расчётливый. Он использовал людей, играл с ними, выбрасывал, когда они становились не нужны. Эйлин Принц знала это. Исабела знала это. Весь Хогвартс знал это. Но с ней он был другим. С ней он был почти нежным. Гермиона смотрела на его губы — чуть приоткрытые, розоватые, — и вспоминала, как они касались её шеи, её ключиц, её груди. Как шептали её имя. Как говорили «ты моя» так, что это звучало не как приказ, а как мольба. Она думала о том, что, возможно, влюбляется в него. И это пугало её больше, чем любой Гриндевальд. — Долго будешь мыслить обо мне? — раздался вдруг его голос — хриплый со сна, с лёгкой усмешкой, от которой по спине побежали мурашки. Гермиона вздрогнула и подняла глаза. Том смотрел на неё — чёрными, ясными, совершенно не сонными глазами. Он уже не спал. Может быть, проснулся от её дыхания, а может, и не засыпал вовсе — просто лежал с закрытыми глазами и ждал, когда она начнёт на него смотреть. Она покраснела. Сначала щёки, потом уши, потом шея, которая выглядывала из ворота его рубашки — она так и спала в ней, не переодеваясь. — Я не... — начала она, но он не дал ей закончить. Его рука, лежавшая на её талии, скользнула выше, притягивая её ближе. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Врёшь, — сказал он тихо, и его дыхание коснулось её губ. — Ты смотрела на меня целую минуту. Я считал. — Ты считал? — она попыталась возмутиться, но голос предательски дрожал. — Я всегда считаю, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было холода. Только лёгкое, почти человеческое тепло. — Это помогает мне понимать, о чём думают люди. — И о чём же я думала? — спросила она, решив не отводить взгляд. Том притворился, что задумался. Его пальцы лениво перебирали ткань его же рубашки на её спине, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки. — Ты думала о том, какой я красивый, — сказал он наконец. Гермиона фыркнула. — И о том, что я опасный, — продолжил он, не обращая внимания. — И о том, что я использовал других женщин, но с тобой я другой. И о том, что ты, возможно, влюбляешься в меня. Она замерла. — И о том, — он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её уха, — что это тебя пугает. Гермиона молчала. Она не знала, что ответить — он прочитал её мысли так точно, будто залез к ней в голову. — Том, — прошептала она. — М? — он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. — Ты всегда такой... самоуверенный? Он улыбнулся — той редкой, почти нежной улыбкой, которая появлялась на его лице только с ней. — Только с тобой, — сказал он. И поцеловал её. Медленно. Утренно. Не так, как вчера — страстно и жадно, — а как-то по-другому. Будто они были вместе уже много лет, и каждый поцелуй был возвращением домой. Гермиона ответила — прижалась ближе, обвила его шею руками, запустила пальцы в его чёрные, спутанные волосы. За завтраком Том сидел за столом один. Стол был накрыт белой скатертью — Гермиона нашла её в старом комоде в коридоре, выстирала и прогладила горячим утюгом, который сама разогрела на плите. Скатерть пахла лавандой и чем-то ещё, далёким, забытым — домом, которого у неё больше не было. На белоснежной поверхности стояли серебряные приборы, которые она начистила до блеска песочком и золой, хрустальный графин с водой, в которой плавали листочки мяты — единственное украшение, которое она могла себе позволить. Гермиона поставила поднос на стол и начала раскладывать завтрак. Для аристократов утро начиналось не с кофе — с ритуала. На серебряном блюде лежали тонко нарезанные ломтики копчёного лосося, розовые и маслянистые, сбрызнутые лимонным соком и посыпанные свежим укропом. Рядом — маленькие тарталетки с творожным сыром и красной икрой, каждая размером с напёрсток. Ваза с фруктами: виноград, инжир, нарезанная дыня, гранатовые зёрна, которые сверкали, как рубины. Маленькая корзиночка с круассанами — слоёными, золотистыми, с хрустящей корочкой, внутри которых таяло сливочное масло и абрикосовый джем. И яйца пашот — два штуки, нежные, с жидким желтком, присыпанные солью и чёрным перцем. Кофе она сварила в медной турке — густой, ароматный, с корицей и гвоздикой, как любил Том. Налила в тонкую фарфоровую чашку с золотым ободком. Рядом поставила стакан свежевыжатого апельсинового сока — холодного, с мякотью, с соломинкой из тростника. — Приятного аппетита, — сказала она, отступая на шаг и опуская глаза. Том поднял на неё взгляд. Его чёрные глаза скользнули по её лицу — бледному, с тёмными кругами, которые не проходили даже после нескольких дней в лесу. По её рукам — красным, обветренным, с вечно мокрой кожей после мытья посуды. По её платью — серому, мешковатому, которое она носила уже два года. — А ты? — спросил он. — Я поем на кухне, — ответила она тихо, и в её голосе не было обиды. Только привычка. — Где моё законное место. Том отложил нож и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Таким, от которого хотелось спрятаться. Но она не спряталась. Она уже давно перестала прятаться от него. — Гермиона, прекрати, — сказал он, и в голосе его появилась та самая сталь, которая не терпела возражений. Но сталь была не холодной — странной, почти тёплой. — Ты здесь не рабыня Малфоя. Нет Малфоев. Нет поместья. Нет правил. Здесь только я. Она подняла глаза. — Поэтому бери свою чашку — он кивнул на буфет, где стояла глиняная кружка, единственная, которую она взяла с собой из поместья, — и садись со мной. — Но... — начала она. — Садись, — повторил он, и это был уже не совет. Приказ. Но приказ, от которого у неё защипало в глазах. Гермиона подошла к буфету, взяла свою кружку — грубую, серую, с трещиной на донышке, — и налила в неё чай. Чёрный. Крепкий. Без сахара. Единственное, что разрешалось рабам и грязнокровкам. Кофе был слишком хорош для них. Сок — слишком сладок. Даже молоко считалось роскошью. Чёрный чай без сахара — вот удел тех, кто прислуживал за столом, но не имел права за ним сидеть. Она села рядом с ним — на краешек стула, спиной прямо, руки на коленях. Не расслабляясь. Не веря, что это всерьёз. Том пододвинул к ней блюдо с круассанами. — Ешь, — сказал он. Она не тронула. — Расскажешь? — спросил он, отпивая кофе. — О чём? — она сжала кружку обеими руками, чувствуя, как горячий чай греет ладони. — Ты просто так задумалась, — он смотрел на неё поверх чашки. — Словно что-то вспомнила. Расскажешь. Гермиона отпила глоток чая и скривилась. Горечь обожгла язык, растеклась по нёбу, сжала горло. Она ненавидела эту горечь. Но привыкла. — Да тут нечего рассказывать, — сказала она, ставя кружку на стол. — Что, невкусный? — Том кивнул в сторону чашки. — Я привыкла, — ответила она, и в этом «привыкла» было столько лет, столько боли, столько смирения, что Том на секунду отвел взгляд. Он молчал, давая ей время собраться с мыслями. Она смотрела в окно, за которым падал снег — белый, чистый, равнодушный. И думала о том, что у неё никогда не было такого завтрака. Никогда. Даже в той, прошлой жизни, когда мама пекла пироги и папа мастерил игрушки. — О чём ты хочешь, чтобы я рассказала? — спросила она наконец, поворачиваясь к нему. — Ну... о себе, — он откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и стал похож на профессора, который ждёт ответа на экзамене. — Как ты жила до всего этого? Кем были твои родители? Куда ты попала после? Мне интересно. Сам даже удивлён. Его голос стал тише, потерял ту холодную отстранённость, которая обычно делала его неуязвимым. Сейчас он был просто... любопытным. Мальчишкой, который хотел узнать чужую тайну. Гермиона посмотрела на свои руки — красные, обветренные, с обломанными ногтями. Руки служанки. Руки, которые когда-то держали книги. — Мои родители были самыми лучшими, — начала она, и голос её дрогнул. — Самыми лучшими на свете. Гермионе восемь лет. Она сидит на коленях у отца в мастерской, пахнет деревом и стружкой. Он вырезает из дерева лошадку — грива вьётся, хвост развевается на ветру. — Папа, ты умеешь всё, — говорит она, прижимаясь к его плечу. — Всё, что нужно моей принцессе, — он улыбается и целует её в макушку. — А что ты хочешь? Кораблик? Кукольный домик? — Я хочу, чтобы ты научил меня, — серьёзно отвечает она. — Я тоже хочу мастерить. — Обязательно, — говорит отец. — Ты у меня такая умная. Всё схватываешь на лету. Из кухни доносится запах пирогов — мама печёт яблочный штрудель, как каждое воскресенье. Из проигрывателя льётся старая пластинка, и мама напевает, пританцовывая у плиты. — Джин, у тебя подгорает! — кричит папа. — Ничего не подгорает! — смеётся мама. — Идите мыть руки, сейчас будем есть! Гермиона спрыгивает с колен и бежит на кухню. Дом наполнен теплом, светом, любовью. Ей кажется, что так будет всегда. — У нас был большой дом, — голос Гермионы стал тише. — Не особняк, как у Малфоев, но большой. С садом, где росла яблоня. По выходным мы устраивали день семьи. Утром гуляли — в парк, в лес, на речку. Папа всегда нёс самый тяжёлый рюкзак, а мама — фотоаппарат. Она фотографировала всё подряд. У нас был целый альбом. — А потом? — тихо спросил Том. — А потом всё изменилось, — голос Гермионы стал глухим, мёртвым. — Пришло двое мужчин. Я не помню их лиц — только зелёный свет. Авада Кедавра. Мама упала первой. Папа побежал к ней, но второй луч попал ему в спину. Они убили их на моих глазах. А меня забрали. Гермиона стоит на коленях в гостиной своего дома. Тело матери лежит в двух шагах. Тело отца — у двери. Она не кричит — не может. Из горла вырывается только тонкий, мышиный писк. Чья-то грубая рука хватает её за шиворот и тащит к выходу. Дверь хлопает. Зелёный свет гаснет. Дом остаётся позади — навсегда. — Папа, — шепчет она, когда её сажают в карету. — Мама... — Меня продали в приют, — продолжила Гермиона, и голос её стал механическим, как будто она читала чужую историю. — Как я поняла позже, там были тысячи детей. Маглорождённые, которых вылавливали по всей Британии. Нас били, морили голодом, учили вести себя тихо. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Помню, как меня наказали в первый раз. Я уронила поднос с едой. Просто споткнулась. Меня заставили стоять на высоком стуле всю ночь. Без еды. Без воды. Я была ещё ребёнком — мне было одиннадцать. Я боялась темноты. Ночь. Холодная комната, залитая лунным светом. Гермиона стоит на высоком деревянном стуле — босая, в одной рваной сорочке. Ноги онемели, спина затекла, глаза слипаются. — Девочка под номером 426, — раздался строгий голос надзирательницы. — Выйди вперёд. Гермиона выходит, опустив голову. — Извините, — шепчет она. — Что за грязь, — женщина плюёт на пол. — Встань на тот высокий стул и будешь стоять до утра. Ни крошки хлеба, ни капли воды. Узнаю, что помогали своей сестричке — уничтожу. Гермиона залезает на стул. Слёзы текут по грязному лицу. Позже, глубокой ночью, кто-то подходит к ней. — Возьми, поешь, — шепчет рыжая девочка с веснушками, протягивая кусок хлеба. — Спасибо, — всхлипывает Гермиона. — Меня Витания зовут, — улыбается девочка. — Витания, — произносит Гермиона это имя, как молитву. — Её звали Витания. Она стала моей подругой. Единственной подругой. — Что с ней случилось? — спрашивает Том, хотя, кажется, уже знает ответ. — Она заболела, — голос Гермионы ломается. — В приюте никто не заботился о больных. Их просто выбрасывали к диким свиньям на корм. Витания лежала на кровати — на голых досках, накрытая рваным одеялом, и кашляла так, что казалось, её лёгкие вылетят наружу. Лицо её было бледным, почти прозрачным, на лбу блестел пот. Глаза — зелёные, огромные — смотрели на Гермиону с какой-то странной, пугающей нежностью. — Залезай, — прошептала она, похлопав по доскам рядом с собой. — Ты босая. Гермиона легла рядом, прижалась к подруге, чувствуя, как та горит в жару. Одеяло было холодным — оно всегда было холодным, — но сейчас тепло Витании согревало лучше любого одеяла. — Как ты? — спросила Гермиона, хотя знала ответ. — Плохо, — прошептала Витания, и в её голосе не было страха. Только усталость. — Но я рада. — Чему? — Я ухожу к папе, — Витания улыбнулась — слабо, едва заметно. — Он у меня лётчик был. Говорил, что научит меня летать. Теперь научит. Гермиона сжала её руку. Пальцы Витании были горячими и такими тонкими, что казались птичьими лапками. — Я тоже хочу уйти к маме и папе, — прошептала Гермиона, и слезы потекли по щекам. — Нет, — Витания повернула голову и посмотрела на неё с такой силой, что Гермиона на секунду испугалась. — Ты должна жить, Гермиона. Живи за нас двоих. Спаси нас. Всех нас. — У меня ничего не получится, — всхлипнула Гермиона. — Получится, — Витания сжала её руку с неожиданной крепостью. — Ты не обычная маглорождённая. Ты... Она замолчала, закашлялась — надрывно, страшно, до хрипоты. — Не продолжай, — сказала Гермиона, вытирая слёзы. — Тебе нужны силы. Чтобы выкарабкаться. — Я не выкарабкаюсь, — Витания говорила спокойно, как о чём-то решённом. — Пообещай мне. Что будешь жить. — Обещаю, — выдохнула Гермиона. Витания поднесла её руку к своим губам и поцеловала — долго, благоговейно, как целуют святыню. Потом зашептала что-то на немецком — Гермиона не поняла ни слова, но каждое из них отдавалось в груди тупой, ноющей болью. — Я знаю, что ты не верующая, — сказала Витания, закончив. — Но помолись за меня. Хорошо? Гермиона кивнула, не в силах говорить. — Спасибо, — прошептала Витания и закрыла глаза. На утро она не проснулась. Её унесли — две женщины в серых халатах, грубо, как мешок с картошкой. Гермиона кричала, вырывалась, царапалась, но её держали трое. Она кричала её имя — Витания, Витания, Витания! — пока не сорвала голос. Пока не поняла, что никто не придёт. Никогда. Гермиона замолкает. Её кружка опустела, чай остыл, но она не замечает холода. Смотрит в окно на падающий снег и не видит его. Видит Витанию. Рыжие волосы, веснушки, зелёные глаза. — Её унесли, — говорит она, не оборачиваясь. — А я кричала. Кричала её имя, пока не сорвала голос. А потом меня купили Малфои. Дальше ты знаешь. Тишина повисает в комнате. Том смотрит на неё — на её тонкий профиль, на сжатые губы, на слёзы, которые она больше не прячет. И вдруг понимает, что эта девочка — сильнее любого чистокровного мага, которого он знал. — Знал, что грязнокровок не особо жалуют, — говорит он тихо. — Но это... это очень жестоко. — Как говорили в приюте, — Гермиона усмехается горько, вытирая глаза рукавом. — Мы как крысы. Зачерняем мир чистокровных. Том протягивает руку и накрывает её ладонь своей. Холодной, но уже не ледяной. — А я кто? — спрашивает он. — Гермиона, ты знаешь, кто я? Она поворачивается к нему. Смотрит в его чёрные глаза. — Чистокровный, — отвечает. — Я полукровка, — говорит он. — Мой отец был магглом. Мать — волшебницей. Она умерла, когда я родился. Меня воспитывал дед, который ненавидел меня за то, что я напоминал ему о позоре его племяннице. Гермиона смотрит на него, широко раскрыв глаза. — Я вырос в приюте, — продолжает Том. — Не таком, как твой — нас не продавали, — но жестоком. Меня били за то, что я был странным. А потом пришёл Томас и сказал, что я волшебник. Он усмехается — холодно, пусто. — Полукровка, которого ненавидят чистокровные и боятся маглорождённые. Который не принадлежит ни тем, ни другим. Который всегда один. Они смотрят друг на друга — двое изгоев, двое детей, которых мир пытался сломать. И не сломал. — Ты не один, — говорит Гермиона тихо. — И ты не одна, — отвечает Том. Они сидят так — держась за руки, глядя друг на друга, — пока за окном падает снег, а часы отсчитывают минуты их общей, такой хрупкой, такой новой жизни.

***

За окнами охотничьего домика лес превратился в белое безмолвие — деревья согнулись под тяжестью снежных шапок, тропинки исчезли, и даже ветер, казалось, замер, боясь нарушить эту хрупкую, обманчивую тишину. Гермиона сидела на полу у камина, поджав под себя ноги, и перелистывала страницы древней книги — той самой, которая открывалась только ей. Золотые руны пульсировали в такт её дыханию, и она чувствовала, как магия Констанции течёт сквозь неё, тёплая, живая, древняя. Том стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел в темноту. Он был напряжён — Гермиона чувствовала это кожей. Его плечи, обычно такие расслабленные, сейчас были прямыми, как струна. Пальцы, которые он держал на поясе, слегка подрагивали. — Что-то не так? — спросила она, не поднимая головы от книги. — Не знаю, — ответил он, и в его голосе прозвучало то, чего она никогда не слышала. Неуверенность. — Мне кажется... или в лесу кто-то есть. Гермиона замерла и подняла глаза. Том обернулся к ней, и в его чёрных глазах отражались угли камина — два красных огонька в бездонной темноте. — Я ничего не слышу, — сказала она. — Я тоже, — он покачал головой. — Поэтому и беспокоюсь. Он не договорил. Потому что в следующую секунду дверь в гостиную взорвалась. Древесная щепка брызнула в стороны, и в комнату ворвались двое. Огромные, как шкафы, с тупыми, перекошенными злобой лицами. Крэбб и Гойл — верные псы Малфоев, которых Люциус послал за книгой и за ней. — Ах ты, грязнокровка, — прорычал Гойл, его маленькие глазки впились в Гермиону. — Думала, спрячешься? Крэбб, не говоря ни слова, швырнул в Тома заклинание — грязно-жёлтое, шипящее. Том отбил его взмахом руки, даже не вынимая палочки, но сила удара отбросила его к стене. Он ударился плечом о каменную кладку и скривился от боли. — Том! — крикнула Гермиона, вскакивая. — Бери книгу, — приказал он, выпрямляясь. — Быстро. Гермиона не стала спорить. Она схватила книгу со стола, прижала к груди, другой рукой коснулась медальона на шее. Тот засветился — золотым, тёплым, защитным светом. Крэбб шагнул к ней, но Том оказался быстрее. Он метнулся вперёд, загораживая её своим телом, и выпустил в нападавших сноп чёрной дымки — не заклинание, не проклятие, а что-то другое, древнее, дикое. Дымка обвилась вокруг Крэбба и Гойла, как змеи, заставляя их отступить. — Что за... — начал Гойл, но не закончил. Том уже подхватил Гермиону на руки — одной рукой под спину, другой под колени, прижимая её к себе так крепко, что она чувствовала, как бьётся его сердце. Книга оказалась зажатой между ними, медальон пульсировал у неё на шее, посылая золотые искры в чёрную дымку. — Держись, — прошептал он ей в волосы. Чёрная дымка вырвалась из него — не из палочки, не из рук, а из самого нутра, из той тёмной глубины, где он прятал свою истинную силу. Она окутала их обоих, плотная, как кокон, тёплая, как кровь. Гермиона почувствовала, как её тело становится лёгким, почти невесомым, а мир за пределами дымки расплывается в чёрно-белую мазню. Они взлетели. Пол под ними исчез. Стены растаяли. Крик Крэбба и ругань Гойла остались далеко внизу, смешиваясь с воем ветра и хрустом снега. Гермиона зажмурилась и прижалась лицом к груди Тома. Они летели над лесом — высоко, быстро, как две падающие звезды, только чёрные. Ветер свистел в ушах, снежинки били в лицо, но дымка защищала их, согревала, несла. — Не бойся, — сказал Том, и его голос звучал прямо у неё в ушах, хотя ветер выл вокруг. — Я не дам тебе упасть. Она открыла глаза. Внизу проплывал лес — чёрный, белый, бесконечный. Где-то далеко остался охотничий домик, где они были так счастливы всего несколько часов назад. Где-то впереди, за горизонтом, ждал замок Гонтов — старый, мрачный, но безопасный. — Том, — позвала она, не отрывая взгляда от мелькающих внизу деревьев. — М? — Спасибо. Он не ответил. Только прижал её крепче и ускорил полёт. Замок Гонтов встретил их тишиной и холодом. Том опустился на крыльцо — чёрная дымка рассеялась, как туман под утренним солнцем, — и поставил Гермиону на ноги, осторожно, как будто боялся, что она сломается. Она покачнулась, но устояла, опираясь на его плечо и прижимая к груди книгу. — Где мы? — спросила она, оглядываясь. — Дом моего деда, — ответил он, толкая тяжёлую дубовую дверь. — Томас Гонт. Мы в безопасности. Они вошли внутрь. Внутри было темно, сыро, пахло пылью и старостью. Высокие потолки терялись во мраке, на стенах висели портреты — предки Гонтов, Слизеринов, — все смотрели на неё с холодным презрением, которое она знала так хорошо. Из кухни доносился странный звук — бульканье, шипение, звон посуды. И голос — старый, скрипучий, ворчливый. — …так, теперь щепотку соли, нет, не так, чтоб тебя… Том усмехнулся и потянул Гермиону за собой. Они вошли на кухню. Маленькое помещение было завалено котелками, банками с травами и непонятными ингредиентами, разбросанными по столу. В камине горел огонь, над которым висел закопчённый котёл, внутри что-то бурлило и пузырилось. А у плиты, опираясь на клюку и щуря мутные глаза, стоял старик. Седая, давно не мытая голова. Лицо, изрезанное морщинами, как старая карта. Халат, заляпанный чем-то зелёным, пахнущий чесноком и временем. Томас Гонт обернулся на скрип половиц и замер. Его глаза — мутные, красноватые — расширились, когда он увидел внука. И девушку. И книгу в её руках. И чёрную дымку, которая ещё клубилась у их ног, медленно тая в тёплом воздухе кухни. — Ёбушки-воробушки, — выдохнул старик, выронив ложку. — Это что за чертовщина? Ложка звонко стукнулась о каменный пол. В котле что-то булькнуло и выстрелило струёй пара. Томас не обратил внимания. Он смотрел на Тома, на его бледное лицо, на его руку, которая лежала на плече незнакомой девушки, на чёрные круги под глазами — следы полёта и магии. — Том, — голос старика дрогнул, переходя на фальцет. — Ты какого... — Привет, дедуля, — перебил Том, и его губы изогнулись в усмешке — той самой, холодной, опасной, от которой у Гермионы по спине бежали мурашки. — Соскучился? Томас открыл рот, закрыл, снова открыл. Его лицо побагровело — то ли от гнева, то ли от изумления. — Дедуля? — переспросил он, и его голос подскочил на октаву. — Соскучился? Молодой, человек ты, головой где-то ударился? Том молчал, только усмехался. Гермиона стояла рядом, прижимая к груди книгу, и чувствовала, как медальон на её шее пульсирует в такт сердцу. Она смотрела на старика — на его грязный халат, на всклокоченные волосы, на дрожащие руки, — и вдруг поняла, что этот дом, этот дед, это место… здесь Том вырос. Здесь его ненавидели. Здесь он стал тем, кто он есть. — Ты… ты привёл в мой дом… — Томас перевёл взгляд на Гермиону и задохнулся. — Кого? Это кто? Неужели… — Познакомься, дед, — Том положил руку на талию Гермионы и притянул её ближе. — Это Гермиона. Она остаётся у нас. На неопределённый срок. — Гермиона? — старик поперхнулся воздухом. — Это что за имя? Греческое? Ты привёл грязнокровку в дом Гонтов? — Привёл, — спокойно ответил Том. — И ты будешь с ней вежлив. — Я буду вежлив? — Томас замахал клюкой, как мельница крыльями. — Да я тебя сейчас... — Дедуля, — голос Тома стал тише, но в нём появилась сталь, от которой у Гермионы перехватило дыхание. — У тебя есть выбор. Либо ты принимаешь нас обоих, либо мы уходим. Навсегда. И ты остаёшься один. Как всегда. Томас замер. Его клюка опустилась на пол. Плечи поникли. Мутные глаза наполнились чем-то — обидой? страхом? одиночеством? Он смотрел на внука, на девушку, на книгу, на чёрную дымку, которая уже почти исчезла, и молчал. Долго. Так долго, что Гермионе показалось — он забыл, как говорить. Потом старик развернулся, проковылял к плите, снял котёл с огня и буркнул, не оборачиваясь: — Чай будешь? Том усмехнулся и посмотрел на Гермиону. — Я пью кофе, — сказал он. — А я чай, — тихо ответила она. — Ну так иди сюда, — Томас махнул рукой в сторону стола, где стояли две грязные кружки, одна с отбитым краем. — Только кружки помойте сами. Я не прислуга. И, ворча себе под нос что-то неразборчивое про «молодёжь», про «взяли моду тащить в дом кого попало», про «раньше чистокровные знали своё место», старик начал выкладывать на стол хлеб, сало и какие-то солёные огурцы. Гермиона села на табурет, чувствуя, как медальон греет грудь. Книга лежала у неё на коленях. Том опустился рядом, и его рука — осторожно, незаметно — накрыла её ладонь. — Добро пожаловать в дом Гонтов, — прошептал он. Она сжала его пальцы в ответ. За окном выл ветер, в камине трещал огонь, а старик ворчал на кухне, варил чай и изредка бросал на них косые взгляды — злые, но не злые. Усталые. Одинокие. Гермиона вдруг поняла, что этот дом, этот дед, эта кухня с запахом капусты и времени — не такие уж чужие. Потому что здесь, как и в ней, когда-то умирала надежда. И, может быть, здесь она могла воскреснуть.