Кружево из шрамов

На кухне у Гонтов пахло так, будто здесь смешались все века сразу. Дым от камина, травы, развешанные на верёвках, кислый дух квашеной капусты из открытой кадки, и ещё что-то тяжёлое, пряное, похожее на тмин, на старые книги, на само время, которое застыло в этих стенах и больше не хотело никуда уходить. Старый дубовый стол был заставлен немудрёной снедью: горбушка чёрного хлеба с хрустящей корочкой, миска с солёными огурцами, от которых по всей кухне разбегался запах укропа и чеснока, тарелка с салом, нарезанным толстыми, почти прозрачными ломтями, на которых искрились крошечные кристаллики соли, и глиняный кувшин с мутным квасом, пенящимся и пахнущим ржаным хлебом и мятой. Тарелки были разными — кто-то ел из синей с золотым ободком, кто-то из белой с трещиной на донышке, у Гермионы и вовсе оказалась кружка вместо тарелки, потому что «хорошую посуду эльфы уже помыли, а эту не жалко». Томас Гонт сидел во главе стола, опираясь на клюку обеими руками, и смотрел на внука с выражением, в котором смешались обида, гордость и лёгкое недоумение человека, который давно привык к одиночеству и теперь не понимает, шутят с ним или насмехаются. На нём всё ещё был засаленный халат — тот самый, в котором он варил своё варево, — из кармана торчала ложка, а на коленях лежало кухонное полотенце с вышитыми петухами, которое он забыл снять, когда садился за стол. Седые космы свесились на лоб, и он то и дело сдувал их с лица, ворча что-то неразборчивое. Гермиона сидела с краю, ближе к выходу — привычка, въевшаяся в кожу за годы рабства, заставляла её всегда быть наготове, всегда держать спину прямой, а руки на коленях, сложенные одна на другую. Книга лежала у неё на коленях, тяжёлая, тёплая, пульсирующая в такт её сердцу. Медальон на шее грел грудь, и она то и дело касалась его кончиками пальцев, проверяя, на месте ли. Взгляд скользил по стенам — по тёмным, облупившимся портретам предков Гонтов, которые смотрели на неё с холодным, изучающим любопытством, по трещинам на штукатурке, по паутине в углах, по старой люстре, которая висела криво и, казалось, держалась только на честном слове и магии. Она не решалась ничего брать со стола. Только смотрела. Ждала. Привыкла ждать. Том, устроившийся напротив деда, положил ногу на ногу и откинулся на спинку старого, скрипучего стула с видом человека, который чувствует себя здесь хозяином, даже если формально хозяин — вон тот ворчливый старик в халате с петухами. Он отрезал ломоть хлеба, положил на него кусок сала, добавил огурца — целого, маленького, хрустящего — и отправил всё это в рот с видом человека, который делает одолжение. Жевал медленно, смакуя, и смотрел на деда с той лёгкой, едва заметной усмешкой, которая появлялась на его лице только тогда, когда он позволял себе быть человеком. — Деда, — сказал он, прожевав и вытерев губы салфеткой, — а у тебя что, вкусовые рецепторы изменились? Томас нахмурился. Его седые брови, густые и лохматые, сдвинулись к переносице, и он стал похож на старого филина, которого разбудили средь бела дня и ещё и соломы подсунули. — Чего? — переспросил он, и в голосе его скрипело недоумение, как несмазанная дверь. — Говорю. — Том откусил ещё хлеба, пожевал и продолжил, не торопясь, смакуя каждое слово, будто читал лекцию. — Ты вроде аристократ. Последний из рода Гонтов. Кровь Слизерина в жилах. А ешь сало, солёные огурцы и чёрный хлеб, как какой-нибудь… ну, не знаю даже… лесоруб. Ты обрусеть успел, пока меня не было? Томас выпрямился, насколько позволяла его старая, скрюченная годами спина, и стукнул клюкой об пол. Звук получился глухой, но сердитый. — Не говори чепухи, — буркнул он, отворачиваясь к окну, за которым уже сгущалась тьма. — Сало, хлеб и солёные огурцы — это не еда. Это мудрость. Мне Иван рассказывал. Том поднял бровь. На его лице расцвела та самая усмешка, от которой Гермиона уже начала привыкать — опасная, но почему-то тёплая. — Ах, Иван, — протянул он, откидываясь на спинку стула. — Ну конечно, Иван. Тот самый Иван, который работал на конюшне тридцать лет назад и однажды налил тебе самогона из ведра? Тот Иван, который научил тебя ругаться так, что портреты краснели и отворачивались? — Самогон — это другое, — Томас засопел, обиженно начиная сосредоточенно протирать свою ложку рукавом халата. — И вообще, Иван был хороший мужик. Душевный. Он мне про Россию рассказывал. Про то, как там люди живут. Просто, без пафоса. Не то что эти… Он махнул рукой в сторону окна, за которым, казалось, даже звёзды прятались от холода. Том рассмеялся — негромко, но искренне. Гермиона подняла глаза и увидела его смеющимся впервые. Не усмехающимся, не кривящим губы в холодной насмешке, а смеющимся — со щеками, с морщинками у глаз, с каким-то почти мальчишеским задором. Он был красив всегда, но сейчас, смеющийся, расслабленный, — он был живым. Настоящим. И от этого зрелища у неё защемило где-то в груди. — А Иван тебе не предлагал, выпить стопку водки? — спросил Том, вытирая выступившие слёзы. — Ну, для полноты ощущений? Или выгулять медведя с балалайкой? Я бы, кстати, посмотрел на это. Я бы даже заплатил. Томас резко повернулся к внуку. Его лицо побагровело — не от гнева, нет, от того, что он не понимал, куда клонит Том, и от того, что где-то глубоко внутри ему самому было смешно, но он не хотел этого показывать. Обида, помноженная на скрытую усмешку, — это было что-то. — Чего? — переспросил он снова, и в голосе его прозвучало уже не недоумение, а раздражение, под которым таилась обида. — Какая водка? Какие медведи? Том, ты точно головой ударился, пока по лесам летал. Я тебе не цирковая обезьяна, чтоб медведей выгуливать. — А жаль, — вздохнул Том с притворной грустью, разводя руками. — Я бы посмотрел. Деда с балалайкой и медведем в обнимку. Это было бы зрелище на все времена. Томас открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Так и застыл с открытым ртом, глядя на внука, который смотрел на него с таким невозмутимым видом, будто только что обсудил погоду. — Цирк, — наконец выдавил старик. — Настоящий цирк. Ты в детстве таким не был, Том. Ты в детстве молчал. Только смотрел. А теперь, гляди-ка, разговорился. И всё шуточки у тебя, всё подколы. — Взрослею, — серьёзно ответил Том. — Взрослеет он, — Томас вздохнул и покачал головой. — Ладно. Всё, заканчивай цирк. Повеселились — и хватит. Он поднялся — медленно, тяжело, хватаясь за стол, за стену, за воздух, — и посмотрел на Тома сверху вниз. Не с высоты роста — выше уже не было, молодость прошла, спина согнулась, — но с высоты возраста, который даёт право на ворчливость и непоколебимую уверенность в своей правоте. — Вставай, — скомандовал он. — И пойдём в столовую. Я попрошу эльфов, чтобы те приготовили нам нормальный ужин. Не этот мужицкий паёк. Том не двинулся. Сидел, положив ногу на ногу, и смотрел на деда с той спокойной, слегка насмешливой уверенностью, которая выводила Томаса из себя быстрее любых слов. Томас развернулся и заковылял к выходу, но на пороге остановился, обернулся и буркнул в сторону Гермионы: — А ты, девка, не смотри на него так. Он ещё не самый страшный, каким может быть. Гермиона не поняла, что он имел в виду, но кивнула. Том поднялся, одёрнул мантию и протянул ей руку. — Идём. Они уже почти вышли, когда Гермиона тихо сказала: — Том… я могу приготовить ужин. Я умею. Мне не сложно. Том остановился. Повернулся к ней, подошёл и положил руки ей на плечи. — Нет, — сказал он, и голос его стал мягче, чем она когда-либо слышала. — Ты не готовишь. Ты — гостья. А не рабыня. Она подняла глаза. Хотела возразить — привычка, годы, страх быть бесполезной, боязнь, что если она не будет полезна, её выгонят, как выгоняли всех, кто переставал приносить пользу. Но он смотрел на неё так, что слова застряли в горле. — Гостья? — только и смогла выдохнуть она. — Гостья, — повторил он. — И не спорь. В коридоре раздался голос Томаса: — Ну вы идёте или нет? Я уже старый, мне умирать с голоду некогда! Том усмехнулся и потянул Гермиону за собой. — Идём, — сказал он. — А то дед обидится. Они пошли по тёмному коридору, освещённому только слабыми огоньками свечей, и Гермиона вдруг почувствовала, что в этом старом, пыльном замке, среди ворчливого старика и опасного, холодного мужчины, который почему-то стал её защитой, она впервые за много лет не боится.

Малфой-мэнор.

Кабинет Люциуса — поздний вечер

В кабинете Люциуса Малфоя было темно. Хозяин поместья не любил яркий свет, когда был зол, а сегодня он был зол как никогда. Тяжёлые портьеры из чёрного бархата были задёрнуты, свечи в канделябрах не горели, только камин отбрасывал на стены багровые, пляшущие тени, которые делали и без того мрачную комнату похожей на преддверие ада. Портреты предков на стенах притихли — даже они знали, что сейчас не время для ворчания и советов. Люциус стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на заснеженный сад, которого почти не видел. Его мысли были далеко — там, в охотничьем домике, где Крэбб и Гойл должны были забрать книгу. Должны были. Но что-то пошло не так. Он чувствовал это кожей — то самое предчувствие беды, которое никогда его не обманывало. Позади него, у двери, переминаясь с ноги на ногу, стояли Крэбб и Гойл. Огромные, как шкафы, с тупыми, перекошенными лицами, они сейчас не выглядели грозными. Скорее, напоминали побитых собак, которые пришли с пустыми руками и знают, что их ждёт. — Значит, — голос Люциуса был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что Крэбб и Гойл вздрогнули, — вы хотите мне сказать, что Реддл и эта… эта… Он запнулся, подбирая слово. Грязь? Мусор? Вещь? Ни одно из них не выражало той ярости, которая клокотала у него в груди. — Грейнджер, — подсказал Крэбб и тут же пожалел об этом. Люциус резко обернулся. Его глаза — серые, холодные, как зимнее небо — впились в Крэбба с такой силой, что тот сделал шаг назад. — Я знаю, как её зовут, — произнёс Люциус ледяным тоном. — Я её купил. Я её назвал. Я её… — он не договорил, сжал челюсти так, что заходили желваки. — Они ушли, милорд, — пробасил Гойл, стараясь не смотреть хозяину в глаза. — Реддл… он… он летал. С девкой на руках. Вокруг него была чёрная дымка. Мы не смогли… — Не смогли? — переспросил Люциус, и в голосе его появилась сталь. — Вы не смогли остановить школьника и грязнокровку? — Он не обычный школьник, милорд, — Крэбб осмелился поднять глаза. — У него глаза горели красным. Красным, как… как… — Как кровь? — закончил за него Люциус. Крэбб кивнул. Люциус отвернулся к окну. Его отражение в тёмном стекле было бледным, искажённым, почти призрачным. — Красные глаза, — повторил он тихо, будто пробуя слова на вкус. — Чёрная дымка. Полет без метлы. Вы хоть понимаете, что это значит? Гойл и Крэбб переглянулись. Они ничего не понимали. — Это значит, — Люциус повернулся к ним, и его лицо было белым, как мел, — что Реддл не просто волшебник. Он тот, о ком говорили древние пророчества. Наследник Слизерина. Тот, кто может управлять дикой магией. — Но книга… — начал Гойл. — Книга теперь у него, — перебил Люциус. — Вместе с девчонкой. А без девчонки книга бесполезна. Только её кровь, её прикосновение могут открыть страницы. Вы хоть это понимаете? Крэбб и Гойл молчали. — Вы хоть что-нибудь понимаете? — заорал Люциус, и его голос эхом разнёсся по кабинету. Портреты на стенах вздрогнули, один даже упал. — Вы упустили не книгу! Вы упустили ключ ко всему! К власти, к бессмертию, к будущему нашего рода! Он замолчал, тяжело дыша. — Убирайтесь, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Оба. И чтобы я вас не видел до утра. Крэбб и Гойл не заставили себя ждать. Дверь за ними закрылась с глухим стуком. Люциус остался один. Он подошёл к столу, взял тяжёлый хрустальный графин с огневиски, налил в бокал и выпил залпом. Потом ещё один. Потом ещё. — Что же ты наделал, Том Реддл, — прошептал он в пустоту. — Что же ты наделал. В камине треснуло полено. Где-то за окном выл ветер. А Люциус всё стоял у окна и смотрел в темноту, не видя ничего, кроме своих собственных страхов.

Замок Гонтов.

Утро.

Снег перестал падать только под утро. Замок Гонтов стоял на холме, окружённый белым безмолвием, как старый, уставший страж, который давно смирился с тем, что его забыли. Ветер выл в трубах, где-то в лесу ухала сова, а на кухне уже гремели кастрюлями — Томас Гонт, несмотря на свои годы и ворчливый характер, вставал с рассветом и первым делом ставил чайник. Гермиона сидела в гостиной на продавленном диване, прижимая к груди книгу. Медальон на её шее пульсировал тёплым, золотым светом, и она чувствовала, как магия Констанции течёт сквозь неё, успокаивая, согревая, давая силы. Том был наверху — он сказал, что хочет проверить старые записи деда, возможно, там есть что-то о книге, о метке, о том, как её снять. Она уже почти задремала, когда входная дверь с грохотом распахнулась. Гермиона вскочила, готовая бежать, прятаться, защищаться. Но на пороге стояла не Крэбб с Гойлом. Не Люциус. На пороге стояла Нарцисса Малфой. Она была одна — без мужа, без эльфов, без охраны. В дорожном плаще из чёрного бархата, отороченном горностаем, с идеально уложенными светлыми волосами и лицом, которое не выражало ровно ничего. Только глаза — ледяные, серые — выдавали её состояние. Она боялась. Гермиона видела этот страх — такой же, какой она носила в себе много лет. — Ты, — Нарцисса остановилась, увидев Гермиону на диване с книгой в руках. Её губы скривились в брезгливой усмешке. — Жива ещё. — Здравствуйте, хозяйка, — Гермиона опустила голову — привычка, въевшаяся в кровь. — Вы... вы ищете мистера Реддла? — Я ищу Томаса Гонта, — отрезала Нарцисса, стряхивая снег с плеча. — И где он, эта старая развалина? — Я здесь, — раздался скрипучий голос из кухни. Томас Гонт появился в дверях, опираясь на клюку. На нём был всё тот же засаленный халат, из кармана торчала ложка, на голове — ночной колпак, съехавший набок. Он щурился, как крот на свету, и смотрел на Нарциссу с выражением, в котором смешались усталость и раздражение. — Леди Малфой, — сказал он, не кланяясь. — Какими судьбами? Или у вас в поместье эльфы перевелись? — Мне нужна ваша помощь, Гонт, — Нарцисса говорила быстро, отрывисто, как будто каждое слово причиняло ей боль. — Это важно. — Важно, значит, — Томас подошёл к креслу, сел, положил клюку на колени. — А с чего вы взяли, что я вам помогу? — Потому что вы — последний из рода Гонтов. Потому что ваш внук украл книгу, которая принадлежит моей семье. Потому что он увёз мою служанку и теперь прячется здесь, как трус. Гермиона вздрогнула при слове «мою», но промолчала. Томас усмехнулся — сухо, безрадостно. — Трус? Мой внук? — он покачал головой. — Вы ошибаетесь, леди Малфой. Том никогда не был трусом. Он просто делает то, что считает нужным. — Он разрушает всё, — голос Нарциссы дрогнул — впервые за всё время. — Книга... она нужна нам. Гриндевальд... он ищет её. Если он найдёт её раньше нас... — А мне какое дело до Гриндевальда? — перебил Томас. — Я старый больной человек. Я не воюю. Я не спасаю мир. Я сижу в своём замке, ем сало с огурцами и жду смерти. Всё. — Томас, — Нарцисса сделала шаг к нему, и в её голосе появилась мольба — та, которую Гермиона никогда не слышала. — Прошу вас. Уговорите Тома отдать книгу. Верните девчонку. Пока не поздно. Томас посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл глаза на Гермиону — на её бледное лицо, на медальон, пульсирующий золотым светом, на книгу, которую она прижимала к груди, как единственное сокровище. — Нет, — сказал он. — Что? — Нарцисса не поверила своим ушам. — Я сказал — нет, — повторил Томас, и в голосе его зазвучала сталь — та самая, которую Гермиона слышала только у Тома. — Вы пришли в мой дом, леди Малфой. Вы оскорбили моего внука. Вы назвали его трусом. Вы приказали мне, последнему из рода Гонтов. А теперь вы просите меня предать свою кровь. — Я не... — начала Нарцисса. — Вы, — перебил Томас. — И я отказываю. Он поднялся, опираясь на клюку, и посмотрел на неё сверху вниз — не с высоты роста, а с высоты возраста, который даёт право на правду. — Том не вернёт книгу. Девчонка останется здесь. А вы, леди Малфой, уйдёте. Сейчас же. Пока я не позвал эльфов, чтобы они выставили вас взашей. Нарцисса побелела. Её руки, сжимавшие край плаща, дрожали. — Вы пожалеете об этом, — прошептала она. — Гриндевальд не остановится. Он придёт. И тогда... — Тогда я встречу его так же, как встречал всех, — сказал Томас. — С клюкой и с проклятиями. А теперь — уходите. Нарцисса развернулась и вышла, не попрощавшись. Дверь за ней хлопнула, и в замке снова стало тихо. Гермиона смотрела на дверь, за которой исчезла леди Малфой, и чувствовала странную, пугающую пустоту. Она была свободна. Не от метки — та всё ещё чернела на её плече, — но от присутствия. От взгляда. От власти. — Не бойся, девка, — сказал Томас, падая обратно в кресло. — Я старый, но я ещё могу защитить тех, кто мне дорог. — А я вам дорога? — тихо спросила Гермиона. Томас посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся — впервые за всё время не зло, а почти тепло. — Ты приехала с моим внуком, — сказал он. — Ты держишь книгу Констанции. Ты не плачешь. Ты не просишь пощады. Ты — сильная. А сильные мне всегда были дороги. Он замолчал, закрыл глаза и добавил, почти неслышно: — Да и внук мой... он не смотрел на девушку так никогда. Ни разу за всю жизнь. Так что оставайся. Места много. А мы как-нибудь уживёмся. Гермиона кивнула, хотя он не видел. За окном снова начинал падать снег. А где-то в лесу Нарцисса Малфой возвращалась в своё поместье — злая, униженная, с пустыми руками. И с мыслью, которая жгла её изнутри: Гриндевальд узнает. И тогда всем им конец.

Малфой-мэнор.

Спальня Нарциссы — ночь

В спальне Нарциссы Малфой было темно и тихо. Тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата были задёрнуты, свечи в канделябрах догорали, оплывая воском, и только камин отбрасывал на стены багровые, пляшущие тени. В комнате пахло лавандой и чем-то ещё, горьковатым, лекарственным — тем самым зельем, которое она пила уже несколько месяцев, но которое не помогало. Ничего не помогало. Нарцисса сидела перед большим, в позолоченной раме, зеркалом и смотрела на себя. Не на ту Нарциссу, которую видели гости на приёмах — идеальную, холодную, с безупречной прической и фарфоровой кожей. А на настоящую. Ту, которую она прятала под париком, под макияжем, под маской леди Малфой. Она сняла парик. Светлые, густые волосы остались в её руках — мёртвые, ненастоящие. Под ними скрывались редкие, тонкие, безжизненные пряди, серые, выцветшие, выпадающие целыми клочьями, стоило только провести рукой. Кожа на висках была бледной, почти прозрачной, под глазами залегли тёмные круги, а губы потрескались, как будто она ничего не пила несколько дней. Из изящной чистокровной волшебницы, которую рисовали на портретах великие мастера, она превратилась в тень. В старуху, которая доживала свои последние годы, цепляясь за магию, за имя, за сына, которому было всё равно. Нарцисса провела дрожащей рукой по лицу, по тем местам, где когда-то была гладкая, молодая кожа. Теперь там были морщины — глубокие, как трещины в старой глине. Дверь скрипнула. — Мам? Драко вошёл без стука — только он позволял себе это, только он имел право. Он остановился на пороге, увидел мать без парика, без маски, и его лицо дрогнуло. В серых глазах — таких же, как у неё, — мелькнул страх. — Что с тобой? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Драко, — Нарцисса не обернулась. Она смотрела на своё отражение и видела только то, что потеряла. — Подойди. Он подошёл. Остановился за её спиной, глядя в зеркало на их отражения — молодой, красивый, с пепельными волосами и надменным лицом, и старая, уставшая, почти прозрачная женщина. — Где отец? — спросил Драко. — Не знаю, — ответила Нарцисса. — В кабинете. Или в библиотеке. Или ушёл к любовнице. Мне всё равно. — Мам, — Драко нахмурился. — Не говори так. — Почему? — она усмехнулась — горько, безрадостно. — Это правда. Твой отец никогда не был верным мужем. И никогда не будет. Драко хотел возразить, но слова застряли в горле. Он смотрел на мать — на её редкие волосы, на провалившиеся щёки, на дрожащие руки — и вдруг понял то, что боялся признать все последние месяцы. — Мам, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты умираешь? Нарцисса молчала. Долго. Так долго, что Драко уже решил — она не ответит. — Умираю, — сказала она наконец, и это слово упало в тишину, как камень в воду. — Это правда. — За что? — Драко опустился на колени рядом с её креслом, заглянул в глаза — в эти холодные, серые глаза, которые всегда казались ему вечными. — Почему ты? Почему мама? Почему? Он не плакал — он разучился плакать. Но голос его дрожал, и руки, которые он положил ей на колени, тряслись. — Такая судьба, — Нарцисса протянула руку и погладила его по голове — как в детстве, когда он боялся грозы и приходил к ней в спальню. — Но обещай мне, Драко. — Что? — он поднял глаза. — Никогда, — она сжала его плечо, и в её пальцах появилась сила, которой, казалось, уже не должно было быть, — слышишь меня? Никогда не превращайся в своего отца. Драко не понял. Он смотрел на мать, на её бледное, измученное лицо, и не понимал, к чему эти слова. Отец был лордом Малфоем. Влиятельным, богатым, уважаемым. Чего в нём плохого? — Обещаю, — сказал он, просто чтобы она успокоилась. Нарцисса кивнула и отвернулась к зеркалу. В дверь постучали. — Войдите, — сказала она, надевая парик — быстро, привычно, как надевают доспехи перед боем. Дверь открылась, и в комнату вошла Дотти — худая, бесцветная, с подносом в руках. На подносе стояли чашка с травяным чаем, маленький пузырёк с мутным зельем и ломтик лимона на блюдце. — Госпожа, — тихо сказала Дотти, опуская глаза. — Я принесла вам чай и лекарства. — Поставь на стол, — приказала Нарцисса. Дотти поставила поднос, поклонилась и замерла у двери, готовая исчезнуть по первому слову. Драко поднялся, поправил мантию и посмотрел на мать. — Я пойду, мама, — сказал он. — Ступай, — ответила она, не глядя. Драко вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Нарцисса сидела перед зеркалом, сжимая в руках горячую чашку, и смотрела на Дотти — на её худые плечи, на бледное лицо, на редкую, почти незаметную улыбку, которая иногда появлялась на её губах, когда она думала, что никто не видит. — Дотти, — позвала Нарцисса. — Слушаю вас, госпожа, — Дотти подняла глаза. — Да нет… ничего, — Нарцисса отвернулась к окну. — Иди. Отдыхай. Завтра рано вставать. Дотти поклонилась и вышла, бесшумно притворив за собой дверь. А Нарцисса осталась одна. Она смотрела на дверь, за которой исчезла служанка, и видела не её — другую. Тоненькую, рыженькую, веснушчатую. Эми. Ту, которая помогала ей укачивать Драко по ночам. Ту, которую Люциус…

Девятнадцать лет назад.

Малфой-мэнор.

Нарцисса сидит в детской, на руках у неё маленький Драко — месяц от роду, светловолосый, с огромными серыми глазами. Он плачет — громко, надрывно, не переставая. Она качает его, шепчет что-то, но ничего не помогает. Усталость сковывает плечи, веки слипаются, и она уже готова позвать эльфов, когда дверь тихо открывается. — Госпожа Нарцисса, позвольте я, — раздаётся тихий, молодой голос. На пороге стоит Эми — тоненькая, как тростинка, с рыжими волосами, собранными в тугой пучок, и огромными зелёными глазами. Ей пятнадцать. Её купили месяц назад, и она ещё не научилась бояться так, как положено бояться слугам. — Вам нужен отдых, — говорит Эми, осторожно забирая Драко из рук хозяйки. — А я покачаю. Я умею. У меня младшие братья были. Нарцисса смотрит на неё — на эту худенькую, веснушчатую девочку, которая не боится подойти к хозяйке, не боится взять на руки наследника Малфоев. И вдруг чувствует странное, давно забытое тепло. — Ох, Эми, — вздыхает она, откидываясь на спинку кресла. — Благодарю тебя. Как хорошо, что ты у нас появилась. Эми улыбается — робко, но искренне. Она уже укачивает Драко, напевая тихую, незамысловатую мелодию, и ребёнок постепенно замолкает, закрывает глаза, засыпает. — Благодарить нужно вашего мужа, — тихо говорит Эми, не поднимая глаз. — Он же выкупил меня. Нарцисса не знает, как ответить. Не знает, что Люциус уже смотрит на эту девочку не как на служанку. Та же ночь. Коридор Малфой-мэнора. Нарцисса идёт в библиотеку — хочет взять книгу, чтобы почитать перед сном. В коридоре темно, только луна светит в высокие окна, заливая пол серебристым, призрачным светом. Она слышит звуки раньше, чем видит. Всхлипы. Сдавленные. Испуганные. И голос мужа — низкий, успокаивающий, но в этом спокойствии чувствуется что-то хищное, опасное. Она замирает за углом и выглядывает. Люциус держит Эми за волосы. Одежда девушки разорвана — особенно около груди, где белая, бледная кожа видна сквозь рваную ткань. На её лице — слёзы, страх, мольба. Одежда Люциуса растрёпана, мантия висит на одном плече. — Если ты даже заикнёшься Нарциссе об этом, — голос Люциуса тихий, но в нём звенит сталь, — ты пожалеешь, грязнокровка. Он отпускает её волосы, и Эми падает на колени, дрожа. — А теперь иди к себе, — продолжает Люциус, поправляя мантию. — Завтра тебе принесут новую одежду. И ещё… ты должна меня поблагодарить за то, что было между нами. — Это было насилие, — шепчет Эми, не поднимая глаз. — Нет, милая, — Люциус наклоняется, берёт её за подбородок и заставляет смотреть на себя. — Это была благодарность. И ты очень красивая девушка, Эмили. Он целует её в лоб — почти нежно, почти по-отечески, — и уходит в другое крыло. Эми сползает по стене, закрывает лицо руками и начинает плакать — тихо, беззвучно, как плачут люди, у которых нет права на громкие эмоции. Нарцисса стоит за углом, прижав руку ко рту, и не верит своим глазам. Она ничего не делает. Ничего. Только закрывает глаза, глубоко вздыхает и идёт в библиотеку другой дорогой. На утро она скажет эльфам принести Эми новое платье. И никогда больше не вспомнит об этой ночи. Нарцисса сидит перед зеркалом, сжимая в руках пустую чашку, и смотрит на дверь, за которой только что вышла Дотти. Та же худоба. Те же сжатые плечи. Та же редкая, почти незаметная улыбка. Она не знает, дочь ли Эми эта девушка. Не знает, помнит ли Эми ту ночь. Не знает, жива ли Эми вообще. Но она знает, что Драко — не такой. У Драко есть совесть. Он может приставать, может подшучивать, может быть жестоким. Но у него не было и в мыслях изнасиловать служанку. — Спасибо тебе за это, — шепчет Нарцисса в пустоту. — Хоть за это. Никто не отвечает. За окном падает снег. В камине догорают угли. А Нарцисса Малфой сидит перед зеркалом, смотрит на своё отражение и ждёт утра. Которое, возможно, уже никогда не наступит.

***

Комната, которую Том предоставил Гермионе, находилась в западном крыле замка, там, где когда-то жили женщины рода Гонтов. Стены здесь были обиты тёмно-зелёным бархатом, выцветшим от времени, но всё ещё мягким на ощупь. Высокие окна выходили на заснеженный лес, и луна, поднимавшаяся из-за деревьев, заливала пол серебристым, призрачным светом. В камине трещали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени, и пахло здесь старым деревом, воском и чем-то ещё, далёким, забытым — покоем, которого у Гермионы не было много лет. Книгу Том забрал себе. Сказал, что хочет изучить её ночью, пока дед спит, и что Гермионе нужно отдыхать. Она не спорила — не потому, что боялась, а потому, что чувствовала: он прав. Последние дни вымотали её так, как не выматывали годы рабства. Бегство, страх, полёт в чёрной дымке, знакомство с Томасом, появление Нарциссы — всё это смешалось в голове в один тяжёлый, вязкий ком, который не давал думать. Она осталась одна. Сняла платье — серое, мешковатое, чужое, — и осталась в тонкой сорочке, которую когда-то сшила её мама. Ткань была выцветшей, с заплатками на локтях, но она берегла эту сорочку как зеницу ока. Последняя ниточка, связывающая её с той жизнью. С домом. С мамой, которая улыбалась, когда шила, и папой, который подавал ей булавки. Гермиона села на кровать — высокую, с балдахином из тёмного бархата, на которой, наверное, спали ещё прабабки Тома, — и достала медальон. Золото поблёскивало в свете камина, переливаясь от тускло-жёлтого до ярко-оранжевого. Сапфир был глубоким, синим-синим, как ночное небо, и в его глубине, если присмотреться, мерцали крошечные звёздочки. Гермиона провела пальцем по гравировке — «Констанция», — и медальон щёлкнул, открываясь. Тёплый, золотистый свет окутал её с головы до ног. Она закрыла глаза и почувствовала, как мир вокруг исчезает. Нет больше старого замка, нет снега за окном, нет страха и усталости. Только свет. Только тепло. Только голоса — далёкие, родные, такие знакомые, что сердце заныло от тоски. — Гермиона, — голос мамы, мягкий, как шёлк. — Ты такая красивая, доченька. — Мы гордимся тобой, — голос папы, низкий, спокойный. — Ты сильная. Ты справишься. — Держись, внучка, — голос бабушки — она никогда не знала свою бабушку, умерла до её рождения, но почему-то узнала этот голос, как будто слышала его всю жизнь. — Наша кровь течёт в тебе. Наша магия. Наша сила. Гермиона чувствовала их руки — невидимые, но такие реальные. Мама гладила её по голове, папа сжимал плечо, бабушка держала за руку. Они обнимали её, окружали, защищали. И впервые за много лет она не чувствовала себя одинокой. Свет погас так же внезапно, как и зажёгся. Гермиона открыла глаза и посмотрела на свои руки. Они изменились. Кожа, которая ещё утром была красной, обветренной, с вечно мокрыми мозолями и трещинами на сгибах, теперь стала гладкой, нежной, почти прозрачной. Мозоли исчезли. Трещины затянулись. Ногти, которые она вечно грызла от нервов, стали аккуратными, ровными, с белыми лунками у основания. — А у меня, оказывается, очень красивые руки, — прошептала Гермиона, поворачивая их то одной стороной, то другой, и в голосе её прозвучало удивление — не гордость, нет, скорее изумление человека, который впервые увидел себя настоящего. — И ногти... Она подошла к высокому, в позолоченной раме зеркалу, которое стояло в углу комнаты. Из зеркала на неё смотрела чужая девушка. Короткие волосы, мягко обрамляющие лицо. Кожа розовая, свежая, без синяков под глазами — тех самых, которые появились от долгих ночей, проведённых за чтением у камина, когда она ждала, что в любую секунду дверь откроется и войдёт Драко. — Почему медальон меняет мою внешность? — спросила она вслух, не ожидая ответа. — Делает такой... свежей? — Потому что это наш истинный облик, госпожа. Гермиона резко обернулась. На подоконнике, на самом краю, сидела фея. Она была крошечной — не больше мизинца, — с прозрачными, переливающимися крыльями, которые сверкали всеми цветами радуги, как капля масла на воде. Платье из серебристого тумана, волосы — белые, как первый снег, а глаза — огромные, фиолетовые, в которых отражались угли камина. — Ты... — Гермиона сделала шаг назад, прижимая медальон к груди. — Ты та фея. Из того раза. Ты... — Меня зовут Лин-Лин, — фея спрыгнула с подоконника и повисла в воздухе, чуть покачиваясь. — Я ваша фея-хранительница. — Моя? — Гермиона не верила своим ушам. — Что ты говоришь? — Дело в том, — Лин-Лин вздохнула и сложила ручки на груди, как обиженный ребёнок, — что когда-то... вы спасли меня. Много лет назад. Вы купили меня на запрещённом рынке и дали свободу. И я пообещала, что буду оберегать ваши артефакты и служить вашему роду, пока жива. — Ты говоришь о Констанции, — догадалась Гермиона. — Да, — Лин-Лин кивнула, и её крылышки блеснули серебром. — О Констанции Грейнджер. О моей спасительнице. О моей госпоже. — Дело в том, Лин-Лин, — Гермиона опустилась на край кровати, чувствуя, как ноги подкашиваются, — Констанция умерла. Уже пять веков прошло. Её нет. Лин-Лин замерла. Её фиолетовые глаза наполнились слезами — крошечными, как бриллиантовая пыль. — Умерла? — переспросила она, и голос её дрогнул. — А кто же тогда вы? — Я Гермиона, — ответила она. — И я, кажется, её потомок. — Медальон могла открыть только Констанция, — Лин-Лин подлетела ближе, вглядываясь в лицо Гермионы так пристально, будто пыталась прочитать будущее. — И её потомки. Получается... вы действительно её потомок, мисс. — Можешь рассказать о ней? — попросила Гермиона. — О Констанции. О том, какой она была. Лин-Лин опустилась на её плечо, села, как на насест, и начала рассказывать. Голос её был тихим, мелодичным, похожим на звон колокольчика, и в нём чувствовалась такая тоска, такая любовь, что Гермиона почувствовала, как слезы подступают к глазам. — Констанция была необычной, — начала Лин-Лин. — Она родилась в бедной семье маглов, но в ней проснулась такая магия, какой не видели даже в самых древних чистокровных родах. Она могла лечить одним прикосновением. Могла говорить с деревьями и птицами. Могла чувствовать магию за версту — где она течёт, где застаивается, где бурлит. — Она создала эту книгу? — спросила Гермиона. — Она написала её для своих потомков, — Лин-Лин кивнула. — Для тех, кто унаследует её кровь и её дар. В этой книге — всё. Заклинания без палочки, рецепты зелий, которые возвращают молодость, и способы снять любые метки и проклятия. — Даже рабские метки? — выдохнула Гермиона. — Даже их, — подтвердила Лин-Лин. — Но есть условие. — Какое? — Книга откроется только тому, в ком течёт кровь Констанции, — Лин-Лин посмотрела на медальон, который пульсировал золотым светом. — И тому, кто чист сердцем. — Чист сердцем? — Гермиона усмехнулась — горько, безрадостно. — Я не чиста. Я ненавижу. Я хочу мести. Я хочу, чтобы Малфои заплатили за всё. — Чистота — не про отсутствие ненависти, — Лин-Лин покачала головой, и её крылышки зазвенели, как хрусталь. — Чистота — про правду. Ты не врёшь себе. Ты не притворяешься. Ты остаёшься собой — даже когда больно. Это и есть чистота. Гермиона смотрела на фею, на её крошечное, серьёзное лицо, и чувствовала, как что-то в её груди — тугой узел, который завязался много лет назад — медленно, по капле, начинает распускаться. — Расскажи ещё, — попросила она. И Лин-Лин рассказывала. О том, как Констанция построила свой первый дом, как посадила сад, который цвёл даже зимой. О том, как она полюбила маггла — простого врача, который лечил бедных и не брал за это денег. О том, как родила сына, который оказался сквибом, но она любила его так же сильно, как если бы он был самым могущественным волшебником в мире. — Она не стыдилась его, — говорила Лин-Лин, и в голосе её звучало восхищение. — Она не прятала его. Она показывала его всем и говорила: «Это мой сын. Он не умеет колдовать, но он умеет любить. А это важнее любой магии». Гермиона слушала, и слёзы текли по её щекам — не от боли, от чего-то другого. От того, что где-то, пять веков назад, жила женщина, которая не стыдилась своей крови. Которая не прятала своих близких. Которая верила, что магия — не в чистоте крови, а в чистоте сердца. — Спасибо, Лин-Лин, — сказала она, когда фея замолчала. — Спасибо, что рассказала. — Всегда рада служить, госпожа, — Лин-Лин поклонилась, коснувшись ладонями пола. — Я буду рядом. Всегда. В это же время, в гостиной замка Гонтов, у камина сидел Томас. Он смотрел на огонь — на то, как пляшут языки пламени, как искры взлетают вверх и гаснут в чёрной пасти дымохода, — и думал. О том, как быстро летит время. О том, как он состарился. О том, что он уже не тот, кем был когда-то. И о ней. О девушке, которую привёз его внук. Гермиона. Её лицо — бледное, с острыми скулами и огромными глазами — казалось ему смутно знакомым. Он видел эти черты где-то раньше. У кого-то, кто жил очень давно. У кого-то, кого он знал и, возможно, даже любил. — Кто же ты? — прошептал он в огонь. — Чья кровь течёт в твоих жилах? Огонь не ответил. Только треснуло полено, и сноп искр взлетел вверх. Дверь скрипнула. В гостиную вошёл Том — без мантии, в одной рубашке с закатанными рукавами, с книгой под мышкой. — Теперь рассказывай, — сказал он, садясь в кресло напротив деда. — Почему мы здесь? Почему ты спрятал нас? — Не я, — Томас повернулся к нему, и в его мутных, усталых глазах мелькнуло что-то живое. — Ты сам сюда прилетел. Со своей грязнокровкой. — Она не грязнокровка, — Том сжал подлокотники кресла, и костяшки его пальцев побелели. — Не называй её так. Томас усмехнулся — сухо, безрадостно. — А кто же она, по-твоему? Принцесса? Наследница древнего рода? — Возможно, — ответил Том, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Томас замер. — Что ты натворил, Том? — спросил он, уже не усмехаясь. — Я украл книгу у Малфоев, — сказал Том, кладя книгу на колени. — Вернее, мне её отдал сам Драко. Он думал, что мы вместе будем изучать её. Что я поделюсь с ним силой. А я... — Ты забрал всё себе, — закончил за него Томас. — Да. — Ясно, — Томас покачал головой и отвернулся к огню. — Драко — глупый щенок. Никогда не было ни капли уважения к древним чистокровным родам. Все Малфои такие. Торгаши. Выскочки. Они забыли, что их предки ползали на коленях перед Гонтами. — Деда, — перебил Том, — все Малфои такие. Я знаю. Но сейчас речь не о них. — А о ком? — О ней, — Том посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, туда, где горел свет в комнате Гермионы. — О Гермионе. — Зачем она тебе? — Она что-то знает, — сказал он наконец. — Что-то чувствует. У неё сильная магия. Я это чувствую. — У тебя всегда была повышенная чувствительность к магии. Я помню. Ты ещё в детстве чувствовал, когда кто-то колдует в замке. Даже на другом конце коридора. — Это не прошло, — Том коснулся виска. — Я чувствую её. Даже сейчас, когда она наверху. Её магия... она другая. Не как у чистокровных. И не как у маглорождённых. Она... древняя. Томас нахмурился. — Отведи её завтра в лабораторию, — сказал он. — Я возьму у неё немного крови. Проверим, почему у неё повышенная чувствительность к магии. Может быть, в её роду были сильные маги. Или... — Или? — переспросил Том. — Или она не маглорождённая, — Томас посмотрел на внука долгим, тяжёлым взглядом. — Или в ней течёт кровь кого-то очень древнего. Кого-то, кто жил задолго до нас. Том молчал, переваривая информацию. — И ещё, — сказал он, не глядя на внука. — Что ещё? — Она открыла книгу. Ту самую, которую Малфои держали под замком века. Томас приоткрыл рот от удивления. Его глаза — мутные, усталые — расширились, и он подался вперёд, опираясь на клюку. — Она открыла её. — Открыла? — переспросил он, не веря своим ушам. — Эта девчонка открыла книгу Констанции Грейнджер? — Да, — Том кивнул. — Я пытался. Книга обожгла меня. А она просто коснулась страниц — и они раскрылись. Томас откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он молчал так долго, что Том уже решил — он уснул. — Это меняет всё, — сказал старик наконец. — Если она потомок Констанции... — Что тогда? — спросил Том. — Тогда она не грязнокровка, — Томас открыл глаза и посмотрел на внука. — Тогда она — наследница одного из древнейших родов магического мира. И если Малфои узнают об этом... — Они уже знают, — перебил Том. — Люциус понял. Поэтому и послал своих псов за нами. — Псы ничего не поймали, — усмехнулся Томас. — Ты ушёл. — Я ушёл, — согласился Том. — Но они вернутся. Гриндевальд тоже ищет её. И найдёт. Рано или поздно. — Тогда нам нужно опередить их, — Томас поднялся, опираясь на клюку, и подошёл к окну. За стеклом падал снег — белый, чистый, равнодушный. — Завтра берём кровь. А потом решаем, что делать дальше. Том кивнул. Он смотрел на деда — на его согнутую спину, на дрожащие руки, на седые, спутанные волосы, — и впервые за долгое время чувствовал что-то, похожее на уважение. — Спокойной ночи, деда, — сказал он и вышел. Томас остался один. Он смотрел на огонь, на снег, на свои руки, и думал о том, что мир меняется. Что старые секреты выползают на свет. Что его внук, который никогда никого не любил, смотрит на какую-то девчонку так, как его дед смотрел на его бабку. — Береги её, Том, — прошептал он в пустоту. — Она может спасти нас всех. Никто не ответил. Только огонь трещал в камине, да где-то за окном выл ветер. А наверху, в своей комнате, Гермиона сидела на кровати, прижимая к груди медальон, и слушала, как Лин-Лин поёт тихую, старую песню на языке, которого она не знала, но который чувствовала сердцем. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты есть. — Всегда, госпожа, — ответила фея.