Рубеж

Глава 6. Аквариум.       Шон и раньше испытывал подобное.Особенно когда находился в компании его «вынужденных друзей», не прекращавших плавить в стеклянных сигаретах голубой порошок, словно карамель на плите. Запах от этого едва ли можно было назвать приятным, но дым всем приносил ожидаемое удовольствие, наслаждение и экстаз. Многие, как и он сейчас, не могли пошевелиться, развалившись на любом месте, где представала возможность. Шону нередко приходилось работать в таких условиях и с такими людьми, осматривать «прихожан», переворачивать их на бок, когда придется тормошить или поливать водой, чтобы предотвратить случайные смерти от наслаждений. Джейсон говорил прямо, что ему проблемы не нужны, и если кто-то скончается, то Шону предоставится «удивительная» возможность разобраться с телами, пока копы не выйдут на запах гнили. Джин обычно занимался обходом прихожан вместе с ним, говоря, что вряд ли сможет найти лопату по его размеру. Бывало и такое, что святой отец выносил его на руках из здания, когда пары были особенно едкими и Шон, неосознанно, становился пленником дурмана, теряя сознание. В такие моменты Джин растирал его лицо снегом или водой, а потом, когда сознание возвращалось, отправлял его работать в городе, чтобы прийти в себя.       Сейчас происходило иначе. Его никто не будил, не тормошил, не кидал за шиворот ледяную крошку, а, наоборот, создавались максимальные условия расслабления. Мягкий, дурманящий полумрак, легкая морось воздуха и накрывающее тело тяжелое покрывало, пахнущее морозом и «хрустящее», будто только что снятое с уличной веревки. Голова тяжелая не давала прийти в себя и тогда, когда жало иглы коснулось руки, почувствовалось едва беспокоящее распирание под кожей, а затем прохлада в месте укола и резкий запах спирта. Белье покрывала, накинутого на спину, еще холодное, прикасается к чистой кожи, и даже голоса на заднем плане кажутся «убаюкивающими». Шон смог проснуться, когда его поднял кто-то, чувствовал себя словно в невесомости, помнил, как его переложили в мягкую постель, но веки глаз казались чрезмерно тяжелые, он не мог их открыть, хотя пытался. Сон уже загружал умиротворяющие картинки, заглушая своим болезненным кино крики сознания, гласящие, что спать нельзя, что нужно искать выход. Но как это сделать, когда тело так жаждет расслабления и отдыха?       — Пошли, надо немного отдохнуть, — голос незнакомца звучал словно на другом берегу, он казался реальнее собственных мыслей и снов. Шон понимал, что фраза сказана не ему, а скорее человеку, что заботливо старается потушить горящие угольки реальности и всеми силами направить его разум к песочному человеку, с осторожностью переложив его на прохладную простынь, аккуратно сложив руки на животе, а затем чуть ли не с нежной осторожностью накрывая его легким, мягким, едва ощутимым одеялом, а поверх теплым, но тяжелым покрывалом по самые плечи. Шон хотел оттолкнуться, но он едва ли мог пошевелить кистью, куда там до жестких движений.       — Да, я посплю на диване. Разбудишь через час?        — Тогда я к себе.       От него, наконец, отстали. Звук шаркающих по полу шагов его «приятеля», длинного, рослого, с покатыми плечами и худым вытянутым телом, практически растворился в тишине, где-то за металлическим шорохом в стенах, гудением вентиляции и непонятным, пугающим бульканьем. Помещение жило своей механической жизнью, ночник рассеивал сгущенную тьму, охраняя его от воображаемых чудовищ, и все это он воспринимал лишь на слух и свет, падающий на глаза через веки.       Шон еще мог думать, но отчаянно отгонял от себя липкие, мягкие и теплые лапы сна. Спать было нельзя, он и так позволил себе отключиться. Кто знает, что с ним произойдет в тот момент пока сознание будет весьма беспомощным. Он не окажет сопротивления, его жизнь явно будет под угрозой.       Умыслы врага до сих пор оставались неизвестны. Если незнакомцы хотели бы проявить какой-либо сексуальный интерес по отношению к нему, то вероятно воспользовались и уж тем более не дали бы возможности с кем-нибудь связаться. Шон явственно слышал заспанный недовольный голос Джина, который потом сбросил линию сам, пробубнив что-то «мне не до тебя, сопляк». Да и рабовладельцы вряд ли бы позволили ему такую роскошь. Оставался только один ответ, который казался Шону наиболее вероятным. Отцу надоели эти его детские выходки, он конечно же нашел своего младшего и хотел вернуть в родную обитель «дойную коровку». Иначе зачем эти ублюдки взяли у него кровь? Наверняка, чтобы проверить и сравнить, ведь у наследника она явно была особенная.       Сны рисовали картинки из прошлого, приукрашиваемые воспаленным сознанием препарата. «Похититель» все же его облапошил и дал что-то расслабляющее, в попытке устранить и без того слабое сопротивление. Эта неприятная ностальгия опять терзала.       Вот он лежит после очередной «процедуры» в палате с четырьмя койками, предназначавшейся только его семье. Стены окрашены в бирюзовый цвет, все оклеено картинками, плакатами, светящимися звездами, в палате полно игрушек, к которым никто не прикасается. Даже телевизор есть с приставкой, но редко кто его включал. Возможно, и аниматоры придут, если они этого захотят. Его кровать стоит рядом с многочисленными глянцевыми шкафами, также раскрашенными яркими красками. Справа, на соседней койке, лежит его старший брат — Астер, напротив сестры — Ольга и Патриция. Обстановка, хотя и создана для детей, едва ли приносит удовольствие.       Ему хочется есть и одновременно тошнит, перед глазами летают черные мушки, а руки и ноги трясутся. Он вымотан, силы его покинули, двигаться невозможно. И в то же время он слишком сосредотачивается на дыхании, кажется, что если он перестанет думать о необходимости делать вдох и выдох, то просто умрет, задохнется. Заботливая медсестра положила рядом с ним кислородную маску, чтобы было легче дышать, но на лицо не надевала, сказала, что нет необходимости. Голова повернута вбок, взгляд устремлен вниз. Видно, как манжет его белоснежной рубашки закатан до плеча, а у линии сгиба локтя, в проекции вен под кожей расплылся черный пугающий синяк. В руку введена игла до уплотняющего кольца, придерживаемая широкой липкой лентой с изображением обезьян, и тянущейся к самой коже трубкой с прозрачной жидкостью. На коже россыпь точечных шрамов от прежних инъекций. Голова кружится, картинка реальности в очередной раз ускользает, мозги словно кто-то держит в тисках, до того сильно они болят. Нос заложен, он дышит через рот, жадно хватая воздух, все еще считая вдохи и выдохи, а на губах чувствуется привкус соли от пролитых слез. Астер раз за разом называет его «тупицей» и «мямлей», потому что плачет только он, и даже его нежные сестры спокойно терпят происходящее. Будто он сам своим поведением не уважает их отца и его желания. Патриция не переставая перечисляет все то, что попросит у ее «любимого папочки» за испытываемые ею ужасы, и раз за разом утверждает, что получит все. Ольга просто просит в грубой форме всех замолчать и дать ей отдохнуть, обещая, что иначе всем будет плохо. И ее слова действительно доходят до каждого, неугомонные дети замолкают, потому что знают, как близка Ольга с их родителем. Вот-вот в палату войдет их отец, с также перевязанной рукой и скажет, что они все впятером хорошо поработали, как настоящая семья и команда, и их «особенная кровь» спасла какую-то важную жизнь, а отцовский медицинский бизнес заработал кучу денег. Как только речь заходит о деньгах, сразу же оживает Патриция прося дорогого «папочку» купить ей все по списку. В такие моменты мистер М. обещал подарки всем, если они будут себя хорошо вести и твердо стерпят все неприятные процедуры в виде капельниц после долгого и изнурительного забора крови. Оживает только Патриция, остальным как-то совсем не до «утешительных призов».       А спустя пару недель, может месяц, все повторится снова, несмотря на протесты даже подчиненных сотрудников отца, повторяющих, что прошло слишком мало времени. Их врача сменят в тот же день, как обычно, и они вчетвером опять окажутся в их комнате. На утро занятия в школе, благо, что оценки — последнее, что интересовало в детях мистера М., хотя бы на уроках они смогут поспать.       Шон чуть ли не завыл от отчаяния, уже ощущая на себе пережитые фрагменты прошлого. Тело впадало в летаргию, разум ускользал, прыская в него капли разумных мыслей. Совсем скоро его «особенную» кровь проверят, и все это повторится снова. Мистер М. вернет золотого бычка, его прибыль увеличится, а сам Шон снова превратиться в «призрака», что постоянно хочет спать и едва ли может на чем-нибудь сосредоточиться от усталости. Его выжмут как сок из апельсина, оставив только шкурку — оболочку ребенка. Интересно, как долго он сможет так жить? Нет, существовать. А еще больше было интересно, завел ли отец «пятого», как того хотел. У него были какие-то проблемы с этим, из-за чего отец постоянно срывался. Кажется, нужна была мама, которая гордо упорхнула из своей золотой клетки не в силах больше принимать участие в творящемся безобразии.       Требовалось решительно что-то делать несмотря на то, что реальной возможности было, мягко сказать, очень мало.       Тело бил легкий озноб, Шон смог открыть глаза несмотря на острое желание полежать еще хотя бы минуточку. Введенный препарат камнем заставлял лежать его в кровати. Осознание, что малейшее промедление могло ему стоить свободы было весьма явственным, он знал, что у него не так много времени до того момента, пока силы его покинут окончательно, а сознание отключится. Открыть глаза казалось сложным, но заставить «одеревеневшее» тело двинутся — сродни героическому подвигу. Только спасти предстояло всего лишь одного ребенка — самого себя. И вместе с тем у него получилось ненадолго снова вернуться в реальность и сесть на краю кровати, свешав ноги вниз. Окружение вокруг ходило кругом, стены будто сдвигались к центру, угрожая раздавить его как букашку, пространства казалось становилось все меньше и меньше, металлический скрежет из стен становился громче и чувствовался не только как звук, но и вполне как осязаемая вибрация. Окон не было. Лишь большая двухместная кровать, шкаф, стол и бесконечно нависающие полки, заставленные светящимися кристаллами, казавшихся сквозь сон ночниками. Кристаллы отливали пурпуром и синевой, пронизывая своим едва видневшимся свечением давящую темноту.       За шумом скрежетания металла из стен какие-либо признаки жизнедеятельности тех двоих чудил за слегка приоткрытой дверью были не слышны. Шон надеялся, что похитители уже уснули и у него есть немного времени, пока не зазвонит будильник. Нужно было бежать, а прежде забрать образец собственной крови, иначе все эти годы скитания по грязным, злачным притонам были бессмысленными. Он не был готов вернуться обратно на растерзание жадности родителя, под упреки сестер и брата, которые смогли стерпеть все то, отчего он сбежал, поджав хвост. У него была цель — найти маму, и наперекор решению суда, жить вместе с ней. А до того момента, он готов был хоть в притоне подрабатывать игрушкой, если это приблизит к заветной цели.       Ноги ступили на ледяную поверхность пола, Шон с осторожностью перенес вес тела с кровати, пытался принять горизонтальное положение, но икры задрожали, а кости словно превратились в желе, его тут же повело в сторону. В попытке предотвратить падение, он схватился за первое, что попалось под руку, но лишь утащил покрывало, падая всем телом на пол. Раздался глухой стук, который казался в пустоте громким и разразившимся эхом по всей комнате. План выглядел проваленным и Шон, вжался в кровать, зажмурив глаза, боясь, что на шум падения все сбегутся и ему будет плохо, наверняка ему вколют еще дозу препарата, он тогда точно не сможет ни о чем думать. Но вокруг была лишь тишина, ожидаемые звуки шагов не настигали беглеца. Минута, две — все тихо. Шон осмотрелся, опасность не усматривалась. Затем он попытался встать снова, на этот раз вышло лучше, но тело все равно вело из стороны в сторону, пол казался лодкой в бриз на стоячей воде — ты идешь, и лодка движется под тобой, ступай осторожнее, а не то плюхнешься в воду.       За комнатой был коридор, весьма знакомый, он вел на кухню. Похитители спрятали его подальше от мест скопления людей, наверняка между домом и больницей было что-то вроде «пропускного пункта», пробраться через который будет затруднительно. В любом случае, представление вырисовывало такие картинки. Шон ступал тихо, шел буквально опираясь о стену, медленно, но верно следуя к выходу. Приблизившись к проему на кухню, он вздрогнул, увидев на диване мужчину, который привез его сюда — хозяина дома. Кажется по разговорам того звать Кайен. Диван, стоящий посреди кухни, напротив телевизора, был длинным и широким, но даже этого не хватило, чтобы вместить в себя хозяина в полный рост, который лежал на спине, его глаза закрывали предплечья рук, скрещенные на лице. Ноги были согнуты в коленях и свисали с боковушки дивана. Белый халат перекинут через спинку вблизи стоявшего стула, на журнальном столике рядом стоит старый будильник. Второго мужчины — Клауса рядом видно не было. Очень тихо работал телевизор, Шон на мгновение взглянул на него, увидел о чем-то вещавшего ведущего новостей, звуки голоса которого заглушал не прекращавшийся металлический скрежет, какие-то приборы в подвале явно работали. Шон не знал, спит ли Кайен, мужчина не сопел и не храпел, как те спящие, которых он обычно проверял в «Церкви» по указанию Джина, и почему-то казалось, что похититель и вовсе не дышал. Его пальцы на руках полусогнуты, а кожа почему-то отливала какими-то серыми блесками. Шон решил, что это все действие препарата или отблеск экрана телевизора, хотелось верить в то, что ему показалось. Вряд ли Кайен был кем-то вроде феи «Динь-динь».       Сначала он сделал неуверенный шаг вперед, слушая, как отреагирует спящий мужчина. Шаг был совсем тихим, тише звука телевизора, тяжелее было держаться, не упираясь в стенку, «лодка» под ногами раскачивалась сильнее. Второй шаг, как и третий, быстрый, нога ступает на носок. Шон смотрит под ноги и тут же переводит взгляд на мужчину, убеждаясь, что тот все еще неподвижно лежит, сердце со звоном бьется о грудную клетку, импульсы проходят по всему телу, резонируя с вибрацией дома. Четвертый, пятый, шестой шажок, и он уже прошел дверной проем, ведущий на кухню, два-три метра, и он выйдет в коридор больничного холла, если откроет металлическую дверь.       Воображение ожидало увидеть замок, тяжести проникновения, но створка двери легко поддалась на толчок. Шон с безумства страха навалился на дверь всем своим весом, но замок был настолько податливым, что отяжелевший и уставший он чуть было не мешком с картошкой упал на пол. Мальчишка повис на ручке, потянув металлическое полотно двери к полу, раздался скрип защелки о железный настил. Стук сердца о ребра тут же перенесся куда-то в живот, тело забыло, как дышать. Скрежет металла о металл эхом разнесся по комнате, послышался скрип дивана, перед глазами тут же все окрасилось в ярко-красный, а в голове лишь одна мысль: «тебе конец».       — Клаус, закрой дверь! — мычания из кухни едва различимы, звуки снова затихли, тишина ощущалась явственнее, чем раньше, преследования не последовало.       От ручки он оторвался только тогда, когда смог досчитать до ста, а уже потом одеревеневшими руками аккуратно, по сантиметру прикрыл дверь, боясь, что она снова не вздумала даже пытаться раскрыть его план побега. Дальше предстояло найти место, куда гигант отнес пробирку с его кровью, а потом молниеносно дать дёру. Время бешено ускользало от него.       Коридор освещен не был, лишь стрелки на табличке указывали куда следует пройти к запасному выходу, а впереди мигал фонарик перед одной из многочисленных дверей. Воображение вырисовывало нечто там впереди, что скрывается за мерцающим светом. Едва ли это чудовище, монстры под кроватью — последнее чего Шон боялся, реальную опасность представляли отнюдь не мифические создания. Он обхватил плечи руками и медленно побрел вперед, адреналин не давал «лодке» раскачаться сильнее, но тем не менее кости уже были не «желе», а скорее пудингом, он проседал вниз все больше и больше, и пару раз едва ли смог сдержаться, чтобы не рухнуть. Надписи читались с трудом, Шон уже прошел несколько палат, смотровых, туалетов и кабинеты узких специалистов. Память кидала обрывки тех мест, где он совсем недавно бывал, и он смог даже добрести до смотровой, где был не больше часа назад. Заглянув в щель приоткрытой двери, он никого не увидел. Свет до сих пор горел в комнате, ему даже хватило смелости просунуть голову вовнутрь, пробирки с его кровью там уже явно не было, он же помнит, что ее забрал тот, что побольше — Клаус. Только вот куда он ее унес?       Шон пытался вспомнить маршрут, куда мог пойти тот здоровяк с его кровью, хотя бы уголок, куда отдалялись его шаги. Но вот незадача, на момент, когда все это происходило, им двигали лишь чувства, он не замечал ничего вокруг, кроме как нахлынувшего на него отчаяния. Рука невольно коснулась груди, снова сковывала тоска и жалость к самому себе, слезы проступили на глазах. Он резко тряхнул головой пару раз, в попытке прогнать усталость, которая и приносила все эти ощущения. Тело трясло, и при резких движениях перед ним возникали образы несуществующих предметов и существ, которые тут же растворялись, словно пробегая совсем рядом.       Дорога от смотровой вела лишь влево, вглубь темного коридора, сзади не было ничего, что могло бы напоминать лабораторию. Где еще могла хранится его кровь? Дальше идти оставалось лишь «на ощупь». Шон открыл дверь комнаты, чтобы немного осветить дорогу вперед, он едва ли мог дальше читать названия кабинетов, поэтому оставалось открывать все двери и заходить внутрь. Не везде можно было нащупать выключатель, но тем не менее вскоре поиски принесли свои плоды, он наткнулся на просторную комнату с кучей столов, различных приборов, часть из которых работали. Удивляло отсутствие какой-либо системы безопасности, он пробрался слишком уж просто.       Шон смог нащупать на стене рубильник в виде крутящейся крышки, а после прикрыл за собой дверь. Помещение оказалось таким же глухим, как и комната, куда его утащили спать — темным и без окон, но на противоположной от входа стене практически во всю длину от пола до потолка и в такую же ширину работал вентилятор, скрежет которого и разносился по всему зданию. Лопасти машины крутились медленно, едва ли они могли догнать секундную стрелку часов, и вместе с тем Шон вздрогнул от холода, чувствовался явный сквозняк, несмотря на закрытую дверь позади него. По ногам проносился мороз. Зачем в обычном здании такая махина? Что оно охлаждает? Или же это для вывода веществ? Но больше оставалось загадкой то, почему с обратной стороны лопасти закрыты стеной? Разве это не делает оборудование бесполезным?       Взгляд его глаз рыскал по столам со стройными палетками с пробирками. Это как игра, где нужно было найти числа от одного до ста, только тут нужно было найти одну пробирку среди сотен. Шон в панике перебирал их все, сначала с красными крышками, потом с фиолетовыми, затем с зелеными. Какая была его? Он мысленно дал себе оплеуху, потому что не запомнил этого. Когда окончились стройные ряды на столе, он перешел к оборудованию. Он не представлял, как с этим справиться, поэтому просто нажимал кнопки беспорядочно, одну за другой. Машина остановилась, но открылась не сразу, вызывая привычную панику. Шон уже подыскивал способ, чтобы поддеть крышку чем-либо, но она открылась сама через несколько минут после отключения. В машине было два образца: некоего Боба Вайта и второй «образец №1. Шон». Мальчик, не раздумывая схватил второй и проследовал к выходу, но потом остановился.       Он решил, что будет странно, если что-то пропадет. Те двое ведь первым делом будут проверять то, что они забрали силой. Вот если не станет образца, допустим Дастина Коллинза, или Кристиан Левковски, Виктории Мэйси, то это будет замечено не так быстро, чем если пропадет «Образец № 1. Шон», который уже направлен на исследование. Вряд ли в этом здании полным-полно детей, как он, схваченных в переулках и уложенных спать. В любом случае воспаленное измученное сознание пыталось его в этом убедить. Он знал, что заменой лучше брать кровь мальчика, чем девочку, школьная программа про «Х» и «Y» хромосомы он заучил хорошо, у него было много свободного времени для учебы в последнее время. Шон вытащил образец некоего Виктора Ламмоти с такой же крышкой, как и у его пробирки и снял с наклейку с именем, быстро сунув ее к себе в карман штанов. Когда он склеивал со своей колбы наклейку, то она немного растянулась, приклеить ее обратно было очень не просто, Шон долго растирал ее руками, чтобы она вытянулась равномерно, после чего засунул пробирку с кровью Виктора в сепаратор и закрыл крышку. Теперь нужно разобраться с тем, как включить прибор. Панель управления предлагала выбрать программу, Шон понятия не имел, что от него требует машина, она явно настроена на иностранный язык со всеми этими иероглифами, наверняка «китайская», поэтому он включил что-то на четыре часа, а после нажал кнопку старта, аппарат едва ощутимо заработал. Пробирку с его кровью он закинул вглубь решетки огромного вентилятора, покатив его по полу, чтобы было меньше шума. Ее видно не было, она завалилась за стену. Внешне он замел следы.       Обернувшись назад, он с удивлением заметил, что двери две, обе одинаковые, замков не было. Только вот одна вела в коридор, откуда он пришел, а вторая в неизвестность. Обе были прикрыты. Шон не помнил, в какую из двух дверей он заходил, поэтому наугад дернул ручку правой, заглядывая внутрь.       Это явно был не коридор, а такая же просторная комната, как и лаборатория. Шон хотел было сразу уйти, но синеватое свечение металлического ящика напротив сильно захватывало его и манило, как комара на свет электрической ловушки. Становилось понятно, откуда шел холод по ногам, вся комната представляла из себя чуть ли не холодильную камеру, вокруг витал притязательный сладкий аромат, похожий на запах какого-то свежего спелого фрукта, который только-только разрезали перед самым носом. Такие представления возбуждали аппетит, живот сжался и забурчал, хотелось есть, но больше всего хотелось спать. Головокружение усиливалось, «лодка» раскачивалась с большей амплитудой, и несмотря на это Шон сделал шаг к манящему свечению ящика перед ним. Снова раздалось бульканье воды, шумно заскрежетал вентилятор в лаборатории. Со рта вырывался пар, мысли спутывались и воображение кричало: «Шон, смотри, ты как огнедышащий дракон! Выдохни больше воздуха». Шон и выдохнул, смотря как облачко пара вздымается на ним. Слева стояли какие-то ящики с бутылками и корнеплодами, он приблизился к ним и взял какой-то овощ или фрукт, внешне похожий на кокос. В темноте было тяжело разобрать. Снизу лежали брикеты, Шон поднес к лицу один из них. Снова эти непонятные иероглифы. Неужели и еда «китайская»? В столах ничего интересного не оказалось, лишь журналы и книги, Шон их даже не касался.       — Э-хэй, малыш, сколько времени прошло? — кричали последние капли разума, где-то даже не в голове, а под качавшейся лодкой. — Поспеши, выход далеко.       Шон это понимал, и последний раз оглянувшись, подошел к стеклянному светящемуся ящику, предполагая увидеть аквариум. Наверняка в комнате хранятся запасы еды, а тут должно быть плавает рыба. Стекло так называемого «аквариума» изнутри покрыто чем-то издалека напоминающим прозрачные водоросли, было плохо видно то, что находилось под толщей воды внутри. Шон припал лицом и ладонями рук к стеклу, всматриваясь сквозь водоросли, что-то большое приближалось к стеклу, должно быть какая-то рыба. Когда изнутри послышалась вибрация, он полагал, что вот-вот всплывет рыбешка, а-ля ужин для Кайена и Клауса, но как только под его руками оказались чужие руки, сжавшие свои кулаки, а на поверхности у стекла он увидел тело, рефлексы сделали свой шаг быстрее, чем разум все проанализировал. Там, под стеклом было тело, человеческое искорёженное вытянутое тело. Шон вскрикнул, когда прямо перед его лицом показалась голова чудовища с мутными зелеными глазами, с опадавшей гнилой чешуей. Это не водоросли застилали стекло — это полинявшая кожа того, кто гнил в голубой воде. Мальчик зажмурился, но перед ним все еще было это лицо с фрагментами «мяса» мышц, рот чудовища открыт и из него исходят две ленты щупалец, меж которыми голубая трубка. Шея «разодрана» с обоих сторон, и из «ран» сочится какая-то желтая плотная жижа. Трубки исходят и из тела, покрытого дырами, одиночными и очаговыми.       Сердце забилось так быстро, как никогда до этого. Осознание того, что монстров не бывает, теперь кажется какой-то выдумкой, как то, что все люди живут сотню лет. Он видел чудовище, собственные глаза не могут обманывать. Его крик эхом раздался по комнате, мальчик рефлекторно зажал свой рот руками, в надежде погасить этот вопль, который едва ли окажется незамеченным, вернуть его обратно в гортань и легкие. Шон резко попятился назад, так же зажмурившись, и тут же почувствовал острую боль в шее, распространяемую адским пожаром по телу. Руки со рта нащупали поврежденный участок, уже горящий и разбухавший, дыхание перехватило, Шон пытался сделать вдох, но у него ничего не получалось. Он открыл глаза и обернулся, тело пыталось со страху вскрикнуть снова, но ни единого звука горло не могло из себя выдавить. Как он этого не заметил раньше? Почему увидел какую-то провизию, но не насекомое с жалом размером со шпагу, выпотрошенное и висящее на стене? Жало острое, с крошечными шипами и ребристым краем, порезало шею мальчика в попытке сбежать от монстра под стеклом.       — Чего ты ждешь? Беги! — кричали мысли.       Взгляд прикован к чудовищу на стене. Шон не понимал смотрит ли он на этого таракана размером со слона, с высушенными огромными тремя парами глаз и четырьмя парами конечностей, вживую или крепко зажмурившись видит воспоминание о нем. Ноги в прямом смысле пристыли к полу, комната — не иначе чем морозилка. Пульс крови на много выше сотни ударов в минуту, а дыхание едва ли два в минуту, горло сдавливает, каждый вздох ощущается прикосновением тысячи иголок. Он на последних силах вскакивает, боясь посмотреть на «аквариум» и бежит к двери, поскальзываясь на ледяной корке и падая, больно ударяясь лицом, но тут же встает на ноги снова. «Пуддинг» тает, руки припадают к дверной ручке. Попытки прокрутить ее влево ни к чему не приводят. Значит надо вправо. Снова ничего. Шон дергает ее в разные стороны, толкает от себя, но дверь не поддается. Перед глазами темнеет уже не только из-за отсутствия света, не хватает кислорода, щеки и шея горят пожаром. «Лодка» все же переворачивается, и он падает в воду, больно ударяясь о ее поверхность. Обожжённая кожа — место «ужала» припадает к ледяному льду, ощущается приятная прохлада, а за ней ничего кроме темноты.