Рубеж

      — С тобой точно все в порядке? — сухо поинтересовался собрат, не сводя взгляда с поля работы — чрезмерно заржавевшая крышка браслета коммуникатора даже под натиском иноземного оборудования в крепких руках с трудом и треском выходила из замятых краев рамки компьютера. Браслет слегка ослаб на руке и под его «телом» виднелись тонкие нити проводов, уходящие темными металическими жилами под бледную рыхлую кожу, где в местах прокола просматривались сиреневые рубцы от давно проведенной операции. — Или твой внешний вид — результат некачественного внедрения в работающие слои местного населения?       Он лишь пожал плечами, не зная, что можно на это сказать. И без внешнего замечания было понятно — пребывание на Земле противопоказано его расе в долгой перспективе, несмотря и на очевидную внешнюю схожесть их вида с человеческим. Местная продукция давала организму молодого ревийца многие необходимые вещества. Это было ожидаемо — мегациклы назад Земля подвергалась тщательному анализу на возможность обеспечения его земляков продуктами, жидкостями и газами. Конечно, планета не стояла в числах первых, куда могли бы переселиться его собратья, возможно, не входила и в первую десятку звездных тел, пригодных для проживания, но тем не менее, это был не худший вариант из возможных. Здесь он хотя бы не боялся умереть не самой приятной смертью от медленного удушья и разложения внутренних органов в связи с недостаточностью во вдыхаемом воздухе азота и кислорода; он мог выжить и на плодах, взращенных местными жителями, мог пить воду из водопровода, не боясь окисления или отравления. Конечно, были и свои нюансы — приходилось принимать элементовосстанавливающие медикаменты, которые никак не заменяли нормальное питание, а может и вовсе приносили больше вреда чем пользы: он сильно осунулся за два цикла на Земле, его плечи опустились и руки словно вытянулись вниз, совсем обвисли. Он сутулился, хотя и не терял прежней ловкости, и все его худое лишенное живости тело походило на трость с изогнутой ручкой. Белесые чешуйки — рудименты, указывающие на славных предках его расы — космических пресноводных, потеряли привычную ясность и блеск, посерели от теплого света «Иной звезды», утратили влажность и заметно потрескались — кожа тела покрылась постоянно опадающей тонкой белой пленкой, под которой едва выделяющиеся чешуйки хотя еще и не замечены человеческим примитивным зрением, но становились чувствительными ко всякому воздействию.       «К новостям спорта. Состоявшийся футбольный матч между командами …» — провозглашал ведущий теленовостей, парируя монотонными, безжизненными речами из динамиков телевизора.       Иное дело было с его собратом, подброшенным чисто случайно на то же место, где принимал попытки внедриться и он. Его сородич также высок, немногим выше свое предшественника, но в ширине превосходил его в разы. Антигравитационная камера сквозь тонкое окошко не показала всего объема, который ему пришлось перетащить в свое пристанище, о весе и вспоминать страшно. Пожалуй, при аттестации на третий цикл старейшины такого бугая распределили бы в касту стражей или мастеров. Но тем не менее собрат оказался таким же исследователем, как и он сам. Это было неудивительно, раз собрат имел знания в той науке, что стояла между медициной организмов и инженерией, столь редкой в их консервативном обществе.       »… в преддвериях выборов демократическая партия развернула массовую кампанию, направленную на укрепление…» — голос ведущего из коридора приемной не унимался, раздражая, словно вмешивался в разговор.       Сородич «согревался» и приспосабливался к гравитационному полю около недели, не меньше, чем когда-то и он сам. Кессонной болезнью страдали не только люди, но и иные виды живых существ, какими были ревийцы, а главным образом ревийцы-астронавты. Необычайную радость тогда принесли первые признаки жизнедеятельности визитера: дыхание стало более размеренным, сердцебиение частым и глубоким, на губах и пальцах проявлялись привычные красно-розовые пятна — свечение сети капилляров под внутренними и внешними поверхностями чешуек кожи. И в тоже время, на первых порах, был страх: как обучить сородича языку без возможности коммуницировать привычным образом? Как объяснить о людской сути, отличиях, целях его работы и донести всю важность исследования? Как рассказать обо всем, что удалось добыть за два цикла? Однако все проблемы отпали сами собой при начале функционирования сознания собрата. — Программа настроена неверно, — тихим низким голосом пробурчал «сородич», крепко держа левой рукой его правую, другой же орудовал теплоэнергетическим ножом в тонких металлических проводах, исходящих от вверенного коммуникатора и цепляющихся где-то глубоко под кожей, к нервам и мышцам. Внутрь тела собрат не лез, не мог выпросить разрешения у владельца капризной техники, однако почему-то представлялось, что своего этот здоровяк со временем все же добьется, а его высокопоставленное исследовательское величество самого подвергнут тщательному анализу. — Но дело тут не столько в настройках, сколько в небрежности подключения. Я бы конечности поотрывал за такую халтуру. Все же нужно вскрывать, друг мой, и заново делать «скрутку» или ставить новые клеммы, смотря как синтезировали органику с процессором.       Как следовало заметить, у собрата проблем с языком не возникло. По сравнению с ним самим, заброшенным на Землю еще подростком, у гостя их мира вообще ни с чем проблем не имелось: собрат был готов, идя прямиком к Земле, хоть и случайно. Он мог похвастаться знаниями минимум трех диалектов землян, документами на личность, профессию и имущество, хотя последнее ни в одной стране сей планеты доселе никто бы не признал законной собственностью, зная сколько пушек, способных разнести половину местной вселенной, было на мирном суденышке. В общем-то было бы странно и если у кого-нибудь из землян в гараже имелся легальный космический шаттл. Одеянием местных собрат разжился еще до момента входа в атмосферу, жаль только, что веком ошибся, прихватив с собой три синтетические рубашки с пальмами, расклешенные джинсы и ботинки на высокой подошве, искренне недоумевая, что было не так. Тяжело представить себе человека, ростом более 6,7 футов, весом под 290 фунтов, одевавший обтягивающие латексные брюки, переливающиеся от сиреневого к бирюзовому на свету, рубашку с одной лишь пуговицей чуть ниже талии, а также высокие сапоги на шнуровке. А ведь, по словам собрата, он уже прилетал на Землю и купил эти вещи на рынке, заверенный «честным словом», что сея продукция — эталон моды и высокого статуса в здешних краях. Для ревийца дико все то, что меняется, пускай даже такой пустяк, как мода. Собрат ведь представлял из себя человека твердого, решительного и несгибаемого, ибо он не только лишь исследователь, но также лингвист, корабельный техник и навигатор в одном лице. Пилот лишь отвратный, что он никак не скрывал, посмеиваясь, что после тяжелого ранения пилота их судна, трижды чуть не угробил корабль, раненого пилота и себя в придачу. Но тем не менее, даже совокупность четырех умений делало его высокопоставленным и уважаемым мужем на их общей родине, в связи с чем он просто не мог позволить себе одеяние касты прислуги или того ниже. Объяснить о новых тенденциях удавалось с трудом, но надеть, рубашку джинсы и белый халат собрат все же соизволил.       Он протянулся к пакету молока свободной, не отданной во благо науки рукой. Обедать не хотелось, а молоко являлось одной из немногих жидкостей, что приносило его организму пользу без какого-либо вреда здоровью и ненужных лекарств. Пресно, но не так противно как рыба, которая также была безопасной, хотя и подталкивала на мысли о далекой форме каннибализма в отношении его предков. И в тоже время он не думал, что рыбы на Земле и космические пресноводные произошли от нечто единого. Такое сравнение аналогично сопоставлению ядер грецкого ореха и животного мозга: вроде бы похоже, но по своей природе даже близко друг с другом не стоят. А, возвращаясь к теме питания, он был не против получить что-либо из лакомств детства: сладкие полевые воды или плоды вихрастых деревьев. К его глубочайшему сожалению у собрата не было ничего из продуктов их мира, последний сам питался лишь сухпайками и кормосмесями многие естественные циклы.       — «А теперь к главному», — к удивлению, эмоционально протараторил динамик телевизора, который отвлек его от наблюдения за работой собрата. — «Ровно три года прошло с исчезновения Маркла Мэддлса — одного из детей экс-сенатора Мишлена Мэддлса. Напомним, двенадцатилетний Маркл Мэдллс исчез с территории частной школы имени святого Луки. Камеры видеонаблюдения запечатлели последние минуты пребывания Маркла в коридорах школы с неизвестным мужчиной. На урок мальчик не явился…», — наигранное сочувствие тенью скользнуло в речах ведущего новостей, после чего вновь сменилось монотонной речью. — «Тысячи жителей города вознесли к воротам школы цветы и игрушки в память о Маркле Мэдллсе. Полиция просит всех неравнодушных сообщить всю имеющуюся у Вас информацию о местонахождении Маркла. Представители компании «МэдлсХэлс» указывают, что за предоставление сведений о местонахождении Маркла установлено вознаграждение…», — ведущий не унимался. — «Отец пропавшего мальчика, его старшие сестры и брат от комментариев отказались».       Пакет в руке дернулся и несколько крупных капель молока с всплеском упали на гладкую поверхность столешницы, по телу прошел неприятный горячащий импульс, запястье, нервы под кожей обдало жаром, рука под коммуникатором бесщадно заболела. Мгновение и нож убран, а с губ собрата сорвалось тихое: «извини».       — Что это было? — запястье ныло, руку свело судорогой, длинные крючковатые пальцы никак не могли разогнуться. Он надеялся, что это ненадолго, ведь посетители никуда не уйдут, а исследования необходимо продолжать. Он не мог пропустить ни единого ценного образца.       — Случайно задел контакты, — пожал плечами здоровяк, а затем направил острие ножа в сторону телевизора, разрывающейся новостным тревожащим маршем из приемной. С кухни виднелся лишь его край, но и этого достаточно для направления гнева. — Но что более важнее — отношение здешних людей. Три года? Не малое время не так ли? Подумай, случись подобное в Нашем Мире, стража перевернула бы верх дном каждый куст, дом, подвал, осушила бы все водоемы. Как можно потерять ребенка, находящегося только на первом цикле развития? Ведь ясно, что его жизнь наверняка утрачена. Неужели для этих «людей», — последнее слово собрат выкинул с явным пренебрежением, хотя вся его речь обычно звучала монотонно, — жизнь настолько обесценена, что они могут только что говорить со скорбью в голосе на всеобщее обозрение и печатать пустые слова на упаковках молока! — Собрат ткнул пальцем в пакет и шумно положил нож на столешницу. На пакете действительно было объявление: «Разыскивается ребенок! Маркл Мэддлс, двенадцать лет, обычного телосложения, рост 51,18 дюймов, темно-русые волосы, зеленые глаза, европеец». На коробке черными чернилами напечатана и не самого лучшего качества фотография ребенка: ничем не примечательный мальчик с круглыми щеками и неаккуратно уложенными темными волосами. Картинка была черно-белой, но на выделяющемся сером фоне кожи лица ребенка, пустые глаза выглядели особенно мрачно. Странно, раньше он никаких розыскных картинок не замечал на пакетах, хотя с уверенностью мог сказать, что покупал продукты всегда одного вида — тот, что уже проверен и казался безопасным. Он попытался вспомнить о том, мог ли похожий ребенок заходить в его клинику, но принимая в день около 20-30 простуженных детей, проводя беседы и с их родителями, совершенно забываешь смотреть на чьи-либо лица.       — А ведь он, — собрат вновь показал пальцем на «невидимый» экран телевизора, — ребенок высокопоставленного рода. Что же здесь происходит с детьми среднего класса? А бедного?       — И что ты предлагаешь сделать?       — Сейчас уже поздно что-либо делать, — буркнул собрат и снова вернулся к своей работе, с аккуратной точностью привинчивая новую плату в браслет. — Мальчишки явно нет в живых.       Он пожал плечами, не желая продолжать рассуждения на данную тему. На деле ему было все равно как до пропавших, так и в принципе до всех детей Земли, в том числе пациентов его клиники. Жизнь Маркла Мэддлса его тоже не интересовала. Его цель — исследования, их результат, а если для достижения цели ему потребуются десятки, сотни и тысячи Марклов Мэддлсов, то он достанет каждого из них, где бы они не находились и что бы с ними не происходило, а затем самолично положит каждого из них на секционный стол, забирая всю их кровь до последней капли. Конечно, с мертвыми работа много плодов не принесет, но и не факт, что будет совсем бесполезной.       Он был не столь сентиментальный, сколько его собрат, им двигала любовь к своему ремеслу, и ничего более.       — Черт возьми! Мы с супругой потеряли три жизни, борясь за каждую из них, сражаясь с болезнью до последнего, убиваясь каждой утратой. С нами скорбел весь наш город, каждый дом разделял утрату, как и мы разделяли скорбь любого жителя Нашего Мира, — собрат продолжал угрюмо рычать, склонившись над капризным прибором, но в его громе голоса чувств было меньше, чем в смысле речей. Собрат представлял из себя молчаливую особь, которую интересовала больше работа, чем пустые разговоры о событиях, которые могли произойти, пойди все по иному пути. Он вздохнул, не зная, что ответить. Ему не приходилось сталкиваться со скорбью, он всегда держался на расстоянии от каждого, несмотря на всю тягу с родному. Такова судьба «младшего» представителя главенствующего рода. — Я видел, как болезнь пожирает младенцев, как отнимает их жизни. Из десяти детей Нашего Мира выживает один. А эти «люди», — земляк вновь скривился, — Эти люди просто теряют важную жизнь, пассивно заявляя о такой утрате.       — Их много, — тихо парировал он, прерывая свой ланч на уведомление его рабочего компьютера. Работа была его основным прикрытием, которое он не имел право потерять. Проще всего искать нужного человека в больнице, продолжая исследования в части создания моделей возможного развития событий. Такую работу нельзя потерять еще и потому, что ему жаль все те усилия, которые пришлось вложить в строительство, учреждение, организацию работы его педиатрической клиники, а также лаборатории, на которую пошел почти весь вверенный ему ресурс — драгоценные камни, привезенные с собой с родных земель. Он проделал массу легальных и нелегальных работ по внедрению исследовательского инопланетного центра среди земных городских простор. Секретная «Зона 51», только наоборот. И вместе с тем, несмотря на общую незаинтересованность темой смерти детей среди землян, ему доставляло неистовое удовольствие разговора с земляком, без всех этих земных надуманных формальностей и секретов. — Люди не заботятся проблемой перенаселения, в отличии от нашего рода. Их слишком много. Потеря одного — сущий пустяк для тех, кого восемь миллиардов. Наших же всего около миллиарда, из которых тысячи умирают с разъяренной периодичностью. И ведь не старики, нет. Младенцы и малыши. Вот наше сознание и направлено на защиту будущего рода. Человеческий ребенок восполним другим из множества детей, наших же восполнить неким. Вот тебе и ответ на вопрос о ценности местной жизни. Будь нас больше, думаю, вопрос о качестве настоящих исследований не стоял бы так остро.       — Не думаю, что ты прав, брат мой, — отложил замысловатую отвертку собрат и развел руками, выглядя совершенно естественным человеком: его мимика, жесты, язык, — все это выдавало в нем больше человека, чем ревийца. Лишь блеск чешуек говорил о их общей схожести. — В этом мире жизнь ценна, но лишь в определенных ипостасях, а именно, когда это важно для политики или поднятия бучи в народе. Мол, это не народ виноват, а отдельное лицо, не способное организовать порядок. Вот увидишь, смерть этого ребенка приведет к отставке некоторых лиц, на места которых придут аналогичные недореформаторы. В этом заключается местный культ власти, когда трагедию оборачивают себе во благо. Представь такое в наших краях? Если бы монарх менялся с каждой смертью, то к нашему возвращению каждый житель Нашего Мира хоть раз воссел бы на престол и был свергнут. К счастью, наша модель организации настолько идеальна, что подобного никогда бы не повторилось на наших землях.       Ему оставалось лишь задумчиво кивнуть, не желая вдаваться в подробности политики, где он был профаном с самых пеленок, до сих пор остановившись на том же уровне. На то были свои причины, в том числе и злополучные законы. Сейчас ему до этого не было дела, хотя в детстве, отрешенный от родителей, он нередко с ревностью наблюдал за старшим братом, с которым носились нянечки и учителя, готовя в нем нового монарха, в то время как ему было суждено стать верным служащим. Но все же, это осталось далеко позади, в отличии от белого халата, свисавшего на спинке кресла в его кабинете. Новости в приемной утихли, зато шум пациентов становился отчетливее. Браслет коммуникатора уже собран, исследования должны продолжаться.

***       — Шёл бы ты отсюда, пацан, — речи пастора звучали не так сладко, как несколькими часами ранее в парке, когда молодой священник в окружении трех невзрослых пареньков — не то мальчишеского хора, не то воспитанников церковной школы - раздавал листовки с приглашением на воскресную службу. Но в тоже время он не кричал, лишь холодно огрызнулся на вопиющее предложение.       Стоя на скрипучей обшарканной трибуне церкви, над дырами в высоком потолке, мальчишка чувствовал себя более неловко, чем на улице, где обычно скитался. По ногам пронесся холодный воздух, от которого пришлось не нарочно поежиться, все более представляясь перед пастором слабым мальцом. Кто-то в дальнем углу от него и ближнем от входа разжег костер из досок прогнивших лавок, но дыма в церкви не было — в стенах отменная естественная вентиляция в виде пробоин, ведущих прямиком на улицу. Старинные росписи на стенах закрасили совсем современными граффити, мраморный пол обпачкан смердящей грязью и мусором в виде бутылок и шприцов, наверняка Бог является местным постояльцам частенько в те мерзкие моменты наркотического экстаза. Церковь наполнялась скитальцами от древних бородатых стариков без жилья, сносивших собранную мелочь со всех улиц, до лишенных помыслов жизни молодых парней и девушек, решивших в который раз променять добытые ими сотни баксов на небольшой пакетик с желтовато-белым порошком. Сюда ли священник приглашал на службу прохожих?       — Я могу помогать Вам, — робко ответил парень, озираясь по сторонам вновь. Из всех находившихся в церкви людей, пожалуй, только двое выглядели не столь плачевно: священник и не сводящий с него взгляда мужчина, раскинувшийся на передней к трибуне лавке в обнимку с молоденькой девицей и выжидающе молчащий. — Мне можно поручить любую работу, даже самую грязную, только, пожалуйста, разрешите мне остаться здесь, на улице очень холодно.       Действительно, погода в последние несколько дней обрушилась на город леденящей до костей пургой. У него не было теплой одежды, это противоречило его прикрытию ученика младшей школы, так опрометчиво забывшего деньги на билет домой. Вот он, невысокий худой мальчишка в шерстяных шортах и высоких темных гольфах, в светлых кедах и синем пальто типа «дафлкот», с косившейся шапке с помпоном и желтым рюкзаком на плечах, зябко озирающийся на остановке, робко подходящий к прохожим с просьбой одолжить несколько центов на билет. Он слезно уверяет, что мама или папа переведут им деньги обратно, если они напишут свой номер телефона. Конечно, почти никто ему не отказывал монеткой, уверяя, что он может не беспокоить маму и папу такой мелочью. Деньги он потратит на еду, чистую одежду и, самое главное, средства гигиены, ведь в таком деле опрятность превыше всего, сразу после осторожности. Ему ведь не хотелось нарваться на копов или встретить одного и того же прохожего дважды. Тогда-то его прикрытие точно раскроется. Но в настоящий момент ему нужно было укрытие, чтобы переждать ледяную пургу и, в то же время, не бояться, что его пребывание сдадут социальной службе. Он не просто так выбрал улицу взамен теплого приюта.       Псевдо-пастор держал кисти рук в замке, прислонив их к телу, с его запястий спадало ожерелье каменных четок с серебренным крестом на конце. Черная ряса прилегала к молодому телу, а угольные глаза священника смотрели на него самого как на нечто одновременно умилительное и раздражающие. Его тонкие губы изображали некое подобие улыбки, а на лице будто читалось: «я так обеспокоен, волнуюсь за тебя», но дрожь тела и подрагивающее веко правого глаза явно выдавало нетерпение. Кудри темных волос пастора пронизывал яркий падающий с самого потолка свет, прошедшего сквозь малочисленные витражи, к которым пока не прикоснулась рука вандалов, создавая чуть ли не свечение.       — Ты хоть знаешь, что это за место? — умело скрывая раздражение продолжил божий послушник, все также стоя на месте и прижимая замок из его пальцев к телу, внизу живота. — Нам здесь дети не нужны. Только если ты не хочешь поразвлечься с другими прислужниками в момент их «просветления», за деньги, конечно же.       Он потупил взгляд, прекрасно понимая, о чем говорил пастор, и снова озарился по сторонам. У сидящего на передней скамье парня на лице возникла гримаса отвращения, обращенная к священнику, кажется, последний тоже это заметил и смущенно отвернулся. Кто-то из обитателей храма божьего, что стоял ближе к трибуне и все слышал, криво ухмыльнулся, а затем поманил мальчишку рукой, видимо ожидая, что последний с согласием пойдет ему на встречу ради теплого ночлега и доллара на газировку. Это пугало, вызывало отвращение. Пришлось отвернуться и снова посмотреть на священника.       — Как тебя зовут? — тихо и низко послышалось с лавок церкви. Он не повернулся, боясь, что кто-то еще решил испытать его на безотказность. Шаги раздались на хлипких ступеньках ведущих к трибуне, их стук разнесся по почти пустому храму и с гулом отразился от стен, сначала один раз, потом второй. Пастор потупил назад, приклонив голову вниз. Видимо, правил все-таки здесь не он. — Язык проглотил? — настаивал голос и шаги послышались еще ближе. Резкий толчок и рывок за капюшон пальто и легкое тело повернули в сторону выхода, подвешенное за воротник на сильной руке. Тот парень, что сидел на лавке теперь стоял перед ним, крепко держа его за пальто. Совсем близко. Его зеленые глаза пронизывали мальчишку намного яростнее глаз пастора, а тонкие светлые волосы прилизано лежавшие на непропорциональной макушке головы, придавали лицу парня совсем уж злодейскую сущность. От кожаной черной куртки незнакомца неприятно пахло дымом сигарет вперемешку со сладким запахом дешевого парфюма, из рта несло гнилью. Мальчик мельком глянул на кисть свободной руки незнакомца, полностью покрытой татуировкой, плохо скрывающие круглые язвенные рубцы, замечая на ногтях парня черную каемку грязи. — Ну?       — Шон, — тихо ответил мальчик, чувствуя, как кровь приливает к застуженным на ветру щекам, а руки, согретые в желтых рукавицах, вновь замерзают. — Просто Шон. Парень отпустил его, а затем обошел сзади. Мальчишка напрягся, каждая мышца его тела закоченела, и кровь словно прекратила свое движение. Он почувствовал, как замок его рюкзака открывается и тут же машинально дернулся вперед, а затем вновь был остановлен резким движением руки, что больно схватила его за плечо. Шуршание в рюкзаке прекратилось, а рядом с его ухом послышалось теплое дыхание, а затем и низкий почему-то хриплый голос:       — Ты что-то скрываешь от меня, Шон?       — Нет, сэр, — спокойно ответил мальчик, понимая, что смысла бежать нет. Его не отпустят просто так.       — Тогда стой спокойно, — неприятный запах из рта того парня вновь донесся до него, но Шон не отвернулся.       Парень вытащил ценную бумагу из рюкзака, а затем, не найдя там больше ничего кроме фантика от дешевого пончика, обошел мальчишку, вновь возникнув перед ним со старыми пожелтевшими и свежими, но слегка замявшимися листами бумаги. Он посмотрел сначала на первую папку, затем на вторую, пробежал глазами по тексту и, убедившись, что в каждой папке одинаковые экземпляры обратился к мальчишке вновь, показывая на оба листа одновременно.       — Что это? — сухо спросил мужчина, указывая вначале на первый лист, затем на второй.       — Объявления, — ответил Шон, поражаясь своему мужеству. Его голос даже не задрожал, ведь он знал и эту легенду. — Я меняю старые вырезки на новые, мне за это платят два доллара в неделю.       Пастор, ранее склонивший голову вниз и вяло перебирающий четки мельком посмотрел на каждый флаер, а затем, как предположил Шон, видимо убедившись, что его это не интересует или не разглядев их, вновь продолжил перебирать в пальцах камни бус. Старик снизу куда-то скрылся, Шон не мог отыскать его взглядом.       — Но они разные, — сделал очевидное заключение мужчина, отдавая обе кипы бумаг мальчику.       — В этом вся суть, — Шон пожал плечами и, перенимая пример пастора, потупил взгляд вниз, прижимая руки с объявлениями к телу. — Вы же знаете, время не стоит на месте, многое меняется, поэтому и содержание объявления тоже могло измениться за последние три года.       Он, бесцельно смотрящий на носки своих тряпочных кед, на чрезмерно длинные шнурки, выбивающиеся из язычка обуви, куда ранее были заправлены, снова почувствовал руку того мужчины, но уже на своем лице. Длинные шершавые пальцы с болью сдавили его щеки, парень дернул его голову как мячик для игры в футбол, который поднимал с поля, у Шона заболели и мышцы шеи, но он не смел и пискнуть, хотя оттянутый наверх подбородок, неестественное положение головы очень сильно затрудняли дыхание вперемешку с вечно сопливым от простуды носом, которым Шон часто шмыгал. Пара чрезмерно отросших прядей коричневых волос пощекотали его лоб и веки глаз, от чего прикосновение казалось еще мерзостнее и грязным. Холод зеленых глаз прожигал его до конца, запугивая и крича, что шутки с этим парнем плохи. Один неверный шаг и он станет бездыханным телом, сокрытым где-то в глуби морской пучины на толстых цепях. И в тоже время одну большую оплошность он уже допустил.       — Такое смазливое личико будет прекрасным отвлечением в нашей работе, — мужчина разжал руки и Шон глубоко вздохнул, отходя на пару шагов назад, но упираясь затылком в грудь подошедшего пастора, чувствуя на плечах руки твердые руки последнего. Мужчина в черной куртке прошел по ступеням вниз, вынимая из портсигара осыпающуюся сигарету, которую прикурил от одной из немногих зажжённых в подсвечнике свечей. — Джин обучит тебя, как следует вести с людьми.       Мужчина остановился и немного повернулся к нему, стоя больше боком, чем лицом. Тучи на небе слегка расступились под натиском разъяренного ветра и солнце на пару минут посмотревшее на землю, озарило церковь увещающим лучом, упавшим сквозь трещину в потолке и подсвечивающую каждую падающую на кафель снежинку, а вместе с тем и задумчиво остановившегося парня, пускавшего кольца табачного дыма.       — Шон, если подумаешь меня кинуть, то знай, что Джин не врал, и даже на тебя найдется свой богатый клиент. Ты уже взрослый мальчик, поэтому знаешь, что любая услуга имеет свою цену, — почти шепотом произнес мужчина, а затем вновь сделал глубокую затяжку. — И доброта негодяя ценится в разы дороже, чем те центы, что дают беспризорным попрошайкам на улицах этого грязного города. Теперь ты мне обязан, и, поверь, я возьму с тебя все до последнего цента, парень.