Вольный город Дейл

Очнулся Арагорн от пощечины. Он лежал спиной на холодном и жестком. На краткий миг ему показалось, что он снова в руках злодеев — подлого Джодока и одержимого Менельдура. В ужасе он распахнул глаза… и в густых сумерках разглядел склонившиеся над ним встревоженные лица друзей. Тут же следопыт вспомнил о битве и гибели безумца и от облегчения чуть снова не лишился чувств.  Эминдил брызнул ему в лицо водою: — Да-а, укатали сивку крутые горки... Он приподнял голову раненого и поднес к его губам флягу. С трудом разлепив сухой рот, Арагорн в несколько глотков осушил ее. Жажда не унялась, но сознание прояснилось. Он понял, что, раздетый по пояс, лежит на мостовой на расстеленном плаще и укрыт какой-то одеждой; булыжники впивались в спину, ныло туго стянутое повязкой плечо, и по этому можно было догадаться, что он скорее жив, чем мертв. — И как я только не заметил, что тебе плохо? — сокрушенно пробормотал Леголас. — Мне хорошо… — еле ворочая языком, возразил Арагорн. Ему и правда было хорошо — пока он не подумал об Эктарионе. Тут пришлось скорее зажмуриться, чтобы скрыть подступившие слезы. Проморгавшись, он дернулся было сесть, но Эминдил удержал его: — Спокойно, хватит геройствовать. Рана пустяковая, полежишь денек, и все пройдет. А пока, будь добр, не суетись. — Кровь я остановил, но заживить рану сразу не могу, — сказал Леголас, будто извиняясь. Вид у него был куда более уставший, чем сразу после битвы — он побледнел и осунулся, под глазами залегли тени. Ну да, он же спасал Вилварина и наверняка не только его. А такое целительство отнимает немало сил… — Прости, я пойду, — добавил Леголас со вздохом. — Мне надо быть там… помочь еще… Эминдил, когда будет следующая подвода? И надо, чтобы все было готово на месте. — Все уже готово. Подвода вернется через четверть часа. Эльф и начальник стражи глянули на Арагорна и молча ушли вместе — раненых было много, и лекарю требовалась помощь всех, кто смыслит в его деле. Нельдор принес еще воды и остался с Арагорном. Он сидел рядом и держал товарища за руку с таким видом, как будто боялся, что тот растворится в воздухе, стоит только отпустить его. И хорошо — присутствие друга ограждало от вязкой черной тоски; иначе не было сил ни бороться с внезапной душевной немощью, ни удивляться ей. Скоро следопыт услышал стук копыт, поскрипывание колес и приглушенные голоса: к ним подъехала телега. Какой-то человек вел лошадь под уздцы, Леголас шел рядом. Арагорн не успел и слова сказать, как они вдвоем ловко подняли его с земли и опустили на устланное соломой широкое днище. Там лежали еще двое прикрытых плащами горемык. В одном из них воин узнал Вилварина. Лицо его было совсем мертвым, однако он все еще дышал, прерывисто и хрипло. Леголас положил руки ему на грудь, постоял так немного, а потом приказал вознице: «Трогай!» Телега покатилась, подрагивая на булыжной мостовой. Арагорна неудержимо клонило в сон. Он, наверное, уснул — потому что, придя в себя, обнаружил, что лежит уже на тюфяке под грубым шерстяным одеялом в каком-то большом полутемном помещении. Над ним ввысь уходила расписанная фресками стена, под потолком простирались резные балки и висели огромные светильники; сейчас фитили горели только в одном из них. Так ведь это Зал Ратуши! Похоже, раненых свозят сюда, ведь в маленькой лечебнице всех не разместить… И точно, он слышал болезненные стоны и вздохи, отрывисто распоряжался лекарь, где-то переговаривались Леголас и Эминдил. Рядом кто-то тихонько шмыгнул носом. Воин повернул голову — и увидел Ясколку. Поймав его взгляд, она неудержимо разрыдалась. — Ясколка… Что ты… ну не плачь, — беспомощно пробормотал Арагорн. — Я боялась… Я так боялась… что ты… умрешь!..  — Нет. Я жив. Это Эктарион умер. — Я знаю… — сквозь плач пролепетала Ясколка. — Он был… такой… такой хороший!.. «Он любил тебя», — хотел сказать следопыт. Но промолчал. Разве слова могли теперь что-либо изменить? Вдруг его охватило беспокойство: Ясколка здесь, одна, плачет… — Что… с Магором? — спросил он, замерев. — Все… все хорошо…  Отец цел… Ой, у нас там тоже сеча была… да я потом расскажу… — она начала успокаиваться и всхлипывала реже. — Вот… я тебе одежду принесла…  нам Нейл сказал, что тебя ранили… Значит, постреленок цел и невредим, раз по-прежнему разносит по городу новости. Это было хорошей новостью, и Арагорн обрадовался бы — если б мог. Но у него перед глазами снова раскинулось покрытое телами поле, и снова Эктарион смотрел на него мертвым взглядом. Наверное, он переменился в лице, потому что Ясколка перестала плакать и спросила торопливо: — Тебе плохо? Он покачал головой — нет. Но девушка протянула ему кружку и попросила: — Выпей это… Лекарь велел дать тебе, как очнешься… Кое-как приподнявшись, Арагорн осушил кружку — в ней был не ацелас, а какой-то другой отвар, горький и довольно противный на вкус. Ладно, ему сойдет… Ацеласа мало, хватило бы тяжелораненым… Он откинулся на скатку в изголовье и до подбородка натянул сползшее одеяло: ему неловко было перед Ясколкой и за наготу свою, и за беспомощность, и за недостойные мужчины слезы, что так и наворачивались на глаза. Совсем не хотелось, чтобы девушка видела его таким — слабым и унылым. Собравшись с духом, он произнес как можно тверже: — Спасибо тебе, Ясколка. Ты иди, поздно уже… а мне не надо ничего, я посплю. Ясколка тяжело вздохнула, но против опасений не стала ни плакать, ни возражать; она робко коснулась его щеки и прошептала: — Хорошо. Я пойду. Поправляйся скорее. Положив в изголовье сверток с одеждой, она ушла. Арагорн повернулся к стене, закрыл лицо руками... Волны горя подхватили его и унесли в неспокойную, наполненную голосами, стонами и вскриками темноту. Утро не принесло облегчения — его по-прежнему грызла тоска. Да и трудно было не поддаться печали в скорбном месте, в какое превратилась Ратуша. Здесь собрали больше сотни тяжелораненых, и кругом не смолкали вздохи, хрипы, горячечное бормотание… Лекарь и двое его учеников вместе с Леголасом и Эминдилом всю ночь и все утро трудились не покладая рук: обрабатывали раны, вправляли кости, промывали, зашивали, перевязывали… Несколько помощников и помощниц из горожан осторожно ступали между лежащими, поили недужных водой и целебными отварами, укрывали дрожащих от озноба, обтирали мечущихся в жару… Но ни люди, ни эльф не были волшебниками, а ацелас не излечивал от смерти; и из Зала вынесли не одно завернутое в простыни тело. Арагорн был среди наименее пострадавших. Большинство таких, как он, разобрали по домам родичи. Лежать без дела и без движения было невмоготу. Лучше бы он вместе с товарищами помогал другим раненым! Или, на худой конец, убрался бы отсюда — здоровым людям приятнее держаться подальше от лекарей. Правда, у врачевателей хватало забот, на него особо не обращали внимания. Убедившись в этом, он натянул рубаху со штанами и на пробу попытался добрести до отхожего места. Увы, ноги дрожали и подгибались, он не осилил и половины пути. Эминдил нашел его, судорожно цепляющегося за стену, хмыкнув, отвел туда и обратно и вновь уложил на надоевший тюфяк. — Я велел тебе не суетиться? — спросил он строго. — Вот и лежи спокойненько. Тише едешь — дальше будешь. А захочешь прогуляться, так лучше сразу зови кого-нибудь. Арагорн подавленно молчал. Плечо у него разболелось, голова кружилась, и ему было ясно: ни на что он сейчас не годен, в трактир Магора сбежать не сможет, и ему придется-таки бесполезно отлеживать себе бока. Эминдил заставил его выпить кружку горькой гадости и ушел, а следопыт остался слушать отзвуки чужих страданий и перебирать в уме невеселые, тягостные мысли. Сколько жизней унесла эта битва? Мог ли он сделать еще что-нибудь, чтобы жертв было меньше? Может быть, если бы он раньше раскусил предателя… если бы сразу рассказал Эминдилу о своих подозрениях… если быстрее догадался бы о грядущем нашествии… Удалось бы тогда лучше подготовиться к бою? Может, гномы не ушли бы и жители Дейла отбились бы от врага малой кровью? Следопыт вздохнул. Можно бесконечно рассуждать о том, что было бы, если… Если бы он тогда, на башне, целился получше и сумел снять Менельдура из арбалета — глядишь, и Эктарион остался бы жив… Эктарион… Друг спас его, подставившись под копье. Зачем? Стоит ли краткий век Арагорна бессчетных лет жизни эльфа? Наверное, тот и не думал об этом… Воин потер руками лицо, что-то твердое скользнуло по щеке. А, это кольцо Барахира, королевское наследие… Странно, он так хотел вернуть кольцо и так обрадовался, когда это удалось… а теперь и забыл о нем. Он готов был жизнью своей расплатиться за утрату реликвии, но возвращение ее оказалось оплачено чужой жизнью — жизнью друга. О, если б можно было отказаться от кольца и тем воскресить Эктариона! Но никому не дано изменять свершившееся и воскрешать мертвых… И что пользы теперь в бесплодных размышлениях? От мрачных раздумий его отвлекли Эминдил и Леголас — у них наконец-то нашлось время для товарища. Они сменили ему повязку, и эльф снова положил руки ему на раненое плечо. Арагорн почувствовал исходящее от них мягкое тепло.  — Теперь хорошо. Скоро заживет. Жалко, ацелас кончился… — пробормотал Леголас. Выглядел он — краше в гроб кладут, и только что не засыпал на ходу. Покачав головой, начальник стражи взял его под локоть и довел до ближайшего пустого тюфяка, куда тот и рухнул, даже не разувшись. Эминдил стащил с него сапоги и вернулся к Арагорну. — Что, самоедством занимаешься? — спросил он без насмешки. Что на это можно было ответить? И следопыт промолчал. — Не о том ты думаешь, — после паузы сказал Эминдил. — Да, наверное, мы совершили ошибку, и не одну. И ошибемся еще не раз — мы не умеем быть непогрешимыми. Но мы все же одолели врагов — благодаря тебе и эльфам. Без вас все могло бы обернуться куда хуже, и крови пролилось бы не в пример больше… Он вздохнул и добавил: — Нам всем есть о ком скорбеть после битвы. Но не вменяй эту скорбь себе в вину: уж не думаешь ли ты, что все беды случились из-за твоих упущений? Арагорн помотал головой — это и правда звучало глупо, как-то слишком уж… самонадеянно. — Вот и славно, — сказал Эминдил и, зевнув, пожаловался: — Ох, ну и устал я. Пойду тоже посплю чуток… Вроде, тут все должно быть спокойно — спасибо Олварину, постарался. Если бы не он, мы без малого треть похоронили бы… Ну конечно, Леголас врачевал многих, если не всех. То-то он так измотался. Сведущий в целительстве Вилварин сам еле жив, вот и пришлось королевскому посланнику отдуваться за двоих… От лежания и безделья на Арагорна тоже навалилось дремотное оцепенение. В полусне переплетались странные образы и нелепые мысли. Он видел черное кольцо Менельдура, из него волнами исходила Тьма… Кольцо вдруг раскалялось докрасна и вспыхивало ослепительным золотым блеском, Тьма обретала очертания, неясные и жуткие… Эльфы пировали на поляне в Лесу, но вдруг налетал ветер, срывал листву, Эктарион бросался навстречу тени и исчезал, охваченный черными крыльями, и тут же плачущая Ясколка склонялась над его телом… И Арагорн вдруг понял, почему погиб его друг: он полюбил смертную, а смертность заразительна. Если Арвен полюбит человека, она тоже умрет. Он вздрогнул и проснулся. Нет, неправда, этого не было и не будет! Это чушь, болезненный морок! Ни эльфам, ни людям не дано менять свою природу… Но мысль не уходила, и он вспомнил, что сказал ему Элронд: «Арвен не придется выбирать, если только ты не встанешь между нами и не принесешь нам горькое расставание до конца мира…» О каком выборе говорил он? Элронд мог выбирать между участью эльфов и участью людей — между бессмертной жизнью в кругах мира и неведомыми путями в посмертии. Значит, и у Арвен есть такое право. Но смерть разделяет эльфов и людей до конца времен… И если дочь Элронда полюбит его, Арагорна, но изберет судьбу эльфов, она обречет себя на вечную тоску после его ухода. А если выберет смертную долю — умрет, как и он, и навечно расстанется с отцом и со всем своим народом. Не слишком ли многого потребует от нее его любовь? Разве вправе он ставить любимую перед таким выбором? Вздыхая, он вертелся на своем жестком ложе и неизвестно, до чего бы еще додумался, если бы его не отвлекли. Пришла Ясколка, и не одна, а вместе с Нейлом. Мальчишка поглядывал на увечных со страхом и жалостью. При нем вовсе не годилось разыгрывать страдальца, и Арагорн поднатужился и сел, привалившись спиной к стене. — Ой, Бродяжник, привет! — мигом оживившись, затараторил Проныра. — Ты, выходит, не сильно ранен? Я еще вчера Ясколке говорил, чтоб она не блажила — тебе у нас пропасть не дадут! — И вовсе я не блажила, — вспыхнув, возразила Ясколка, — так, беспокоилась чуть-чуть… И его не Бродяжник, а Торонгил зовут, — добавила она строго. — Да знаю я, и что он — родич Эминдилов, тоже знаю, — махнул рукой Нейл. — А мне «Бродяжник» больше нравится! Пожав плечами, Ясколка оставила препирательства с сорванцом и извлекла из своей котомки плотно закрытый горшочек, нарезанный хлеб в тряпице и ложку. — Я тебе поесть принесла, — сказала она следопыту. — А то когда вас тут покормить догадаются… О еде и думать не хотелось, но из вежливости Арагорн проглотил ложку-другую… и вошел во вкус, до того хороша была похлебка. Ясколка совершенно успокоилась — убедилась, наверное, что умирать герой не собирается, — и отошла поговорить с лекарем. Нейл же уселся на тюфяк рядом со следопытом и с воодушевлением пустился в рассказ о вчерашней битве — какой она была у Южных ворот и на западной стене. Сначала он старался говорить тихо, но потом увлекся, и голос его обрел обычную звонкость: -… Я их видел, как они мимо нашей стены к Южным воротам протопали. У-у, целая куча! Ну, я туда и побежал… Дядька Магор меня-то сразу не заметил, я на другую башню залез, стрелы подносить… Ну, орки-то быстро поняли, что им ворота не взять. Наши стреляли лихо, и к складам не пустили— когда те туда сунулись, зажгли. Ихних погорело немало, гоблины и убрались оттуда совсем… Мы было обрадовались, да только тут парень примчался из тех, кто на западной стене стоял. Говорит, на стену прут, где она пониже… Магор тогда некоторым велел на башнях оставаться, а сам еще с мужиками побежал… И я за ними. Он перевел дух. Арагорн заметил, что некоторые из раненых с интересом прислушиваются к разговору. Один сказал: — Ну давай, малец, не тяни — рассказывай, что дальше-то было? Нейл продолжал живо: — Дальше наши с гоблинами насмерть бились! Те стрелами так сыпали, что дозорные  нос высунуть не могли, и к самой стене подобрались, да как полезли!.. В наших за стену навесом стреляют, а сами по веревкам ровно пауки какие лезут! Здоровущие — жуть!.. Рожи страшные, зубы — во!  Мальчишка растопырил руки со скрюченными пальцами, состроил зверскую гримасу и оскалился. Кто-то из слушателей засмеялся, тут же закашлялся и прохрипел: — Ох, парень, этак ты нас уморишь!.. Будто ты их близко разглядел? — А как же! — гордо ответствовал Проныра. — Я тоже на стене дрался и одного даже сам завалил! — Да ну?! — восхитился Арагорн. — Да ты герой! — Ну… да это случайно вышло… — засмущался рассказчик. — Я-то старался вперед не лезть, очень уж страшно было… но тут одного нашего крюком за ногу зацепило, он на спину хлопнулся, меч уронил… Смотрю, на него уже орк из-за стены прет… Я меч-то схватил, ткнул его в морду — он как заревет, да и брякнулся со стены… Нейл вдруг запнулся и добавил огорченно: — А больше я и не успел ничего — дядька Магор меня увидел, велел в трактир увести и в чулане запереть… — И правильно, — заметила подошедшая Ясколка, — Зарубили бы тебя, как куренка… Ох, Торонгил, наши рассказывали — из отцовского отряда половина полегла, кто убитыми, кто покалеченными. А эти все лезут, некоторые уже чуть ли не со стены в город прыгают… Хорошо, тут подмога подошла. Парни не устали еще и уж оркам наваляли. Тех, что в город пролезли, перебили, других со стены сбросили и стрелами проводили. Гоблинов только малая часть и сбежала… — девушка вздохнула. — Мы страху натерпелись — сидишь, ждешь и не знаешь, кого не дождешься. Мне так хотелось туда пойти, да я помешать боялась… Правда, когда Нейла привели, не так муторно стало — уж больно смешно он злился! — Конечно, злился! — подскочил Нейл. — Прогнали меня, а я бы, может, еще какого гоблина порешил! — Ладно, постреленок, пока без тебя управились, — проворчал сосед Арагорна, похожий на мастерового мужик средних лет, который то и дело хватался за бок. — Погоди, подрасти чуток… может, и на твою долю достанется… — он повернулся к Ясколке: — Дочка, сделай милость, принеси водички… глядишь, полегчает. Больно — мочи нет… Ясколка поднесла бедняге воды и позвала лекаря. Тот осмотрел раненого и напоил остатками какого-то снадобья из большого кувшина. Очень кстати ему на глаза попался Нейл, и лекарь тут же отослал его в лечебницу за новой порцией трав. Девушку же он отправил помогать готовить бинты и корпию для повязок. Оставшись один, Арагорн собрался было прилечь, но тут его нашли Нельдор и Халатир. Друзья пришли узнать, что с Вилварином и куда подевался посланец короля, а заодно и проведать следопыта. Вилварин все еще был без сознания, но, раз пережил ночь, появилась надежда, что он будет жить и дальше. Леголас, когда Халатир потормошил его, что-то невнятно промычал, не открывая глаз. Лекарь отсоветовал будить его без крайней надобности, и приятели вдвоем устроились рядом с Арагорном. Эльфы изменились: Халатир был невесел и молчалив до того, что стал на себя не похож; Нельдор же весь как-то подобрался и посуровел, черты его как будто стали жестче — он в одночасье повзрослел, и теперь даже люди не приняли бы его за мальчишку. У друзей хватало поводов для грусти: в этой битве лесной народ понес еще потери кроме Эктариона и Вилварина. Один из мастеров погиб от вражеской стрелы, ранили Нимроса и еще двоих. Теперь они отлеживались дома под присмотром Таурендила. Остальные вместе с людьми и гномами работали на пустоши — надо было собрать и приготовить к погребению тела людей, а еще очистить поле от орочьих трупов. — Так много погибших, — сказал печально Нельдор, — людей больше двух сотен… И из подгорных десятка три есть, кому не повезло. Гномы копают рвы под братские могилы… Завтра нам петь над ними. Арагорн сжал зубы. Ладно, сегодня он раскис. Но завтра он обязан быть на ногах, обязан оказать последние почести тем, кто сражался вместе с ним… тому, кто отдал за него жизнь… — А гоблинов дохлых без счета, — с мрачным удовлетворением произнес Халатир. — Кучами сваливаем. Гномы обещали своего масла и горючего камня дать, чтобы они сгорели поскорее… синим пламенем. Он немного оживился и продолжал: — Знаешь ли, кто подгорным войском командует? Сам Даин! Ну и бородища у него! Я такой еще не видел — чуть ли не до колен! Он уже объявил прилюдно, что благодарен Правителю за приглашение — мол, рад был случаю размяться, а то секира его застоялась... Следопыт хмыкнул. Похоже, Подгорный Царь — большой любитель ратной потехи и всегда готов размяться с секирой, был бы повод. И все же лучше бы такие поводы случались пореже… Друзья рассказали еще, что гномы нагнали орков возле брода и изрядно потрепали остатки их войска, лишь немногим удалось убежать. Может, они донесут в свои норы весть о том, что впредь к Дейлу лучше не соваться? А кстати, хотелось бы знать, где их норы? И много ли там еще тварей, всегда готовых грабить и убивать? Арагорн вспомнил, что он слышал когда-то в Минас-Тирите о свирепых мордорских полчищах. Неужели и тут, на Севере, начнется нечто подобное? Недолгим оказался мир в здешних землях… И уж не Повелитель ли тому виною? Вспомнив о талисмане, воин похолодел. Что, если кто-то снял с пальца Менельдура черное кольцо? Неизвестно, какой вред может причинить оно случайному человеку… — А Менельдур? .. Где… его тело?  Нельдор удивленно взглянул на друга и пожал плечами. На лицо Халатира набежала тень, и он заговорил тихо, подбирая слова: — Мы с Эртуилом стерегли его ночью. Мастер сразу запретил людям касаться тела, и Бард подтвердил его запрет. Знаешь, тот выглядел ужасно… как будто был мертв не первый день… и истлевал на глазах. Потом нам помогли гномы… они принесли горючий камень и сожгли останки на месте, прямо в доспехах. Сказали, что на нем опасная скверна и огонь очистит ее… Жар был такой, что металл раскалился и покорежился… И… то, что осталось, мы погребли на пустоши, вдали от стен. Гномы водрузили сверху камень, я потом покажу тебе… Арагорн молча слушал. Выходит, талисман даровал своему владельцу не вечную жизнь, но видимость жизни. Меч следопыта оборвал это мнимое бессмертие, и лишившееся души тело распалось… Вернулся ли дух Менельдура на пути людей или остался пленником Повелителя? Сгорело ли в огне заключенное в кольце зло? Как знать… Земля укрыла останки злосчастного предателя, упокоила талисман, и могилу не стоит тревожить понапрасну… Друзья еще немного посидели и ушли: им надо было вернуться к своим печальным занятиям. День тянулся дальше. Лекарь все-таки разбудил Леголаса — кому-то стало хуже, и снова требовалась помощь целителя. Эльф сел, ошалело потряс головой, но тут же подхватился и пошел к самым тяжелым раненым. Явилась толстая добродушная тетка с котлом каши и стала раздавать ее всем, кто в состоянии был есть. Арагорн быстро понял, что с кормилицей не поспоришь — проще согласиться, чем объяснять, почему не хочется, — и кое-как затолкал в себя полмиски. На сердце его по-прежнему давила тяжесть, и он никак не мог избавиться от дурных предчувствий. Напрасно он уговаривал себя, что все закончилось, что после такого разгрома орки много лет не сунутся к Дейлу и Одинокой Горе, что талисман уничтожен и у Повелителя нет более власти ни над кем из людей города… Но в мыслях его клубилась тень, бесформенная, неясная и оттого еще более зловещая. Он снова растянулся на тюфяке. Наверное, его хандра — всего лишь следствие телесной слабости. Будь он здоров, вместе с друзьями занялся бы чем-нибудь полезным, времени на праздномыслие и не осталось бы… А то валяется здесь, сам как тюфяк… Он и забыл, когда последний раз лежал днем в постели. Разве что в далеком детстве… Стоило вспомнить дом, как до слез захотелось ощутить ласковые объятья матери, увидеть Арвен… Кажется, он все бы отдал за то, чтобы оказаться сейчас в Ривенделле! Но… «Постой, — сказал он себе, — что, если за каждое твое желание отныне придется платить? Чьей кровью — или жизнью — ты расплатишься в этот раз?..» Он и сам понимал, что мысль эта нелепа, как и прочие сегодняшние мысли. Однако она занозой засела в мозгу и не оставляла его. Да, он сохранил свою честь — не отступил перед врагом, в бою вернул свое достояние… Но этим ли бахвалиться перед Элрондом и Арвен? Маловато будет, чтобы просить у Владыки эльфов руки его дочери. Маловато, чтобы требовать любви, которая закончится разлукой до конца времен. Арагорн так погрузился в свои думы, что перестал замечать окружающее, и очнулся, когда почувствовал, что в ногах его постели кто-то есть. Это был Леголас. Он прислонился к стене и сидел, прикрыв глаза и устало уронив руки на колени. Закатный луч окрасил румянцем его лицо и золотом зажег волосы, и все равно вид у него был совершенно изможденный. — Что случилось? Как Вилварин? — встревожившись, спросил следопыт. — Лучше. Будет жить, — отвечал эльф тихо. — Надеюсь, из раненых никто уже не умрет. Помолчав, Арагорн спросил о том, что снова мучило его: — Скажи… отчего погиб Эктарион? Леголас выпрямился и внимательно посмотрел на друга. — Эктарион убит в бою рукой врага, — сказал он. — Любой из нас мог погибнуть так же… и так погибли многие кроме него. — Он погиб вместо меня, — угрюмо заявил Арагорн. — Он подставился под копье, заслонив меня собою. — Он хотел просто оттолкнуть тебя, он подставился под копье нечаянно. — Какая разница? Он отдал за меня свою жизнь… Леголас некоторое время молчал, затем произнес с расстановкой: — Когда ты станешь королем, воины будут идти в бой и погибать за тебя по твоему слову. И ты примешь это. Как сейчас тебе придется принять смерть Эктариона. «Я не стану королем», — хотел сказать следопыт… Но ведь он не вправе отказаться от своей участи! Если судьба вознесет его, ему придется вести войны и своим словом посылать людей на смерть. — Эктарион был воином, он знал, на что шел, и сражался по доброй воле, — продолжал между тем Леголас. — Он погиб с честью. Когда-нибудь он возродится в Благой Земле… — Ты веришь в это?  — Я знаю. Увы, его убежденность мало утешала Арагорна — для него не было надежды на встречу с Эктарионом в кругах этого мира. — Я не должен был допустить такое… — сморгнув слезы, прошептал он упрямо. Но Леголас покачал головой. — Ты не в себе, — твердо сказал он. — Спи. Он склонился над другом, положил руку ему на лоб — и тот канул в сон, темный, тихий и покойный, как материнская утроба. Наутро Арагорн чувствовал себя куда здоровее: отпустила томительная слабость, почти не болело плечо, и он мог держаться на ногах без посторонней помощи. Вчерашние мысли уже не так терзали его. Но от них в глубине души осталось знание, тяжкое и холодное, словно камень. Может, это и есть та самая мудрость, в которой много печали? Печаль эта не уменьшилась, когда он вместе с другими повторял слова прощания над широким рвом у северной дороги. Не прошла, когда он из горсти сыпал землю на тела погибших и укладывал свой камень в основание кургана. Не иссякла, пока он вместе с друзьями пел поминальную песнь над последним домом людей и над упокоением эльфов — их погребли в отдельной могиле. Гномы похоронили своих сородичей тут же — рядом с большим курганом воздвигся холмик поменьше, а низкие голоса подгорных жителей вторили голосам людей и эльфов. Чуть ли не весь город вышел за ворота проводить павших. В толпе слышны были женские рыдания, многие мужчины из людей утирали глаза, Нельдор плакал не стесняясь… Некоторые из гномов тоже слишком часто моргали, то и дело шмыгая носами. А у Арагорна больше не осталось слез. Всеобщее горе было слишком велико, чтобы смыть его слезами. Оно поглотило и высушило их, как безводный провал поглощает и сушит капли дождя. После похорон люди потянулись в город. Сегодня каждый мог помянуть погибших по-своему; общую же тризну решили устроить через два дня, когда хоть немного оправятся пострадавшие и люди передохнут от тревог и тяжких трудов. Правитель отправился в свой дом в сопровождении советников и нескольких гномов во главе с Даином — Подгорный Царь объявил, что сородичи его готовы вернуться в Дейл, и желал обсудить касающиеся этого вопросы. Эминдил и Леголас пошли в Ратушу: у них и у лекаря еще хватало забот с ранеными. Арагорн же счел себя слишком здоровым для лечебницы и побрел «домой», в гостиницу Магора. Халатир не отпустил его одного. По дороге эльф рассказал, что накануне Бард приглашал гостей из Леса — эльфов и следопыта — поселиться в его доме и вновь предложил посланцу короля открыться и принять полагающиеся ему почести. Однако Леголас со всей возможной учтивостью отказался: мол, он по-прежнему не желает огласки, ведь тогда ему придется стыдиться прежнего своего обмана. И раз так, ему и его товарищам не зазорно и дальше гостить в «Щите и мече», тем более что они отправятся в обратный путь сразу по прошествии дней траура. — Олварин наш молодец, сумел отказать Барду и не обидеть его, — чуть усмехнувшись, сказал Халатир. — Правда, пришлось откупиться обещанием в следующий раз явиться в Дейл с посольством и воздать должное гостеприимству Правителя. Тогда уж посланнику не отвертеться от свиты и нарядных хором! Арагорн кивнул. Он согласен был с решением Леголаса — самому не хотелось сейчас перебираться в полный людей и суеты дом Правителя, тем более что он по-настоящему сдружился с хозяином «Щита и меча» и его дочерью. Да и не стоит Бродяжнику привыкать к нарядным хоромам… Впрочем, пока бродяга из него никакой — дорога от Северных ворот до гостиницы оказалась куда утомительнее, чем помнилось ему. Весь в испарине, тяжело опираясь на плечо товарища, Арагорн дотащился до двери, перешагнул порог… и тут же споткнулся и упал бы, если бы Халатир не поддержал его — у их ног, распластав мертвые крылья, лежала бабочка Эктариона. В зале было пусто: Магор и Ясколка еще не пришли с похорон. Халатир молча взял бабочку на ладонь и унес ее на улицу. Арагорн опустился на лавку, бессмысленно глядя перед собой. Неожиданная находка разбередила душу. Он как будто еще раз пережил смерть друга, и горе навалилось на него с новой силой. Нет, довольно! Пора взять себя в руки. Не годится потакать своей слабости и погружаться в тоску и уныние, словно в топкое болото! Арагорн потер колючее лицо и поплелся в умывальню — для начала следовало привести себя в порядок. Из зеркальца на него глянул донельзя мрачный, бледный, заросший щетиной незнакомец. Вздохнув, следопыт взял бритву и принялся придавать себе пристойный вид. Он успел как раз к возвращению Халатира. Следом за ним явились хозяева, и вместе с ними — их соседи с женами и детьми. Трактир сразу заполнился народом. Среди гостей были и пострадавшие в сражении: у одного из мужчин рука висела на косынке, у другого голову охватывала повязка. Из женщин трое покрылись черными вдовьими платками. Даже дети были непривычно тихими и грустными. Этих людей постигло не меньшее горе; рядом с ними Арагорну грешно было выставлять напоказ свои страдания, и он приветствовал вошедших с учтивым спокойствием. Сдвинули вместе столы, собрали снедь. Магор принес кувшин вина, и люди трапезой и возлиянием почтили память погибших друзей и соратников. Те были простыми горожанами, ремесленниками и торговцами; у большинства остались семьи, у некоторых — малолетние ребятишки… Теперь их вдовам придется продолжать дело мужа или искать другие способы прокормить детей. Сумеют ли они свести концы с концами после гибели добытчиков? Наверное, Правителю надо будет позаботиться и о таких семьях… От сытной еды и вина Арагорна совсем развезло. После трапезы он вскарабкался в свою комнатушку и проспал весь остаток дня и всю ночь. Сквозь сон он чувствовал смутно, как кто-то — наверное, Леголас — ощупывает ему плечо, и хотел попросить его не беспокоиться, и так все заживет… но не сумел разлепить глаза. А наутро он понял, что силы возвращаются к нему и дело, ради которого он вместе с эльфами явился в Дейл, исполнено. Значит, ему снова пришло время выбирать путь.