Рубеж

      На самом деле никакой церкви не было. Нет, старое, каменное снизу и деревянное сверху продолговатое, тянущееся к облакам здание, пронизанное дырами, словно решето, с покосившемся крестом на высшем пике, конечно, стояло на окраине города, сокрытое буреломом поваленных деревьев. Имелся там священник и прихожане, только вот не молитвами и мыслями о спасении души были заняты их думы, а желанием отдаться минутному экстазу от свежей доли «ангельской пыли» и в чувствах безмятежности упасть посреди зала. Шон, в силу возраста, не задумывался о том, откуда возникло здание этой церкви и почему государство за ним не следило, отчего позволялось местной наркошестерке в лице Джейсона и его правой руки «Святоши Джина» поселиться в забытой горожанами церквушке? Местные жители настырно не обращали внимания на порядком разросшийся культ обдолбанных католиков, на их заветы и писания. Эти фанатики превратили святые тексты в шифры, в карты, где вместо позолоченных дублонов кладом являлся грамм «благодати божьей». А покупался теперь на улицах вовсе не порошок, а такая вот загадка, приз за которую в жизни не сыщешь, не зная воскресной проповеди. Вот и докажи потом в суде, что на улице ты выловил именно сбытчика, а никак не послушника Божьего.       Сотрудничество с псевдонаркобароном и испорченным священником приносило много хлопот и не отличалось безопасностью: что только не приходило в головы этим «прихожанам». Улица давно преподала урок: вера в людей — все равно что вера в чудеса. Он не понаслышке знал, что опьянение стирает все границы дозволенного, как бы сказал взрослый, исключает табу: ему неоднократно предлагали дозу или ее часть, а несколько раз пытались помимо его воли отправить туда, откуда, как понимал Шон не возвращались. Он не видел ни одного наркомана, который сам отказался от очередного «восхождения».       Причины ему не понятны, но он не становился свидетелем, как со взрослыми мужчинами приходили ребята чуть старше его, которые сидели или лежали на лавках церкви, ловя руками солнечные блики и что-то видимое только им. Одной девочке на прошлой неделе стало плохо, ее унесли на руках. Шон имел неосторожность спросить у Джина, что с ней будет, на что получил однозначный ответ: «у нее есть свой «папочка», который знает, что делать». Тогда ему показалось, что «папочка» — это далеко не ближайший родственник в таком контексте. Что это за отец такой, который позволяет своему ребенку принимать запрещённые препараты? Хотя кому как не ему знать, что такое «плохой отец».       Как и сказал Джейсон при первом знакомстве, Шона взяли только ради прикрытия. Священник выглядит гармонично, когда лишь спокойно доносит слова Небесного отца, пока маленький послушник раздает листовки горожанам, приглашая на службу в лесу под открытым небом. И место встречи никогда не указывалось, приближенные о месте встречи знали, а с улицы никого нового не брали, слишком опасно. Знакомству с Джейсоном подлежали лишь друзья проверенных, как говорили в «Церкви». Да и проходящие редко обращали на них внимания, а если и обращали, то не замечали написанного в листовке, иначе зачем тебе язык, как не зубы заговаривать и отвлекать их от своих грязных дел. А лучше и вовсе попроси пару баксов на сохранение священных стен, пускай их хоть такая наглость от тебя отобьет.       Что же до Джина, то последний не брезговал любой работой, где мог бы присутствовать священник, но, в основном, такие калымы ограничивались похоронами — единственным мероприятием за исключением свадеб, где священник находился за пределами церкви. На кладбище присутствовали все желающие, и, пока Джин отвлекал большую массу народа своими молитвами и словами напутствия, знающий человек продавал два-три текста, забредшим странникам, ищущим спасения. Шону поручалось следить за безопасностью и отвлекать присутствующих от места сделок сладкими для разума невинными рассказами о благодати жизни и беззаботном детстве. В неделю, таким образом, Шон присутствовал на трех-четырех похоронных процессах, слушая непривычно для него нежные увещевания Джина перед родственниками усопших, его «высокие речи» о царстве небесном, о жизни после смерти. Он размышлял как этот человек может тем же вечером утверждать, что Бог — выдумка слабых. И черная сутана молодого святого отца скрывала шрамы от многочисленных инъекций, гнилые язвы тела наркомана.       С Джейсоном, как полагал Шон, все ясно, он лишь очередной тип, желающий разбогатеть на продаже запретных плодов маковых посевов со смесью чего-то химического. Джин же пугал своей противоречивостью. Джин, несмотря на все заявления о нереальности религии, молился часами с сигаретой в зубах, заставляя Шона стоять на трибуне в церкви на коленях, широко раскинув руки, все те часы, что он проводил за изучением богословского вопроса, мог на пустом месте разозлиться, кричать на «последователей его веры», посылая всех к дьяволу. Доставалось и Шону, просто так. Точнее по слову Божьему, ведь: «…кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его». Розги Джин не жалел, и «любил» Шона с силой и отдачей, пока прут не сломается о мальчишечью спину или ладонь святого отца не загорит о череды ударов. Плакать Шон не смел, в любом случае на глазах у Джина. Вместе с тем, порой, мальчику двенадцати лет становилось тяжело сдержаться, когда он оставался один на один с собой. Шону до глубины души не нравилось это место и все то, что ему приходилось делать, но возвращаться на улицу в разгар осени, без денег и верхней одежды, без единого укрытия — самоубийство.       Помимо молитв, участия в выездной работе, Шон оплачивал свое проживание выполнением личных поручительств Джейсона, которые сводились к ликвидации розыскных листов по городу с изображением его «работодателя», а также мелкой работенкой для Джина. Перед походом в город святоша снабжал его дюжиной буклетов и давал список мест, куда еще не достигла слава о их мерзостном культе. Обычно это касалось парикмахерских, салонов красоты, холлов супермаркетов, фойе различных развлекательных центров, в общем мест, где постоянно крутятся жители города. Такая работа Шона пугала больше всего — он старался укрываться от лишних глаз, а не мелькать направо и налево перед горожанами, каждый из которых мог сдать его опеке. Не для того он проделывал свой долгий путь. Ходил бы с ним Джин — вопросов к его персоне не возникало, особенно это касалось ночного времени, когда он обычно прозябал на улицах.       Работать с объявлениями проще, если нет очевидцев. Тяжелее всего убирать объявления с досок разыскиваемых у зданий полицейских объединений. Такой фокус он проворачивал только глубокой ночью и быстро, поскольку несколько человек следили за камерами и увидеть любую манипуляцию с листами объявлений копам, по предположению Шона, не представляло труда, а вот объяснить в два часа ночи то, зачем потребовались мальчишке портреты Джейсона Ланнека, разыскиваемого и в Управлении по борьбе с наркотиками, и в АТО, а может где-то еще, очень непросто. Следовало не забывать и о своих нуждах, о тех портретах, что он менял на досках еще до прихода в «Церковь». Шон оставлял такие доски напоследок, вначале предпочитая работать с розыскными листовками на остановках, в переулках и магазинах, попутно проходя маршрут Джина.       Сегодня полицейский департамент уже не казался привычным заданием со звездочкой. На улице ветер проносил по тротуару пожухлую листву и легкий мусор вроде фантиков и пакетов. Стоял едкий запах дыма от костров, что жгли бездомные в тех переулках, которые обычно все обходили стороной. Дым костров и серость неба смешались в одно мерзкое месиво. Зажглись первые фонари, солнце из-за серых туч горело оранжевым диском. Его руки стали бледными, а пальцы, наоборот, покраснели. Шон сидел на корточках, опираясь спиной в прутья металлической калитки с пиками на концах, жадно дыша от быстрого бега по улице на озябшие пальцы рук. Пар его дыхания покрывал красную кожу рук, принося спасительное тепло. Он осматривался по сторонам и уговаривал себя встать, идти к последнему месту в списке Джина, но ноги трясло, а к горлу подкатывал тошнотворный комок стыда и страха.       Он пытался сознательно отсрочить этот момент: Шон уже трижды подходил к назначенному месту и каждый раз даже не ступал на каменную дорожку, ведущую к автоматической двери административного здания. Он пытался отложить этот момент напоследок, успокаивал себя, решил вначале сходить до супермаркета на другом конце улицы, затем буклеты подготовить, чтобы не выглядеть дураком, долго вытаскивая их перед персоналом в фойе. Да и неплохо бы согреть пальцы рук, иначе кто-нибудь мог еще подумает, что он замерз и ему нужна помощь. Но основная проблема была в страхе.       Конечно, пугало его не это трехэтажное «кубообразное» здание, обшитое металлическими щитами, оборудованное высокими панорамными окнами с коричневыми рамами цвета «крем-брюле». Пугала не дорожка, вымощенная неровными каменными блоками в виде кирпичей черного, серого и красного цветов. Пугали не тонкие стволы деревьев, с которых осыпалась осенняя листва, пугали отнюдь не запутанные ветки кустов, что небрежными «кучками» порастали у фундамента здания. Страшна была лишь табличка, слева от входа, и надпись на ней: «Частный медицинский педиатрический центр».       Шон потоптался у соседнего жилого дома, не поворачиваясь в сторону госпиталя. Он еще раз сверился с адресом, указанном в списке Джина, посчитал номера зданий, затем вернулся к госпиталю. На самой больнице адреса он не увидел, но рядом стоял билборд со всеми реквизитами больницы, точнее нужной Джину улицей и нужным номером дома. Такой расклад приводил его в ужас, но вряд ли он в силах что-либо изменить. Шон лишь отошел в сторону и потоптался пару минут у проезжей части, пиная камешки по тротуару. Его щеки стали холодными, он приложил к ним ладони, а затем снова сел на корточки, сохраняя частички тепла.       «А если я выкину эти буклеты? — подумал про себя Шон, зарываясь по нос в воротник его пальто. — Джин вряд ли проверит все эти места. Завтра у него служба, ему не до этого».       Шон встал, отряхнул спину, вытащил из рюкзака две брошюры и медленно поплелся к круглосуточному магазину, расположенного неподалеку; прошел до мусорных баков, рядом с которыми бродячие псы растаскивали кем-то небрежно выброшенный сэндвич. Затем остановился, все также держа в руках распечатки приглашений в удивительный религиозный мир. Решимости пойти против воли Джина ему не хватало, также как и решимости зайти в холл госпиталя. Только вот какой страх в этой ситуации превалировал? Рядом прошел неизвестный ему парень в кожаной куртке и как-то чрезмерно злобно на него посмотрел. Шон попятился назад, опустив взгляд ниже, к самому асфальту. Он вспомнил слова Джина, который твердил одно и тоже: «…я все знаю, ибо я посланник…». А если за ним следят? А если эти буклеты ждет очередной «послушник»? Что будет, если Джин узнает о его нежелании выполнить такую маленькую просьбу? А если Джейсон узнает? Шон тут же развернулся в сторону госпиталя, но не прошел и пару шагов, как остановился.       Глаза защипало, а губы предательски задрожали. Он опустил руки с буклетами, а затем поднял их, резко ударил себя по голове пару раз ладонями, несильно, но достаточно, чтобы в ушах зазвенело. Брошюры немного помялись. Рядом прошла женщина с ребенком лет трех, которая к Шону не подошла, а наоборот, перешла на другую сторону тротуара, уводя за руку свое дитя, поворачивая голову в сторону сада какого-то дома, будто не заметила его. Ее ребенок же, напротив, порывался к нему, показывая измазанным в шоколаде пальцев прямо на него.       Шон боялся идти в госпиталь, но пугала и ярость Джейсона, слова которого бухали в голове: «…ты мне вернешь все до последнего цента!».       — Может, там не будет докторов, — вслух сказал Шон, подходя ближе к зданию госпиталя. Он успокаивал сам себя, и в тоже время своим словам не верил. Ветер усилился, мальчик прижал к себе ближе брошюры, чтобы их не порвало следующим порывом ветра. — Я просто зайду вовнутрь и оставлю это на столике у входа, а потом сразу выйду. Меня никто не заметит. Там, наверное, много посетителей, всем будет не до меня. И вообще, «жаб едят на завтрак», хватит искать отговорки!       Яркий белый свет «падал» на крыльцо здания с панорамных окон. Шон заглянул через окно в холл, но увидел лишь лавочки и пару низких столов, где стояли кружки с фломастерами и карандашами. Холл выглядел безлюдно, это не вязалось с его планом: «зайти-положить-убежать». Радовало, что из персонала никого не было видно.       Автоматическая дверь не открылась сразу. Шон выдохнул, обрадовался, решив, что больница закрыта. Он подумал, что расскажет Джину об этом недоразумении. Даже если наставник будет в плохом настроении, пару ударов по месту чуть ниже спины он был в состоянии вынести. Такая плата соразмерна его потаканию собственным страхам. Но дверь открылась, назад выхода уже нет.       Шон машинально прижал к своей груди брошюры Джина, шагнув навстречу своим едким страхам, переносясь с холода вечерних улиц в теплое помещение комнаты ожидания. Кожу лица и щек закололи невидимые иголочки от жара кондиционера. С носа не прекращали течь сопли, которые он обтер рукавом своего пальто, а после прикусил обветренную нижнюю губу. В холле казалось очень пусто, его шарканье кроссовками о керамическую плитку эхом разнеслось по комнате, а звон колокольчиков у двери казался чрезмерно громким. Вместе с тем музыка, доносившаяся с широкой панели монитора или телевизора, слегка приглушала его казусное появление.       Шон оглядел холл в поисках места для журналов, но не нашел его в пустом помещении. Почти что дневной свет, светодиодных ламп мягко подсвечивал серые стены, частично обшитые металлическими пластинами. Напротив стены с телевизором стояли мягкие лавочки, перед которыми располагались те самые невысокие столы, что он увидел в окне. Шон наклонил голову, но под ними не было места для журналов или книг, которые обычно дают посетителям. Только пустые белоснежные листы и какие-то бланки. Ни брошюр о вреде курения, ни плакатов о правильном питании. Даже привычного запаха дезинфекции он не чувствовал. Может, все дело в заложенном носе?       — Мы закрыты! — раздался громкий голос. Шон сконфуженно дернулся, делая шаг назад, спотыкаясь о ступеньку входа, падая, но упираясь спиной к входной двери. К нему вышел мужчина, держащий в руках деревянную коробку. Как бы не надеялся Шон на то, что это был администратор или родитель пациента, белый халат и бейджик, свисавший с кармана, выдавал в нем врача. На время Шону почудилось, будто он забыл, как дышать, сердце в груди стучало так быстро и звонко, будто бы он бежал от самой церкви без остановки, ледяные руки и щеки вмиг вспыхнули пожаром, обстановка потеряла и без того бледные краски. Весь мир сузился до двух точек: его самого и этого огромного человека, что стоял перед ним.       Шон не мог отвести взгляда от размера ладоней незнакомого доктора, таких больших, будто ими можно обхватить небольшую дыню, а уж прижать такого худого мальчишку как он сам к койке, наверное, и вовсе не составит труда. Этот пронизывающий взгляд резедово-зеленых глаз, совсем нереального, будто растворялся в белизне светодиодного цвета, пугал. Его тело казалось настолько большим, будто ни один человек не смог бы и рукой достать до макушки этого гиганта. Да где он только одежду себе взял? И было еще что-такое, что очень бросалось в глаза, но за что нельзя было ухватиться. Ребенок не сразу мог это заметить, и при тщательном всматривании в это тело, это нечто нереальное становилось совсем незаметным. Чем больше Шон смотрел на этого доктора, тем больше он походил на обычного человека.       Удары его сердцебиения гремели громче звука музыки, доносившейся с телевизора. Дверь немного приоткрылась, он почти порывался бежать, но среди всепоглощающего страха вспомнил о Джейсоне и его обещании. Шон понимал, что вернуться сюда еще раз не сможет, ему придется закончить свою миссию даже на трясущихся ногах и с дрожащим голосом, со слезами на глазах.       — Извините меня, — голос Шона звучал тихо и робко, за шумом в ушах, почти неразличимо. Он протянул вперед себя флаеры Джина, а сам уставился в пол, пытаясь даже не смотреть на стоящего перед ним мужчину. — Можно мне оставить буклеты? Для посетителей?       — Нас реклама не интересует, — отрезал мужчина, а затем поставил коробку на стойку рядом с телевизором, принимаясь рассматривать содержимое и вынимать какие-то полимерные пакеты.       — Это… Это не реклама, а просто… — Шон задумался над тем, как правильно назвать то, что он так отважно распространял. В силу возраста он еще не знал многих слов, но за годы жизни на улице его красноречие улучшилось. Жизнь учила его не теряться в самых тяжелых и опасных моментах. — … сведения. Да, это просто сведения о нашей церкви. — Шон говорил с запинками, но самообладание все еще оставалось с ним. — Было бы неплохо, если об этом узнали люди.       Он поднял взгляд с полу и одернулся — мужчина стоял перед ним, скрестив руки на груди в замок и смотрел на него, не сводя взгляда, цвета весенней травы. Шон сглотнул, его снова обдало жаром, он опустил голову вниз и, впервые в жизни, вспомнил слова Джина о том, что Бог смотрит на них и любит их. Шон надеялся, что в этот самый момент Бог тоже смотрит на него и не даст в обиду.       — Мальчик, это больница, а не кружок любителей верить в чудеса, — слова мужчины доносились до него, будто через какую-то металлическую трубу, Шон на этом не зацикливался, решив, что все дело в этой бесконечной нескончаемой панике и шуме сердца в его ушах. Он не мог совладать с собой, ему приходилось только слушать и думать о том, что с ним ничего не случится. Мужчина был ему незнаком, и знай он о тайне Шона, вряд ли бы вообще заводил с ним какие-либо разговоры, оставив дверь открытой. — Зачем нам твои брошюры?       Примет ли Джейсон такой отказ, расскажи ему Шон о произошедшем? Вряд ли. Джейсон скажет, что нужно настаивать на своем. И Джин наверняка разозлится такому малодушию после его проповедей о терпении и смирении.       — Ну, вам они может и не нужны, — Шон удивился тому, что нашел в себе силы ответить и даже посмотрел в глаза своему оппоненту, на секунду, конечно, но все же. Это такой прогресс для него. — Ваши посетители смогут скрасить минуты ожидания, пока ждут своей очереди.       Мужчина однозначно хмыкнул и сделал пару шагов в сторону Шона, протянул свою огромную руку, его длинные пальцы почти достали до носа мальчика, вжимающегося всем телом в дверную коробку и на секунду забывшего как дышать. Шон сжал губы, боясь моргнуть глазами. Пальцы мужчины несколько раз дернулись, он жестом показывал не то «подойди сюда», не то…       — Дай мне это, — спокойно сказал молодой доктор. Шон почувствовал себя буратино, его руки почти не гнулись в локтях, пока он пытался подать брошюру врачу. Он смотрел на эту ручищу, которая протянулась к его телу. Рукав рубашки натянулся, его длины не хватало на то, чтобы прикрыть конечность великана полностью, Шон заметил на запястье врача металлический браслет, плотно прилегающий к плоти, кожа рядом с которым казалась неестественного серо-голубого оттенка. Он тут же отвел глаза, подумав, что его мысли глупы, ему наверняка показалось так же, как «металлический привкус голоса». Доктор взял буклеты и пробежался по ним взглядом. Он стоял настолько близко, что Шон, готовый провалиться сквозь землю, чуть ли не дышал в бирку на кармане врача, или, как гласили сведения с бейджа, доктора Клауса Фрауля, детского хирурга. Интересно, он вправляет кости лишь легким прикосновением пальцев? Шон не мог представить, как этот громила лечит крошечных малышей, раз он сам, в свои двенадцать, был в два раза его ниже.       — Это все? — Шон вновь поймал взгляд мужчины на себе. Тот уже отложил брошюры в сторону, на стойку рядом к коробке. Шон кивнул. Голос доктора Фрауля был мягким, несмотря на внешнюю убежденность в том, что такое тело должно издавать исключительно рычания и вой. Доктор улыбнулся, снова скрестил свои руки на груди, слегка наклонив голову в бок. — Ты не болен? Температуры нет? Ты какой-то красный. Может, я тебя осмотрю?       Шон замотал головой быстрее, с его губ сорвалось неуверенное: «я здоров».       — Тогда уходи.       Шону не нужно говорить дважды. Мальчик развернулся к двери, но та не открывалась и он судорожно принялся искать хоть какую-то кнопку, чтобы сбежать. В голове все гремело и бухало, а сознание злобно подшучивало над ним, вкидывая слова, что он всеми силами пытался забыть.       «Особенным детям плакать нельзя, посмотри, твои сестры спокойны, а ты… Ты, мой мальчик, покоришь мир, а пока тебе следует терпеть, и терпеть, и терпеть, и…». Дверь, как и в прошлый раз, открылась сама и Шон чуть ли не выпал на крыльцо, от судорожного наклона. Он удержал равновесие и посмотрел на доктора Фрауля, что не сдвинулся и с места, лишь развернулся к администраторской стойке. Когда Шон вышел на крыльцо, доктор махнул ему рукой и снова принялся капаться в своей коробке, стеклянная дверь за ним закрылась. Мальчик выдохнул, а затем пошел в сторону улицы, сдерживая себя, чтобы не перейти на бег.

***

      От произошедшего его тошнило весь вечер, мысли в голове словно сжались в вакуум, что теперь руководил его головой и телом. Руки и ноги до сих пор трясло, искрило перед глазами серебристыми точками. Он бесцельно ходил по улицам города, лишь изредка возвращаясь к своим целям. Становилось прохладно, хотелось есть и почему-то клонило в сон. Мелкая морось пробивала тело.       — А может у меня на самом деле жар? — грустно улыбнулся Шон, медленно бродя по одной из многочисленных улиц. Он дотронулся тыльной стороной своей руки до лба, но тот оказался таким же холодным, как и его рука. Шон в какой раз шмыгнул носом, снял с себя рюкзак и вытащил оттуда кусок хлеба с плавленым сыром и уже порядком потрепавшуюся розыскную листовку с клеем в стике. Он проглотил свой сухпаек, практически не прожевав. Привычка уличных детей есть, пока не забрали. Доска с объявлениями полицейского участка совсем рядом, и клей жирным слоем размазан по листу. Брошюры закончились на той детской клинике, остались только портреты.       В его сегодняшнем деле важна исключительно скорость: быстро сорвать старый портрет, приклеить новый. Клей уже на бумаге. Ах, да, следует и про портрет Джейсона не забыть, не только же свои переклеивать. Шон выдохнул и повторил про себя, что о скорости забывать не следует. Только как объяснить это трясущимся рукам и ногам? Поход в больницу словно украл все его силы.       На улице совсем безлюдно, тому способствовала феноменальная непогодица, разбушевавшаяся ближе к ночи. Снег валил вперемешку с дождем, дорога покрылась тонкой корочкой льда, припорошенной мокрым снегом. Ездить на машине в такое время — плюс сто баллов к скорой встрече с травматологом, особым везунчикам достанется тот верзила. Вон, по улице разносится будоражащее не прекращаемое свечение желтых и красных огней, не то техслужба, не то пожарная машина, за которой тащатся спасатели и полиция. Налогоплательщики ведь должны видеть, куда уходят их деньги.       Шон вздрогнул, когда рядом с ним на огромной скорости пронеслась карета скорой, взвизгнув сигнальными маячками прямо рядом с ним, он отошел подальше от проезжей части и припал спиной к каменному столбу. Хорошо бы держаться подальше от дороги, но этот поганый щит с объявлениями стоит практически у самого края.       К доске он шел как обычно, чтобы не привлекать внимания. Камера висела на достаточном расстоянии, чтобы было время сбежать, если что-то пойдет не так. Вот он подходит, поднимает руку, будто хочет пальцем помогать себе следить за мелким текстом, но тянется то мальчишка к краю и резким движением срывает листовку: «Пропал ребенок», и также быстро приклеивает свежий лист с аналогичными сведениями, только вот другой фотографией. Старый лист тут же сжимается в комок и засовывается в карман, не глядя, пока глаза пытаются из десятков черно-белых объявлений найти еще одно нужное: Джей, Дейл, Джеймс, Джим… Вот оно, Джейсон Ланнек! Шон пытается снять и его, но вот беда! Лист новый, приклеен пару дней назад, держится хорошо, не цепляется, еще и висит высоко, Шон стоит на носках, чтобы достать хотя бы до середины портрета Джейсона.       Делать нечего, он собирает ладонями грязный снег, который хорошо липнет и выжимается, будто мокрая тряпка, руки неприятно колит, пальцы почти теряют чувствительность от холода. Шон размазывает снег по портрету Джейсона, чувствуя, как противно холодные капли катятся по его руке, под пальто и до локтя. Холодно и липко, а от грязи еще чесаться будет. Вода смягчает бумагу, и Шон, ладонями скатывает ее в катышки, что скидывает с доски прямо на землю. А там разберет, что это был за лист.       До макушки «Джейсона» он добраться не смог, большая часть портрета была убрана, а главное, не видно лица. Шон еще раз пробежался по доске, удостоверяясь, что больше портретов Джейсона нет, сразу побежал подальше от полицейского участка. Он оглянулся, позади никого не было, лишь пустая темная улица, освещенная бледными фонарями, один из которых не прекращая мигал. Он выдохнул, посчитав, что угроза миновала, а лишь потом посмотрел вперед.       Чуть ли не перед его носом из калитки вышел молодой мужчина в форме копа. Шон не успел остановиться на льду в своих не по погоде надетых кедах, врезавшись не то в створку калитки, не то наскочив на копа. По телу прошелся сначала один удар от соприкосновения с прутьями, потом второй — о землю, а через пару секунд он почувствовал саднящую боль в правой коленке и где-то в области лба. Шон ударился сначала о забор, а затем упал навзничь.       Он поднялся, сначала на саднящие коленке, смотря снизу вверх на молодого человека, которого чуть не сбил с ног, хорошо, что тот устоял. Наверное, хорошо.       — Эй, смотри куда идешь, — буркнул молодой полицейский, одна из рук которого уже лежала на кобуре, кнопка от планки, ведущей к пистолету расстёгнута, Шон вздрогнул, делая попытку отползти на коленях назад. Коп, видимо заметив, что имеет дело с ребенком, убрал руку от пистолета, предварительно зафиксировав его в кобуре.       — Простите, я не заметил Вас.       Шон попытался встать, облокотившись на правую ногу, но резкий импульс боли пронзил сначала область в районе икры, затем всю ногу и тело, он покачнулся и снова упал на коленки. Полицейский подал ему свою руку, но даже так вставать оказалось проблематично, копу пришлось поднимать Шона за плечи. Оказавшись на ногах, мальчик отряхнулся. На улице совсем стемнело, он не разглядел ссадины на ногах, пытаясь прикусить дрожащие губы и унять панику в голосе.       Коп посветил на него фонариком, Шон зажмурился, но не отошел. Он боялся сделать и шаг, чтобы не упасть. К щекам подкатил стыдливый румянец, как ему показалось от жара на лице. Вместе с тем полицейский не предъявлял ему ничего за сорванные портреты преступника и потерянного ребенка, может, он об этом не знает? Кажется, обзор видеокамеры не захватывает полотно розыскной доски целиком.       — Мальчик, ты что тут делаешь в такой поздний час? — вопрос задан спокойно, но коп нахмурился, еще раз посветив фонариком на Шона, особенно на ноги, на которых надеты мешковатые джинсы с дырами на коленях и тряпочные кеды. Легкое пальто совсем не отвечало погоде, а съехавшая на бок шапка казалась единственным теплым предметом в гардеробе Шона. — И в таком виде. Ты совсем околел, вон, трясет всего.       «Нет, мистер полицейский, это меня от ужаса колотит» — подумал Шон.       — Я от волнения дрожу. Я не хотел на Вас наскочить, — жалобно промямлил Шон, уповая на те нотки ребенка, что сохранились в его виде и голосе. — Вы меня теперь в тюрьму посадите, за то, что я полицейского ударил, да?       — Что? Нет, разумеется, — захохотал коп, убирая фонарик. Шон окончательно убедился, что этот мужчина точно ничего не знает о портретах, иначе разговор проходил совсем иначе. Но все равно следовало убраться побыстрее отсюда, не дай Боже другие повыскакивают. — Гораздо важнее, где твои родители.       А ведь действительно, где? Отец, наверняка, пьет свое старинное вино из винограда, что рос в саду Бонапартов, в обнимку с какой-нибудь очередной «сестричкой», травя истории о том, какой его род особенный и непревзойденный. Может, он снова позвал мистера Гаррета, что принесет какую-то «шишку», которую они собирались принять, для концентрации при работе, конечно же. Шон никогда не понимал метафоры отца, и, в общем-то, не хотел их понимать. Он лишь хотел к маме, что ласково гладила его по голове перед сном и пела песни своим чудным голосом. Местоположение мамы он не знал, отец всегда говорил, что она куда-то уехала, только вот не верилось, что она так просто оставила своего ребенка, которому не прекращала говорить, как сильно его любит. Интересно, копа устроит такой ответ?       Перед глазами лишь небольшой круглосуточный магазин, похожий на тот, у которого он крутился в обед. Вывеска мигала, а на площадке никого. Ни машин, ни людей, но это был его последний шанс.       — Мой папа пошел в магазин, — смущенно ответил Шон, пряча испачканные и осадненные от удара руки в карманы пальто. Сердце в пятки чуть не ушло, когда он не нащупал сорванную листовку в кармане, он посмотрел вокруг, обнаружив ее прямо за копом, в небольшой луже, и сразу отвернулся, смотря на полицейского, но пытаясь не глядеть в его глаза. — Он попросил меня подождать в машине, а я захотел посмотреть на плакаты с преступниками, думал, что кого-нибудь узнаю.       Шон старался врать как можно правдоподобнее, но в его историю поверить тяжело: никакого папы в магазине и уж тем более машины тут не было. Полицейский огляделся, положив свои руки на ремень с множественными военными приблудами, листок, что выпал у Шона из кармана унесся потоком ветра, мужчина его не заметил. Нога пульсировала, при малейшем движении появлялось неприятное ощущение, вроде причмокивания или цоканья, Шону чудилось, как что-то разрывается и встает на место, не очень больно, но до глубины души противно. А в голове снова возникли слова Джина: «Бог смотрит на нас…», так пускай он не сводит своего взгляда, пускай видит его.       — Ладно, парень, я отведу тебя дежурному, позвонишь родителям.       Сердце Шона, что не успокаивалось с последнего места раздачи буклетов, щемило в груди, тошнота не унималась, а тот кусок хлеба, кажется, все тем же ломтем засел в желудке, распирая живот. Мальчик судорожно оглядел окрестности, в надежде куда-нибудь затаиться, когда коп повернется ко входу в полицейский участок. Укрытий не видно, но дверь магазина дрогнула и отварилась. В проходе показалась длинная худая нога и с виду тяжелый пакет. Силуэт человека отразился в голубом стекле, Шон не дожидаясь незнакомца бросился к нему.       — Папа, — крикнул мальчик в пустоту улиц.       Силуэт оставался на своем месте, полицейский совсем лениво обернулся к магазину. Шон, сжимая зубы, бросился к призраку спасения у магазина, не прекращая просить неведомое абстрактное божество о сегодняшнем спасении не столько тела и души, сколько о спасении его липовой личности. Неужели все эти молитвы с Джином и последующие за ними побои не несли для него ничего полезного?       Первые три шага отдавали резкой, почти невыносимой болью, дальше становилось легче, но этот отвратительный прихлебывающий звук, с каким обычно животные раздирали выброшенное на помойку мясо, становился невыносимее с каждым шагом. Он пробежал расстояние, равное двум дорожным полосам и тротуару, прежде чем оказаться у магазинчика, но казалось, будто этот путь был длиннее пройденного за день.       Он простонал перед крыльцом, перед тем как увидел своего «спасителя» в полный рост. На его счастье, это был мужчина, что вежливо прощался с продавщицей, ступая ногой на первую ступень крыльца. В общем-то все крыльцо состояло из одной ступени. Шон действовал решительно, когда, раскинув руки бросился в обнимку с незнакомцем. Он так делать не любил, но ситуация не давала выбора, и он вцепился в «призрак спасения» как за единственную соломинку, что удерживала от падения, лишь затем посмотрел в его лицо.       В тот день и ту ночь Шону везло на фриков: сначала верзила, теперь такая дылда, как он подумал. Незнакомец настолько высок, что наклонился при выходе из двери магазина, будто из пещеры вылез. Шона смутили эти неземные осунувшиеся покатые плечи, тонкие худые руки с длинными пальцами, свисавшие чуть почти до самых колен, вытянутое овальное лицо, прилизанные к угловатым скулам волосы и глаза, мелькнувшие серебром в свете фонаря, но быстро потухшие.       — Обознался? — еле слышно произнес мужчина, но Шон вместо того, чтобы отстраниться, прижался ближе к телу незнакомца, вцепившись в его короткое по факту, но не по замыслу пальто.       Полицейский медленно перешел дорогу, все также держа руки на ремне, его снаряжение забавно подпрыгивало при плавных движения хозяина. Незнакомец спустился на тротуар, ближе к Шону, ни слова не говоря в упрек, но как-то задумчиво смотря на мальчика. Он несколько раз подносил к лицу ближе руку, в которой нечто светилось пурпуром. Наверняка те навороченные часы со встроенным компьютером. Джейсон приобрел себе такие недавно.       — Папа, прости, что я ушел из машины, я обещал тебе спокойно сидеть, — намеренно громко сказал Шон, утыкаясь носом в пальто незнакомца. В нос ударил терпкий, казалось, знакомый запах, но Шон не понимал, чем это может оказаться. Он кротко вдохнул еще раз, но ответа так и не последовало.       — Сэр, это ваш сын? — тихо произнес коп.       Шон зажмурился, зная, что сейчас последует, он отпустил пальто и отошел на полшага от незнакомца, по ноге вновь прошел неприятный импульс, он почти неслышно шикнул, бросая кроткий взгляд в сторону сутулого молодого мужчины. Тот все также стоял у крыльца, держа в своих длинных пальцах ручки натянутого от тяжести пакета с легкостью воздушного шара, рассматривая запястье второй руки и хмурясь.       — Разве он не назвал меня «папой»? — с полуулыбкой на лице произнес этот человек и, неожиданно для Шона, положил свою руку ему на плечо. Он почувствовал легкую вибрацию, подобное урчанию кошки. Шон хотел обернуться и посмотреть на ее источник, но мужчина убрал свою руку и рукав пальто прикрыл кисть его руки. Вот вроде пальто короткое, а рукава какие-то чрезмерно длинные.       — Да, точно, — коп купился, замешкался, взглянул на Шона, а затем на незнакомца. — Сэр, по новым нормам, детей нельзя оставлять одних в машине.       — Да? Вот так недоразумение, — безмятежно и также тихо ответил незнакомец, после чего обернулся к мальчику. — Ты об этом знал?       Шон покачал головой. Холодный ветер пронесся по улице, осыпая все вокруг мокрым снегом, не прекращавшего валить с темно-синих небес. Мальчик убрал руки в карманы и сжался, в попытке сохранить тепло. Стоило уходить, но для начала, отвлечь внимание.       — Вы выписываете штраф? — продолжил незнакомец, а затем, резко подняв палец свободной от пакета руки, задумчиво посмотрев вдаль, продолжил. — Нет, я хотел сказать не так. «Выпишите штраф»? Ох, эти ваши времена, я впадаю в уныние при их использовании.       — Эм, стоило бы, но… — полицейский почесал голову, видя, Шона трясущегося от ветра. — Но сегодня закончим нашу встречу предупреждением. Не хотелось бы опеку привлекать. — От слова «опека» Шона затрясло сильнее. — Тут штрафом не отделаетесь.       — Ах, это длительно, или, наверное, долго, как Вам удобнее, — мужчина достал из кармана ключи, всунув их в руку Шона. — Мальчик замерзнет на таком ветру, куртку мы с ним не берем. Иди в машину, сынок.       Вся одинокая улица, а, может и город растворились в них троих, и сейчас Шону хотелось оказаться здесь одному, уж очень неловкой казалась ситуация. На копа он нарвался сам, но незнакомец-то? Зачем этому чудику помогать первому бродячему мальчишке на улице? Уж не хочет ли он сам от него что-либо? Мальчик хорошо понимал все опасности улиц, а также осознавал свою привлекательность для некоторых совсем наглухо отбитых упырей. В церкви много таких и, если бы не Джин, то могло случиться и нечто непоправимое. Тут же Джина, не брезгующего запустить бутылку в кого-либо, не было. Шон либо останется с копом и отправиться к социальным работникам, либо пойдет с чудаковатым незнакомцем, но может легко лишиться не только невинности, но и, что более вероятно, еще и жизни.       Шон, сжав ключи в руке, поплелся подальше от магазина, в сторону пустоты безлюдной улицы, пока чокнутый чудак что-то втихую объяснял полицейскому. Никаких автомобилей поблизости и в помине не было, лишь административные здания и закрытые до утра забегаловки с магазинами. Он начал прихрамывать, пульсация разносилась по телу, а теперь еще и голова начала раскалываться. Никаких закутков, переулков, ни одного места, где можно укрыться. А пройти и три шага становилось непосильной задачей.       — Эй, малыш, ты забыл, где наш автомобиль? — незнакомец, видимо, с ключами прощаться не желал, если только с ключами. — В другой стороне, за магазином.       Мальчик улыбнулся ему, видя, как коп прощается и уходит на обратную сторону дороги. Незнакомец взял пакет в другую руку, а свободную положил Шону на спину, отводя к сокрытому во тьме такому же черному автомобилю. Полицейский несколько раз оглядывался назад, наблюдая, как «отец и сын» заходят за магазин, откуда разносится почти неслышимый звук мотора и светят красные огни габаритов.