Безымянные

      До Припяти он не дошёл. И был даже рад этому. Чем ближе к дому, тем сильнее желание вернуться, простить и попросить прощения, остаться… Лишний не знал, каким будет наказание за отступничество, если он вновь присоединится к единому Монолиту и его братьям. Но подозревал — остаться со своим богом он сможет только в виде трудно узнаваемых останков, которые вскоре растащат мутанты по всему городу.       Конечно, в конце растянутой на часы агонии его простят и примут. Только он вряд ли будет способен это оценить.       И всё же, вернуться хотелось невыносимо, почти до слёз.       Хорошо, что он сломал ногу, влетев в аномалию. Хорошо, что у него остался всего один патрон.       И если сталкерша придёт — он напоследок сможет победить. Нужно только дождаться. Пока рано умирать.       Он сидел, привалившись спиной к холодной стене заброшенного деревенского дома — единственного сохранного жилища, которое ему удалось найти к югу от Припяти. Сил не хватало даже на то, чтобы подняться и забросить в печь заготовленные кем-то дрова.       Должно быть, их нарубил одиночка, которого Лишний убил часом раньше. Лишний мог бы не трогать сталкера, прокрасться мимо, найти себе другое место для привала. Мог бы избежать такого глупого падения в Воронку, если бы ему не пришлось бить соперника ножом, катаясь по земле и тщетно стараясь не сдавать позиций.       Но он напал, чтобы достать ПДА и отправить одно единственное сообщение.       К счастью, на сообщение ему ответили. Всего одним словом:       «Иду.»       Лишний отвёл взгляд к окну. В чернеющем проёме колыхались от ветра покорёженные ветки мутировавшей берёзы.       Скоро последняя таблетка сухого горючего погаснет, и его одинокую фигуру поглотит вечерняя тьма. Тогда он вновь почувствует ватные, мягкие прикосновения к своему лицу, услышит, как колышется в комнате потревоженный воздух. Ощутит навязчивое присутствие…       Лишний терпеливо ждал, отказываясь проваливаться в беспамятство.       Скорее всего, это его последние сутки в этом мире. Было бы жаль провести часть во сне.       Возможно, сталкерша убьёт его. Просто зайдёт и пристрелит, не дав шанса. Так будет даже проще. ***       Рыжая невидящим взглядом пялилась в стену, на облупившиеся полосы белой и синей краски. Их цвет отдавал казёнщиной, казался до боли знакомым.       Наверняка не только для Рыжей. Вряд ли это могло бы стать зацепкой к воспоминаниям.       В любом случае — она так ничего и не вспомнила.       Уже час она слушала, как гудел ветер в проёме подъездной двери, и шептал–моросил по подоконнику мелкий тёплый дождь.       Время от времени опускала глаза, поглаживала замёрзшими пальцами шероховатый матово-чёрный корпус флешки, найденной в схроне. Воткнуть её в ПДА так и не решилась — включать его надолго было слишком рискованно. В сети уже появилось сообщение о её гибели. Не нужно было провоцировать монолитовцев на возобновление поисков.       Воспоминания о прошедшем дне были скомканными, насыщенными эмоциями. Она в который раз попыталась переворошить их, разложить на составляющие — так, чтобы всё стало хотя бы наполовину понятным. Но не получалось…       Утро. Что было утром?       Тихий двор Припяти, солнце в глазах, безоблачно. Странно было идти мимо аномалий в такой день, тащить автомат на плече.       Кажется, сядь на лавочку, закури, школу прогуливая. Книжку достань из рюкзака, приключенческую, интересную. Радость одна, мир пахнет свободой, всё вокруг — особенное, яркое.       И домой не хочется совсем, потому что дома… А что дома? Был ли у неё дом? Рыжая тогда ухватилась за эту мысль, вцепилась в неё умом изо всех сил, но то был тупик. Ничего больше не нашла. И чуть было не взвыла от досады.       Днём прошла общежитие — в опасной близости от монолитовской укрепточки. В тот момент казалось — не стреляли, значит — не заметили. Она ошиблась.       Когда поняла, что её загоняют, как дикого зверя, было уже слишком поздно.       Каблуки поношенных берцев стучали по асфальту, хриплое дыхание свистело в ушах. Позади грохотали выстрелы, одиночные, не прицельные. Монолитовцы не пытались в неё попасть. Тем более, смертельно ранить. Рыжая догадывалась, почему. Она никогда и ни от кого так не бежала.       Даже отстреливаться не пыталась — знала, бесполезно. Больше оттягивала момент.       Они гнались неспешно, переговаривались по рациям — координировали действия. В конце концов, два мелких отряда окружили её с разных сторон, когда она добежала до шестнадцатиэтажки, куда вёл маркер в её ПДА. Двери трёх подъездов были заколочены, открыта — только одна…       Врываясь в подъезд, за спиной она услышала окрики, новые выстрелы — приглушённые, незнакомые, а вслед за ними — гулкие звуки падающих тел. Рыжая не знала, что за неведомый союзник принялся лупить по монолитовским шавкам, и знать не хотела — взлетела по ступенькам вверх, уже заранее зная — вниз ей не спуститься. Всё было кончено.       На десятом этаже свернула в коридор, миновала пустующие комнаты, вышла на балкон.       По лестнице загрохотали шаги.       Рыжая мысленно отстранилась от этого звука. От всего, что имело хоть какое-то значение в тесных рамках страха за жизнь.       Перекинула ноги через шаткие перила балкона, уселась прямо на них. Подставила лицо дождю, улыбнулась. Пахло свободой.       Яркостью, радостью, жизнью. Как никогда ей хотелось жить.       А время кончалось. Так сигарета кончается, тянется до последней затяжки и греет пальцы у самого фильтра.       Покурить не успеется, можно только в небо глянуть. Такое красивое, хоть и обычное вроде бы, голубоватое, облаками затянутое. Но — последнее в жизни.       Шаги приближались — тяжёлые, дробные. Сразу слышно — вояки идут.       Один вошёл в квартиру. Пытался красться беззвучно, но под его ногами явственно прогибался пол. И из разума его, из самого чёрного сердца к Рыжей потянулись тонкие нити злой, давящей воли.       Но ему было не достать её, не подчинить. Только зубами клацнул бессильно.       Позади скрипнула дверь. «Не хочется… — подумалось ей. — А надо».       Рыжая выдернула пистолет из кармана, открыла рот, царапнула стволом о зубы. Угол сорок пять градусов, чтобы разнести мозги наверняка. Ещё пару секунд бы… Ещё раз посмотреть вверх, на облака.       Но — слишком поздно.       Воздух позади неё всколыхнулся, сектант бросился к ней, стремясь остановить.       Нажать на спуск было тяжело, почти невозможно. И всё же, у неё получилось. ***       К вечеру она очнулась. На треснутом асфальте, в кровавом пятне, но в чистой, нетронутой одежде. Оружие тоже было целым — будто и не случилось падения с высоты. Ёжась от вечернего холода и болезненной, неуёмной дрожи, Рыжая вернулась на десятый этаж и обнаружила на стене сизо-бурые ошмётки собственных мозгов.       Перекурила, обошла несколько квартир. Нашла схрон по описанию в ПДА. В нём лежала только флешка, пара небольших артефактов — «душа» и ещё один «ломоть», да простенькая армейская аптечка. Рядом были припрятаны банки тушёнки, дешёвые сигареты и пачка патронов к ПМ.       Ни одна из вещей не помогла ей вернуть память. Не помогла и дорога до Припяти — в городе она не встретила ничего и никого знакомого. Всё было напрасным.       Она не знала, куда идти. Боялась — не видя никакого смысла выбираться из кишащего фанатиками и аномалиями места, обязательно попадётся в чьи-нибудь лапы.       Неуверенность убивает. Кто сказал ей это?       Потому, когда на ПДА пришло сообщение от беглого сектанта, она не раздумывая согласилась на встречу.       Затем открыла ещё одно, непрочитанное. Вопреки традиции она не стала его удалять.       «Погиб сталкер Семецкий. Припять, район Госпиталя. Огнестрельное ранение.» ***       Она пришла рано утром, через два часа после рассвета. Лишний к тому времени совсем озяб, замучился терпеть ноющую боль в ноге и почти потерял надежду дождаться мести.       Устал беседовать с тенями, уговаривать их подождать и не прикасаться пока к его скованному болью и холодом телу.       Но на уговоры они не поддались. По-прежнему давили, внушали бессловесно одно и то же на разные лады:       «Ты совершил непростительное. Ты должен искупить вину. Это не поможет облегчить боль, не спасёт тебя от стыда. Но это — твой долг. Твой последний долг перед тем, как ты казнишь себя, Лишний…»       И он верил. Сил на неверие не оставалось.       К утру он исковырял до крови шею, ладони и запястья — все открытые места, до которых только смог дотянуться, не расстегивая тяжёлый броник и не прилагая усилий. Лицо пока не трогал, будто надеялся, что оно ему ещё пригодится.       Как рассвело, думал застрелиться. Собирался с мыслями, вертел пистолет в руке и всё не мог. Потому явление сталкерши показалось ему настоящим чудом.        Рыжая улыбнулась нагло, поприветствовала:       — Здравствуй, Лишний. Зачем звал?       Будто не видя наставленного на себя пистолета, присела напротив, заглядывая в глаза. На её плечи упал солнечный луч, расцветил взлохмаченные пряди медных волос.       Лишний не удержался, отвёл взгляд. Спросил:       — Зачем? Она пожала плечами.       — Захотелось. И изнасиловать тебя, и придти сюда, если ты об этом. Покурим?       Лишний хрипло рассмеялся, но сигарету принял. Запрокинул голову и молчал какое-то время, наслаждаясь острым вкусом дыма.       Рыжая тоже молчала, только смотрела пристально. Казалось — с усмешкой, но доброй даже, понимающей.       — Ты, кажется, поговорить хотел? — осведомилась она, демонстративно затушив окурок об пол совсем рядом с его ногой. — Так говори. Вижу, недолго тебе осталось.       Выглядишь слабым. Смотри, как бы мутанты заживо не сожрали.       — Не поговорить. Я хотел…       Пистолет казался слишком тяжёлым. Ещё тяжелее было удержать собственную руку.       Лишний поймал себя на мысли, что неверной рукой пытался прицелиться ей поточнее в голову — чтобы не мучилась зря. Садистом он всё-таки никогда не был…       — Давай уже, чего телишься? Или помочь тебе?       Рыжая улыбалась так же, как тогда, когда связывала его, проливала спирт на его раны. В ней совсем не было страха.       И, несмотря на то, что секунду спустя её лицо разлетелось по стенам кровавыми брызгами и осколками костей, Лишний всё равно почувствовал себя проигравшим. И вновь — виноватым.       «И зачем вообще было её убивать? Неужели он был настолько зол на неё? На неё ли? Не на тех, кто делал с ним гораздо более страшные вещи?       Она просто подвернулась под руку, на ней было проще отыграться. Другим он отомстить не сможет. Слишком слаб».       Подползти к мёртвому телу, забрать автомат он уже не сумел. Прикрыл глаза, падая в объятия милосердной тьмы. С надеждой никогда больше не видеть света.