Стань моим богом

Началась полоса по-одинаковому счастливых дней. Утром, чуть взойдет солнце, Мердок со всех ног бежал к Стью. До полудня они занимались музыкой, после чего каждый уходил на свою работу, и встречались они уже на вечерней мессе. Мердок не мог сказать, что Стью был хорошим учеником. Да, он был талантлив — красиво пел и создавал волшебные мелодии — но запомнить уроки не мог. — Играй четвертую симфонию Бетховена, — просил Мердок, садясь на диван. Стью разминал пальцы и садился за фортепиано. — Это та, что начинается вот так? — Стью напевал мелодию, и Мердок либо соглашался, либо поправлял его. Стью начинал играть. Мердок закидывал ногу на ногу и слушал. Иногда он прерывал его: — Нет, нет, нет! Это не Бетховен. Последние две минуты ты сочинил сам, верно? Стью стыдливо опускал голову и нервно перебирал пальцами. Мердок подходил, играл сам, ставил руки Стью и присаживался на подоконник, внимательно следя за игрой. Стью играл верно, но на следующий день все повторялось. — Неужели так сложно запомнить? — бесился Мердок, в двадцатый раз повторяя одно и то же. Затем глубоко вдыхал и продолжал уже спокойнее. — Слушай внимательно, — мягко говорил он и играл в двадцать первый раз. Стью слушал опять, играл целиком, а на следующий день снова делал ошибки. Мердок пытался выучить Стью теории музыки, но провалился с грохотом на самых первых попытках. — Что такое октава? — невозмутимо спросил Стью, когда Мердок попросил его найти ре третьей октавы. Мердок хлопнул себя ладонью по лицу, что-то невнятно простонал, и объяснил Стью базовые термины. Неудивительно, но на следующий день Мердоку пришлось заново повторять всю теорию. — А ты всё забываешь, что было вчера? — упавшим голосом после очередной проверки однажды спросил Мердок. — Вовсе нет, — занервничал Стью. — Вчера у тебя был колючий шерстяной шарф, который ты кинул на пианино, а позавчера ты пах корицей… Мердок глубоко вздохнул. Ему было совестно сердится на Стью, такого бесхитростного, простого, слегка наивного и совсем забывчивого юношу. Мердок замечал, что с того момента, как они начали заниматься музыкой, он начал резче разговаривать со Стью и даже иногда повышать голос. Сам Стью сильно нервничал, заикался и чуть не плакал. Впрочем, все тут же заканчивалось, стоило им отойти от инструмента. — Прости, не хотел, — извинялся Мердок. — Все в порядке, — всегда отвечал Стью и улыбался своей широкой улыбкой, какая была только у него одного. Вскоре Мердок махнул рукой на все академическое обучение. Он сам не заметил, как перенял от Стью привычку коверкать термины: ноты называл звуками, октавы — повторюшками, клавиши — гладкими хреновинами. Он перестал объяснять игру через знаки, он клал руки Стью поверх своих, чтобы тот ощущал каждое его движение, и показывал мелодии. Мердок даже перестал стараться научить его играть знаменитые композиции, он лишь показывал начало мелодии и наблюдал за тем, как руки Стью сами придумывают продолжение. Стью был вроде причудливого граммофона, искажающего оригинал, но не портящего красоты звучания. После занятий они могли часами сидеть у камина или лежать на диване. Мердок читал наизусть стихи, приносил книги, рассказывал о древних героях, богах и чудовищах. Стью завороженно слушал и задавал самые наивные и глупые вопросы, но Мердок всегда с особым вниманием прислушивался к ним, и если не мог удовлетворить любопытство Стью сразу, лез в книги и искал ответы. Иногда Мердок рассказывал о своей жизни: со страстью об учебе, с пренебрежением о творчестве, со смехом о своих приключениях, и лишь изредка, с тоской о деревне и отце. Стью любил рассказы о Мердоке больше прочих — их он запоминал сразу. Впрочем, Мердок не любил долго говорить о себе и вскоре переводил разговор на Стью или литературу. — Знаешь, твои глаза как бездонные дыры, — вдруг заметил Мердок, когда они одним таким вечером валялись на диване и читали вслух Шекспира. Стью вопросительно вскинул брови. — Утонуть и не выплыть, — продолжал Мердок. — Две гигантские дыры. Он положил книгу на живот и придвинулся к Стью. Тот подался поближе к Мердоку. Затаив дыхание, они почти касались носами. — Могу я звать тебя Туди? — спросил Мердок, убирая со лба Стью прядь. — То есть как две д от дыра? — удивленно переспросил Стью. Мердок убрал руку. — Ага, если тебе не нравится, то нет так нет… — Мне нравится! — Стью так резко пододвинулся вперед, что они с Мердоком столкнулись лбами. Мердок засмеялся. — Хорошо, отныне ты Туди, — Мердок сделал наигранно серьезный голос. — Посвящаю тебя в боги музыки под этим новым именем. Стью рассмеялся тоже. — А какие глаза у тебя, Мердок? — спросил он, когда они успокоились и снова устроились на диване. Мердок задумался. Один его глаз был темно-карий, почти что черный, а другой, с момента одного не очень-то удачного эксперимента в юности, был красным. Как бы то не было, большую часть времени они были скрыты под длинной черной челкой, так что окружающие не так часто замечали и запоминали его глаза, а сам Мердок привык к ним и не обращал должного внимания. Казалось, вопрос Стью привел его в тупик. — Обычные глаза, — недовольно ответил он, — как у всех. Стью широко улыбнулся. — Не может быть, чтобы у тебя были обычные глаза. Ты же не обычный. Мердок смутился. — Ты помнишь цвета? — наконец спросил он, бессознательно теребя обеими руками ладонь Стью. — Не очень, — в свою очередь смутился Стью. — Тогда один мой глаз как земля, коричневый, — начал Мердок, тщательно подбирая сравнения. — А другой как кровь, красный. — Как огонь, — предложил Стью. — Огонь оранжевый, — начал спор Мердок. Он и сам не знал, почему выбрал именно это сравнение. Стью пожал плечами и положил голову на плечо Мердока. Мердок вернулся на землю и продолжил чтение.

***

Утро началось не самым веселым образом. Солнце только встало, а Мердок собирался поспать еще, но нетерпеливый стук в дверь заставил его подняться. «Господи, за что?» — бормотал Мердок, натягивая сутану. Он не торопился в надежде, что стучащий не дождется его и уйдет. Но человек за дверью явно был настойчив. — Доброе утро, Мердок! — оживленно поздоровался отец Смит. Мердок попытался изобразить мимикой, что утро и правда доброе, но вышло не очень. Мердок уважал отца Смита, и потому не хотел встретить его заспанно-нервным выражением лица. — Скорее в храм, по дороге расскажу, — обычно размеренный и нерасторопный старик был явно чем-то взбудоражен и суетился. Мердок пожал плечами, надел пальто — было уже холодно — и поспешно вышел за Смитом, на бегу запирая дверь и закутываясь в шарф. Смит выглядел интригующе торжественно. Не говоря ни слова, будто позабыв об обещании рассказать всё по дороге, он мчался к храму с такой скоростью, что не успевший размяться Мердок еле поспевал за ним. Через несколько рекордно быстрых минут они стояли на пороге храма. На ступенях высилась большая коробка, примерно по пояс Мердоку. На крышке красовалась печать почты Британии, а под бечевкой виднелась вчетверо сложенная бумажка. Отец Смит кивнул Мердоку на коробку, будто тот сам ее не заметил. Мердок развернул бумажку и прочитал: «Великобритания, Лондон, Хай Ривер Стрит, 14». Это был адрес храма. Мердок повертел бумажку — больше ничего. — Может быть это от учителя из семинарии, которого я заменяю? — с сомнением спросил Мердок. — Я тоже так подумал, — кивнул на коробку Смит. — Он сейчас где-то в Азии, верно? И вот печать стоит с иероглифами. Мердок оглядел посылку со всех сторон — такая большая, для чего же она понадобилась? Мердок хотел открыть коробку и узнать, но отец Смит приостановил его. — Погоди, отнесем сперва в храм. Вдруг это что-то хрупкое, а здесь ветер. И правда, холодные порывы воздуха заставляли ежиться даже по-осеннему одетого Мердока. Они вдвоем затолкали коробку в храм — она была не только большой, но и тяжелой. Переглянувшись, они одновременно кивнули. Мердок разорвал веревку, и в тот же миг из коробки с диким воплем выпрыгнуло что-то маленькое и быстрое. Мердок испуганно отступил назад. Прямо перед ним стояла девочка лет семи, с растрепанными короткими волосами, воинственным взглядом и пронзительным голосом. Она наполовину прокричала, наполовину пропела что-то нечленораздельное, и ее звуки — это нельзя было назвать словами, по крайней мере английскими — разнеслись по храму. Мердок восторженно смотрел на это чудо. Ее голос был одним из самых громких и ясных звуков, что ему приходилось слышать в своей жизни, и сравниться мог разве что с органом. К слову о последнем — девочка уже увидела орган и с диким воплем запрыгнула на стул перед ним. Мердок и отец Смит не успели и ахнуть, как ребенок начал играть. Под высоким сводом храма разносились мотивы восточной музыки. Перед воображением вставали бесподобные гейши, воинственные самураи, крестьяне с чашами риса и коты, нежащиеся под ярким азиатским солнцем. Девочка закончила, спрыгнула на пол с криком «Нудл!» и поклонилась. Мердок восторженно захлопал. — Эта девочка должна играть в нашем храме! — обратился он к Смиту. Девочка спрыгнула со стула и принялась бегать между скамеек, широкими рукавами серо-красного кимоно сметая всё на своем пути. Стук ее деревянных сандалий выбивал какой-то незнакомый ритм. — Исключено, — категоричным старческим голосом ответил тот. — У нас уже есть органист, забыл? Мердок гневно вспыхнул. — Этот пьяница Якоб, которому медведь на ухо наступил, — начал он. Но отец Смит прервал его. — Возлюби ближнего своего, — наставительно промолвил он. — Якоб ходит в наш храм и делает пожертвования каждый месяц, мы не можем отказать ему. А дитя отправим в приют. Девочка остановилась как вкопанная. «Уж не знает ли она английский?» — пронеслось одновременно в головах священников. Но сомнения тут же рассеялись — девочка ринулась к витражному окну, восторженно крича какие-то фразы. — В приюте ее талант пропадет, — отрезал Мердок. — Она играет во миллионы раз лучше, а Якоб то в запое, то гуляет! Смит покачал головой. — Нудл могла бы играть, пока Якоба нет, — уже мягче предложил Мердок. — Ты уже и имя ей дал, — снова покачал головой Смит. — Ты еще так наивен, Мердок. Прихожане разве захотят слушать Якоба, когда услышат игру этой девочки? Мердок опешил. Он с посмотрел на отца Смита с недоверием, потом с непониманием и, наконец, с неприкрытым отвращением. Нудл, тем временем, снова вернулась к органу. — Она могла бы стать лучшим органистом. — Она не знает нашего языка и нашей музыки, у нее нет денег и дома, и к тому же она девочка, — перечислял Смит. Мердок вспыхнул, но ничего не ответил. Видя замешательство Мердока, отец Смит смягчился и предложил: — Ты можешь оставить ее пока у себя и попробовать научить ее петь в хоре. Но мы все равно отдадим ее в приют. Мердок сглотнул и кивнул. Он был опустошен и не мог сказать ни слова. Отец Смит похлопал его по плечу и удалился. Мердок обернулся. Нудл, минуту назад без устали бегавшая по храму, безмятежно спала на стуле, облокотившись на орган, и во сне улыбалась. Мердок закинул девочку на спину. Нудл крепко обвила руками шею Мердока, все так же мирно посапывая и шепча во сне на японском. Мердок отнес ребенка к себе домой и положил на диван. Немного подумав, поставил рядом стакан с молоком и миску с печеньем, на случай если неугомонная девочка проснется и захочет найти развлечение, и вышел.

***

По темным улицам Лондона, лишь частично освещенным тусклыми фонарями, двигалась фигура в длинном, почти в пол, пальто. Фигура ёжилась от холода, подпрыгивала, и практически летела сквозь ночной туман. Возле вывески «Эль и Кроги», маняще подсвеченной фонарем, фигура завернула внутрь и вышла только через час, изрядно пошатываясь. В глазах двоилось. То ли одна, то ли две водосточные трубы маячили перед глазами Мердока. Немного подумав, он протянул вперед обе руки и одной схватил настоящую. Мердок по привычке вполз наверх, в комнату Стью. Как и всегда, окно было открыто. Мердок ввалился на пол, задел стул, оставленный им накануне, и чертыхнулся. — М-мердок? — испуганно-взволнованным голосом уточнил Стью. — Кто ж еще, — пробурчал Мердок и скинул с себя пальто. — Ух и холодно же здесь. — Ноябрь пришел, — робко заметил Стью. — Гениально, — подытожил Мердок, развешивая шарф будто гирлянду. — Надо будет песню написать. Мердок запутался в полах сутаны и с грохотом повалился. Стью моментально метнулся под источник звука, но не удержал Мердока, и они оба приземлились на пол. — Чертова сутана, — прохрипел Мердок, тщетно пытаясь встать. Он лежал на Стью. — Мердок, тебе нельзя чертыхаться, ты же… религиозный, — робко заметил Стью, не предпринимая никаких попыток выбраться из-под Мердока. — Ни черта, — заявил Мердок. — Мердок, ты… пьян? — заметил Стью, принюхавшись. Мердок наконец смог сесть. — Есть немного. — Почему? — Стью тоже приподнялся на локтях. — Потому что ненавижу весь мир сейчас, — в сердцах почти крикнул Мердок. Стю сел. — Мерд, нельзя же так, — робко начал он. — Ну не все же. Вот, себя, например… — Оооо, — болезненно рассмеялся Мердок. — больше всего на свете. Жалкий слабак, который ничего не может изменить, как ни старается. Трус, скрывающийся от чужих глаз. Да даже сейчас я е решаю проблему, а напиваюсь, будто я — мой отец. Голос Мердока сорвался. Он опять упомянул отца при Стью. — Ненавижу всё, — проворчал он. Стью подтянул озябшие колени и обхватил их руками. — И меня? — только спросил он. Мердок застонал. — Нет. Нееет. Конечно же нет. Господи, Стью, как можно… — Что ты чувствуешь ко мне? — сам не зная почему спросил Стью. Мердок смутился. — Никогда не спрашивай у пьяных про чувства. Тем более меня. Сейчас выложу тебе все, а потом в глаза посмотреть не смогу. Стью нахмурился. Он встал, подал руку Мердока, и усадил его на постель. Мердок откинулся назад на подушку. Не почувствовав Мердока рядом с собой, Стью последовал его примеру. — Расскажи мне, что случилось. — Смит не хочет оставить ребенка, — самым несчастным голосом заявил Мердок. — Смит… беременна? — упавшим голосом спросил Стью. Мердок прыснул от смеха. Пьяный Мердок жонглировал эмоциями. — Смит — священник, как и я, — объяснил он недоумевающему Стью. — Он не хочет взять в храм девочку, которая потрясающе играет на органе. — Потрясающе играет… — протянул Стью и вдруг почувствовал, как тяжелая рука Мердока упала ему на плечо. — Ты бы слышал, как она играет, — начал Мердок, — ты должен услышать. Тебе бы тоже понравилось. Стью с легкой ноткой чего-то несвойственного ему в голосе произнес: — Лучше, чем я? — Ты же не играешь на органе, — изумился Мердок. — У тебя лучший голос из всех, что я слышал, и лучший слух, и лучшие способности сочинять музыку… Стью уже не слушал. Он смущенно покраснел и лишь думал о том, чтобы Мердок не заметил этого. Но пьяный Мердок отличался скорее сентиментальностью, чем внимательностью. — А еще ты красивый, нежный, и у тебя жесть какая классная задница, — продолжал Мердок, — а еще мимика живая, и когда ты волнуешься, забавно перебираешь руками, а губы у тебя кажутся очень горячими… Стью окончательно смутился. Казалось, это не он просил Мердока рассказать о чувствах. — Мердок, девочка, — напомнил розово-алый Стью. — Ах девочка, — Мердок вмиг погрустнел. — Мы не можем оставить ее в храме. Придется отдать ее в приют, и там точно ее талант не разовьется. Грусть Мердока передалась Стью, как впрочем и все другие эмоции Мердока передавались ему. — И мы совсем ничего не можем сделать? — робко спросил он. — Поженимся с тобой и удочерим ее, — саркастично заметил Мердок. — Ты мог бы предложить ей петь в хоре, — придумал Стью. — Какой в этом смысл, если она играет на органе? — все так же мрачно вопрошал Мердок. Стью совсем отчаялся. — Ну хоть что-то ведь должно помочь… — грустно настаивал он. Мердок зевнул, потянулся, повернулся на бок и положил и вторую руку на Стью. Тот смущенно начал перебирать пальцы. — Эх, Туди, — протянул Мердок. — Почему ты такой хороший? — Это ты хороший, поэтому и видишь в людях хорошее, — неожиданно заключил Стью. Мердок начал говорить, но зевнул на середине фразы, не окончив предложения. Он потряс головой, просыпаясь, и продолжил: — Не спорь со мной. Ты милый, привлекательный и добрый. Уж я-то, как служитель церкви, разбираюсь в этом вопросе. При каждом упоминании Мердока о собственном сане Стью бросало в дрожь. Он боялся чего-то, что сам не мог сформулировать, и потому это самое непроговариваемое нечто казалось еще страшнее. — Да, тебе должно знать… — отрешенно ответил он. — Знал бы я раньше, что когда-нибудь мне будет так хорошо, — пьяный Мердок много говорил о прошлом, — Ведь узнай я раньше, что встречу тебя, и не пошел бы в священники… — Что ты такое говоришь? — испугался Стью. — Лишь то, что пошел в священники отчаявшись найти свое счастье; но вот он я, лежу в постели с лучшим человеком на свете, — Мердок снова повернулся на спину, чуть отстранившись от Стью. Стью чувствовал, как к горлу подступил ком и мешает ответить. Он хотел сказать Мердоку, что он не прав, но подбородок его предательски дрожал, а в носу щипало. — Если б ты не стал священником, мы бы не познакомились, — только и сказал он. — Познакомились бы. Я чувствую, что это судьба, — Мердок мечтательно смотрел в потолок, затем перевел взгляд на Стью. — Когда-нибудь обязательно встретились бы. Стью натянуто улыбнулся, и его губы дрогнули. Он собрался ответить, но Мердок опередил его. — Знаешь, о чем я мечтаю? — прошептал он, придвинувшись чуть ближе. — О чем? — таинственным шепотом ответил Стью, затаив дыхание. — Вот бы бросить все это и уехать, — Мердок положил голову на грудь Стью. — Оставить эту чертову церковь и этих глупых людей. Путешествовать с тобой по Англии, петь и играть в трактирах и на гулянках, стать свободными… Голос Мердока дрогнул. — А потом, когда мы с тобой объездим всю Англию, можно было бы вернуться в Лондон. Я знаю одного барабанщика, пианино от него, так мы могли бы пригласить его играть с нами. Получилось бы необычно. Ритмы далеких этносов, фортепиано, испанская гитара — никто еще такого не создавал! И того ребенка мы могли бы взять, научили бы играть на чем-нибудь необычном. На ложках. Или на банджо. Мы стали бы известны всему миру, и жили бы с тобой вместе. Что скажешь? Стью молчал. Губы его дрожали. — Ты очень сильно пьян, Мердок, — только и сказал он. — Это значит нет? — расстроенно уточнил Мердок. — Это значит, что я скажу да, если ты предложишь то же самое в ясном уме, — непривычно серьезно для него дрогнувшим голосом объяснил Стью. Он боялся, что Мердок обидится, разочаруется в нем, уйдет сейчас и больше никогда не вернется. Что Мердок оставит его одного, и больше никогда не заметит его, не подойдет и не заговорит. Что Мердок уйдет в другой храм, и Стью никогда не сможет его найти, и даже никогда не услышит его голоса. Но больше он боялся, что согласившись сейчас на все, что скажет Мердок, он обречет Мердока на неприятности; что Мердок не только покинет его и будет презирать, но и возненавидит. Но Мердок лишь передвинул голову на плечо Стью. Его горячее дыхание обжигало замерзшие уши Туди. — Какой-же ты правильный, — наконец улыбнулся он. — Так беспокоишься… Обо мне. Мердок самодовольно ухмыльнулся. Иногда Стью казалось, что Мердок умеет читать мысли, по крайней мере его-то уж точно. — Мердок, ты сейчас в форме? — вдруг спросил Стью. — Я всегда в форме. Только сплю голым. Мердок с удовольствием наблюдал, как Стью покраснел от подбородка до корней волос. — Сними крест, — смущенно запинаясь, попросил Стью. — Зачем? — изумился Мердок, но снял крест и бросил его под диван. — Вроде бы бог не любит, когда два человека лежат на одном диване, — прямодушно и без доли сарказма объяснил Стью. — Бога нет, — заявил пьяный священник. Брови Стью вопросительно сдвинулись домиком. — А как же… но ведь… — очередной шаблон в его голове разорвался, и он не мог выразить мысль. — А если и есть, ему на нас плевать. Лежи и обнимайся, хорошо же. — Пусть ему все равно, но тогда в следующей жизни ты переродишься не человеком, — неуверенно спорил Стью. Мердок улыбнулся. — Ты попутал религии. В христианстве ты умрешь и не переродишься. Все лицо Стью выражало сомнение. Мердок вздохнул и начал нудным голосом: — Возлюби ближнего своего, — начал он, — ты мне ближний? Стью смущенно кивнул. — Ну вот, значит все в порядке, — не терпящим возражений голосом подытожил Мердок и уткнулся носом в шею Стью. Послышалось мерное сопение Мердока, но Стью не мог уснуть. Слова Мердока эхом проносились в его голове с четверть часа, после чего и он опустился в царство Феб.