Безымянные

      — Эй, проснись. Хватит уже разлёживаться.       Кто-то тормошил его за плечо. Он сделал вид, что не замечает. Знал: если надо будет — тут и мёртвого поднимут. Голос, зовущий его, был женским. Что за чушь? Откуда женщины…       До него медленно начало доходить: что-то неправильно. Что-то здесь не так…       По ушам резанул звонкий окрик:       — Младший брат Лишний, подъем! Во имя Монолита, мать твою растак!       Он проморгался, недовольно щурясь, и разглядел, как Рыжая, ухмыляясь, стаскивает с него одеяло.       — Иди ты… Сколько я спал? — Он нехотя присел на край постели, потирая глаза.       — Достаточно, скоро рассвет. Хорошо хоть выспался?       — Не то слово. Проснуться не могу никак. Подожди. Это ты?       — Что — я?       Рыжая попыталась состроить на своей обычной хитрой роже выражение недоумевающей невинности. Получилось у неё это примерно никак — будто саму себя спародировала.       — Слишком хорошо я спал во время выброса. Ты, что ли, помогла?       — Не понимаю, о чём ты, — она демонстративно пожала плечами. — Пошли, я баню затопила. И можешь не трястись — я тебя реально мыться зову.       — Кому что, а ей лишь бы помыться. — Лишний, влезая в чужую одежду, продолжал ворчать на ушедшую уже сталкершу — почему бы и не поворчать, если это безопасно, —       Помыться и потрахаться. В любой непонятной ситуации. Нашла время и место… Младший брат Лишний — тьфу, блин. Кто ж так в Монолите говорит? Хотя, если прям по официозу… Ритуал она, что ли, проводить тут собралась…       Имя божества, произнесённое в таком контексте, царапнуло горло, чуть было не застряло на полпути, но он осмелился, договорил. Если Он слышит, пусть слушает. Пусть приходит, если дотянется. Так даже лучше — не надо будет больше бояться.       Лишний поднялся, размял плечи. Постоял с полминуты, вслушиваясь в наступающее утро. В доме стояла тишина, и ни внешним зрением, ни интуицией присутствия безликих он так и не уловил. За окном заливался соловей — так звонко и «правильно», будто и не в Зоне совсем. А ещё говорят, здесь одно вороньё водится. За Периметром так говорят, конечно, кто в Зоне в такую ерунду поверит. Здесь всё что угодно водится — только прятаться успевай.       Он направился к двери и чуть не споткнулся — забыл о собственной хромоте. И, понемногу привыкая, вывалился на крыльцо…       От солнца он на секунду ослеп — таким оно было ярким. Жёлто-оранжевое, огромное, оно поднималось из-за горизонта, и от его лучей по обнажённой коже рук скользило зыбкое тепло. В воздухе головокружительно пахло весной, так, что он не удержался — достал сигарету, встал посреди двора, почти безоружный, подставил лицо прохладному ветерку…       Чем пахнет весна? Раньше ему некогда было задумываться. А сейчас он и сформулировать не мог до конца, что за чувство вызывает в нём всё это — солнце, ветер, утро в чужом доме и предстоящая опасная дорога. Кажется, это похоже на… Свободу? Надежду? ***       Рыжая шла первой. После поспешного завтрака и сборов она накормила Лишнего таблетками, и нога у него теперь совсем не болела. Но он всё равно едва успевал за сталкершей — та, хоть и шла неспешно, но его не щадила. И правильно — не успеют к вечеру найти ночлег, умрут оба.       За деревней тянулись заросшие колеи, кажется, не очень-то и древние — кто-то ездил здесь на тяжёлом грузовике не больше года назад. Редкость и глупость: кто в здравом уме поедет по аномалиям, если их и при ходьбе можно не разглядеть?       Под ногами стелились радужные лужи — вода в них была обычная, бурая, как после дождя, но сверху плавала разноцветная жирная плёнка, преломляющаяся разными цветами — будто бензин разлили. Рыжая обходила их осторожно, и Лишний шёл по её следам, доверяя её чутью.       Несколько раз дорогу им преграждали стаи слепых псов. Мутанты нюхали воздух чёрными провалами ноздрей, беззвучно лаяли и уходили. Лишний цепенел в ожидании, поднимал на собак ствол одиночкиного лёгкого пулемёта, но те вели себя неагрессивно.       После третьего такого явления он спросил, с чего хищные скотины вдруг подобрели. В ответ услышал только: «значит, так надо». Он молча согласился. К этому его уже приучили в Монолите — если тебя ведёт знающий или Старший, вопросов задавать не нужно.       К полудню Рыжая набрела на тушканью нору, и стрелять всё-таки пришлось. Безмозглые зверюги вырыли себе дом посреди дороги. Можно было бы и обойти их, но риск влететь в аномалию в зарослях был повышенный.       Рыжая стреляла, между выстрелами отмахивалась прикладом, Лишний тоже не стоял зря — уклонялся с грацией танцора, метко и быстро пристреливая зверюг.       К вечеру для них так и не нашлось достойного места для ночёвки. Но и проблем на свою голову они оба, к счастью, не нажили.       Лишний к тому времени уже еле шёл — при каждом шаге ногу дёргало болью, от бедра к колену. Он сжимал кулаки и брёл за тонущей в сероватых сумерках фигурой, ни слова не говоря о своём состоянии. Напарник из него сейчас никакой — если она поймёт, бросит одного. И это будет даже справедливо: в конце концов, он ей должен, а не она ему.       Ему было тревожно от этой мысли: остаться одному — опять без ориентиров на пути, без внятных целей. Даже карты нет — монолитовский ПДА он разломал на части сразу же, как только решил, что больше не вернётся в Припять. Лучше уж так — идти и терпеть, пока возможно. Может, и дойдёт куда-нибудь.       Мимо его взгляда проплывали невысокие холмы. Он цеплял их краем глаз, высматривал движение, вслушивался в мир вокруг. Тишина…       Рыжая ни с того ни с сего свернула к одному из холмов, поманила Лишнего к себе небрежным жестом. Уселась на землю и зарылась носом в рюкзак. Лишний постоял над ней немного, поводил вокруг дулом пулемёта, и тяжело опустился на землю. Рыжая протянула ему пакет с какими-то фантиками. Он достал один, развернул, понюхал.       — Это что, конфеты?       — Они самые. Угощайся!       Даже сквозь темноту Рыжая видела, как недоверчиво он на неё уставился.       — Конфеты? В Зоне? Еще скажи, что с Чёрным Сталкером меня познакомишь!       Он так и взирал на неё с удивлением, не торопясь есть. Рыжая невольно улыбнулась: милый он всё-таки. Ничего хорошего не ждёт от жизни и правильно делает.       — Они не ядовитые, я проверяла. Понадкусала, ещё когда на схроны того мужика наткнулась. Как видишь, живая…       Лишний принюхивался, разворачивая упаковку. По нему трудно было понять, что он думает, но Рыжая чуяла: радуется. Она сразу догадалась по его реакции: сладкое этот парень любит безумно.       — Бери тоже, — он раскрыл пакет, протягивая.       — Не хочу. Ешь сам. Считай, что это награда за то, что ты всё вытерпел и дошёл. — Она вытянула из рюкзака консервную банку. — Сейчас поедим и дальше двинем. Тут недалеко.       Спрашивать, куда они пойдут, он поленился. Слишком хорошо было вот так сидеть, будто на пикнике на свежем воздухе — усталость мешала воспринимать всё окружающее всерьёз, да и конфеты… На вкус они были как прошлое. То, хорошее прошлое, которое забылось. От приторной сладости вспоминалось что-то счастливое, безмятежное, но что именно он точно сказать не мог, слишком размытым всё было…       — Лишний! — Сталкерша в очередной раз потревожила его, прервав поток размышлений.       — М? — отозвался он, не переставая жевать. Она заговорила тихо, но твёрдо:       — Слушай внимательно: я сама не в курсе, откуда я это знаю, но в том, что я сейчас скажу, я уверенна на сто процентов. Мутантов в этих местах нет, люди тут надолго не задерживаются. Почему — понятия не имею. Здесь безопасно, но есть одно правило: нельзя оставаться до рассвета. Переночуем и уйдём, как только светать начнёт. Понял?       Он кивнул, поднимаясь с земли. Чего непонятного? И вновь потащился за ней из самых последних своих сил.       За холмом они нашли разбитый указатель: от названия населённого пункта осталось только «…ино».       Деревня стояла в низине. С десяток домов, не больше — чёрные скалы в наступающей тьме, молчаливые, чуждые. Огорожены невысокими заборами, почти одинаковыми. Меж домами — узкая протоптанная дорога в невысокой траве.       Вдвоём они быстро обшарили село на предмет опасностей: ни людей, ни мутантов действительно не было. Но встретилось кое-что похуже: участки выглядели ухоженными — ни одного заросшего вездесущим бурьяном. А за заборами — абсолютно сохранные дома.       Хоть бы один покосился или сгорел за столько лет, но все — целые. Вместо чёрных провалов окон — бледные стеклянные блики. С чего бы это?       — Рыжая, здесь точно безопасно? Он окликнул её, стараясь производить как можно меньше шума. Сталкерша обернулась.       — Здесь нет ни одного живого существа, не переживай. Я их слышу теперь. Аномалий немного есть, большинство невидимые, но мы их обошли уже. Так что…       Она развернулась к ближайшему дому, обошла забор. В окружающей тишине скрип калитки прозвучал оглушительно.       Лишний сам не заметил, как начал красться. Под ногами упруго прогибалась пыльная, утоптанная земля. Хромота мешала, но вбитые в голову алгоритмы не дали сбоя: будь ты хоть во все места раненным, а в опасности веди себя соответствующе.       Сталкерша же не обращала никакого внимания на его подозрения: обогнула цветущую яблоню, двинулась вглубь участка, к низенькому колодцу.       Поставила автомат рядом, беспечно заглянула в зияющую черноту и объявила:       — Аномалий нет.       Затем сняла с гвоздя громадное ведро, повешенное на цепь, и сбросила его вниз. Раздался громкий всплеск. Лишний не вздрогнул, но напрягся ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж. Рыжая же спокойно покрутила рычаг, будто это не требовало никаких усилий, поставила ведро на землю и стянула плащ, а за ним и водолазку…       — Последи за обстановкой, ладно? Если кого услышу, скажу.       Лишний демонстративно отвернулся. Опасность действовала на нервы, пробуждая в нём то, что он так старательно прятал: ненужные, неуместные рефлексы. И где всё это было, когда Рыжая сама жалась к нему, замёрзшая в одном белье, и звала в постель? Да хоть бы в бане с утра…       — Бррр! — Возглас прозвучал весело. — Давай теперь ты. Я посмотрю по сторонам.       — Да ну тебя. — Он обернулся и наткнулся взглядом на полуголое, бледное тело. Тяжело вздохнул. Холодная вода действительно сейчас не помешает. Может, хоть боль в ноге приглушит… ***       Заброшенный дом светился в темноте побеленным боком, в окнах не угадывалось движения. Деревянная дверь, покрытая облупившейся краской, заперта не была. Рыжая осветила фонариком веранду, всю заваленную древним хламом: на этажерке, прибитой к стене, валялись пустые бутылки, книги, грязные и местами окровавленные обрывки одежды, мутная от пыли хрустальная посуда, фотографии в рамках и потрескавшиеся фарфоровые статуэтки. И как это здесь уцелело? Кажется, часть вещей ещё со времен первого взрыва оставлена. Почему мародёры не вынесли?       Перед входом в следующую комнату висела светлая полупрозрачная занавеска, чуть покачиваясь от сквозняка. За занавеской обнаружилась просторная кухня с полностью сохранной мебелью и драной скатертью на столе.       В жилой комнате стояла застеленная кровать. Свет луны из окна пробивался сквозь тонкие шторы, и по крепкому, сколоченному из древесины столу лениво ползли тени плывущих по небу облаков.       Лишний поджёг стоящую на столе свечу. Упёрся ладонями в край стола и задумчиво поглядел в окно.       — Что-то здесь не так. Определённо… Рыжая подошла сзади, положила голову на его плечо.       — Всё здесь не так. Посмотрим, что из этого выйдет.       И тут его шеи коснулось холодное, острое.       До разума не сразу дошла суть происходящего, тело же отреагировало моментально. Всё в нём вскинулось в ответ на это нехитрое движение, и он напрягся, вытянулся…       — Что ты делаешь?       — Ты в настроении?       Вопрос на вопрос. Он не знал, что ответить. Сталь холодила шею. Какой ответ правильный?       Он ведь решил, что теперь всё будет по-другому. Решил — почему? Так ли это плохо?       Лезвие заскользило по тонкой коже, по зажившим царапинам, щекотно и аккуратно, дразня.       Всё тело зудело от предвкушения, от задавленной им же самим жажды…       Он не смог ответить. Как и всегда.       Только кивнул — медленно, чтобы не порезаться ненароком.       По шее, у затылка, скользнул кончик языка. Остановился ненадолго и затанцевал, очерчивая позвонки, ниже, к закрытой курткой части. Лишний прерывисто вздохнул.       Прикосновения, нежные, бережные — как будто и нет у его горла прижатого ножа. Будто так и нужно.       — Расстегнись.       Не просьба — приказ. И оттого даже легче.       Желание сопротивляться таяло, как воск на подожжённой свече.       Он поднял отяжелевшие руки, подергал молнию куртки. Опустил её вниз, потянулся к ремню. Расстегнул его каким-то чудом — думал, не получится с первого раза. Завёл руку за спину, желая притронуться…       — Нет. Стой.       Ледяные пальцы невесомо коснулись груди. Между ними и едва наросшей на ранах кожей проскакивают сладкие искры от трения, едва ощутимые, лёгкие. От того, что она трогает шрамы — неуютно. Чуть царапни — и всё разойдётся, обнажит плоть и кровь.       Хочется поёрзать, вывернуться…       Но нож у горла прижат крепко.       — Я тебя не порежу. — Горячий шёпот у самого уха, такой же щекотный. — Если не будешь дёргаться.       Последняя фраза — с подтекстом, с двойным дном. Ясно, что не порежет в любом случае, но притворяется — может, даже не для себя, а для него.       Чтобы он отпустил себя.       И он отпустил… По телу в ответ прокатилась волна возбуждённой дрожи.       Рука Рыжей скользнула вниз.       Холодные пальцы сжали его плоть — чуть на грани боли, но умело. Он помог — стянул тесные трусы, подался вперёд, навстречу упругой хватке. Но даже сказать ничего не смог.       Сложно укладывать мысли в слова, когда ты весь — дёрганная шарнирная кукла, нанизанная на сверхчувствительные нити нервов.       Рыжая снова притронулась к нему — властно и спокойно, точно зная, как нужно.       Он пожил ладонь на её запястье, напряжённое, жилистое, её рука ритмично задвигалась вверх и вниз — пока ещё неторопливо. Он вскинул бёдра, прося ускорить темп…       Она поняла.       И ускорилась — чётко и ритмично, короткими рывками. Механистично и равнодушно даже — можно было бы подумать так, если бы не сбившееся дыхание на его шее.       Он подумал:       — Ей ведь нравится именно так. Почему?       И вдруг услышал тихий голос в своей голове:       — А тебе — нет?       Её рука разжалась. Она убрала нож с его горла — отошла и наклонилась, чтобы погрузить лезвие в голенище ботинка.       Ещё несколько секунд он стоял, растерянный, и не знал, что делать. Кажется, надо одеться. Как же неловко вышло…       — Повернись.       Он послушался. Развернулся к ней лицом, всё такой же полураздетый, смущённый.       Рыжая потянулась к нему, коснулась губами губ. Прижалась к его груди на секунду и сказала:       — Ты думаешь, я унижаю тебя этим. Знаешь, что думаю я? Нет в этом ничего унизительного.       И, не отрывая взгляда от его глаз, медленно опустилась на колени.       — Уж этого-то ты не боишься?       Шершавые губы коснулись низа живота. Ещё раз и ещё — оставляя дорожку сухих поцелуев.       Он заворожено наблюдал, как она без всякого стеснения и отвращения лизнула его член — неторопливо, от основания к головке, и без всяких предисловий вобрала его в рот. От резко нахлынувшей дрожи в ногах его шатнуло, и он едва удержал равновесие.       Внутри было влажно, горячо. И даже слишком туго — он не сразу понял, почему: только когда она задвигалась, покачиваясь на пятках, до него дошло: он достал до горла.       Вцепляясь онемевшими пальцами в край стола, он осторожно толкнулся навстречу… Раз, другой. И вскоре задвигался с ней в одном ритме, теряясь в ощущениях, не боясь быть грубым… Она положила руку на его бедро, поощряя, требуя: быстрее.       За долгие минуты она так и не издала ни звука. Молча насаживалась горлом на член и лишь иногда отстранялась, чтобы вдохнуть. Даже не давилась.       Когда Лишний почувствовал, что уже на пике, и попытался отодвинуться, она не позволила — вцепилась ногтями в его поясницу, прильнула теснее…       Очнулся он уже от того, что она отстранилась и хрипло закашляла. Он торопливо — насколько позволяло состояние, натянул камуфляжные штаны и присел рядом с ней.       — Ты в порядке?       — Ага… — Она потянулась к рюкзаку, хлебнула воды, вытерла рот. Привалилась к Лишнему боком — лениво и как-то по-свойски. Он обнял её за плечи.       — У тебя лицо такое, будто что-то случилось.       — Я вспомнила… Не событие. Только ощущение. Я, оказывается, жутко боюсь удушения…       — А у нас много общего, — улыбнулся Лишний.       — Ты так и не вспомнил, кто тебя подвесил?       Её взгляд — прямой и колкий — заставил его поёжиться.       — Лучше бы не помнил… Я не знаю, что они такое. Но это точно были люди без лиц. Знаешь, что странно? В твоём присутствии они больше не появлялись.       — Это к лучшему. Не хватало ещё, чтобы тебя психозом во время боя накрыло.       — Да ну тебя. — Он ткнул её кулаком в бок. — Сама ты психозом тронутая.       — А я разве отрицаю? — В полумраке он разглядел, как уголки её губ дёрнулись — она попыталась улыбнуться. — Я спать. Разбуди через два часа, сменю тебя. Держи обезбол. — она вложила в его руку упаковку таблеток. — Возьми одну, до болот ещё минимум сутки пути. Пусть у тебя будут на случай, если совсем припрёт.       — Таблетки, патроны… Рыжая, почему ты так со мной? Я же почти ничем не помогаю. С чего такая доброта?       Сталкерша долго не отвечала. Вывернулась из объятий, прямо в ботинках улеглась на постель. И, наконец, заявила:       — До того, как ты пришёл в Монолит, ты хоть раз ходил в рейд одиночкой? В какой группировке ты состоял? Не помнишь?       — Не помню…       Рыжая ворочилась под своим плащом, стараясь уместиться под ним. Лишний приблизился, укрыл её. Она подняла на него взгляд.       — Я тоже этого не помню. Но знаю одно: одиночка — это мишень. Для всех: мутантов, бандитов, да тех же вольных, сбившихся в кучу. А женщина-одиночка никогда не отделается простой пулей в голову. И если смерть для меня уже не так страшна, то есть вещи более неприятные. Так что, пока нас двое, у нас обоих есть шансы. А теперь дай спать, зануда…       — Спи.       Он склонился, держась за спинку кровати, и аккуратно поцеловал Рыжую в висок.       — Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее.       Она не ответила. Только едва заметно приподняла уголки губ. И он на мгновение вновь увидел её лицо — расслабленное, довольное — таким оно бывало пока лишь несколько раз, и всегда — ненадолго. ***       Ей снилось странное. Белый туман, убаюкивающий и прохладный, а за ним, за границей восприятия, далеко-далеко, пряталась её цель. Цель её была ни предметом, ни образом — только точкой на горизонте. Зерном, из которого прорастёт нечто — она ещё не знала, что именно. И в своей жажде разгадать, изучить, открыть она тянулась к этой точке, плыла к ней по облачному морю, но добраться не могла — точка отдалялась, терялась, исчезала в размывающихся очертаниях.       Снился и другой сон. Не в первый раз. Она знала, что сон мучает её уже много лет.       Будто бы она идёт домой — по грунтовым дорогам, заброшенным сёлам и безлюдью. Идёт монотонно, почти бесконечно, по дороге теряя силы, надежду, саму себя.       Но в конце, всё же, приходит. Вот он — одноэтажный домик за покосившимся забором, калитка открыта, и дверь нараспашку — здесь её ждут. Пушистый рыжий кот сидит у порога, смотрит на неё сытыми осоловелыми глазами. Она наклоняется, гладит его, не то Мурзика, не то Ваську, да и какая разница, как его зовут.       Проходит в сени, где пахнет ветхостью и уютом одновременно, снимает куртку с уставших плеч, но не разувается почему-то, словно знает — ей не остаться здесь надолго. Из кухни слышится весёлая болтовня телевизора, за столом сидит мама — женщина лет сорока, брюнетка в цветастом старомодном халате, смотрит в экран, поглощённая зрелищем, не оборачивается, когда Рыжая садится за стол и наливает себе чаю.       Рыжей на это, в общем-то, всё равно, чего мать зря дёргать. Рыжая ест домашнее печенье, думает о каких-то своих делах, собирается уйти в свою комнату. И вдруг понимает: вокруг стоит звенящая тишина.       На столе слой пыли и надтреснутая чашка. Окна разбиты, осколки стекла мутно пропускают лучи солнца снаружи, пылинки танцуют в этих лучах. Рыжая не поднимает глаз.       Не нужно. И так всё очевидно.       Она здесь одна, матери нет, да и дома никакого нет, снесён давно.       И Рыжей уже нет тоже. Она — призрак, запертый внутри воспоминаний о том, чего никогда не случалось на этом свете. Стены все в трещинах, вот-вот опадут на землю грудой развалин, погребут её под собой. И она навсегда останется здесь, в мире, которого не существует, в той жизни, которой у неё никогда не будет.       Рыжая вскакивает, бросается в тёмный проём двери, двумя прыжками преодолевает коридор, и…       Просыпается, стоя посреди комнаты. ***       Протереть глаза. Успокоить лихорадочное дыхание. Отшагнуть назад. Потому что… Кажется, за бледной занавеской что-то стоит. Широкое, неправильное.       — Лишний. — Она с трудом вспомнила его имя. — Ты чего здесь?       — Лишний, — повторило оно с той же интонацией. — Ты чего здесь?       Голос был низким, вибрирующим. Фигура за занавеской не двигалась, только склонила круглую, бугристую голову на бок, как бы приглядываясь.       И до Рыжей дошло: это слишком большое, чтобы быть Лишним. Оно чужое. И оно разговаривает…       — Ты чего? Здесь? — повторило оно, и дёргано, медленно приблизилось, натягивая полупрозрачную ткань занавески. Ткань намокла, и сквозь неё проступили округлости разного размера, склизкие, блестящие. А среди них, посередине, торчала безвольно свесившаяся человеческая голова.       Страх плеснул в лицо туманной моросью, сковал руки льдом. Рыжая развернулась, бросилась в жилую комнату — недостаточно быстро, как сквозь мутную воду. Споткнулась, влетела плечом в дверной косяк. Крик получился жалким.       — Лишний! Где ты?!       У стола зашевелилось то, что показалось поначалу кучей бесформенного тряпья. Приподнялось и воззрилось на Рыжую заспанными глазами. Вроде, он… Лицо — его. Одежда — тоже. Живой. Хорошо…       Рыжая с размаху влепила ему бодрящую пощёчину. Обернулась назад, захлопнула дверь в комнату, забаррикадировала стулом — быстрее, быстрее.       — Валим! Вставай!       Второпях схватить свой плащ — в нём запас первой необходимости припрятан по карманам. Автомат — разбить прикладом стекло — не то, не так. Открыть защёлку… За спиной уже дёргают ручку двери.       Она выскочила в окно первой, собрав своим телом — сонным, неповоротливым — все стекла с подоконника. Режущая боль прошила ладонь насквозь — силой воли она проигнорировала это, сейчас не до того.       — Нахрен рюкзак! Хватай ружьё и ко мне!       Лишний схватил с пола пулемёт, закинул на плечо свой рюкзак — тощий, лёгкий, в нём почти ничего нет. Идиот…       Полез на стол еле-еле, слишком медлительно.       В доме раздался треск — хлипкую преграду выломали.       Рыжая вскинула автомат, протиснулась в оконный проём, стараясь дать Лишнему достаточно пространства для манёвра. Загрохотали выстрелы — она, не глядя, выпустила в комнату половину обоймы. Лишний, ошалевший и шокированный, забарахтался, вывалился на землю.       Оружие за спину, протянуть руку, помочь подняться…       Бежать, не оборачиваясь — мимо яблоневых веток, к калитке, на дорогу… Она остановилась ненадолго, проверяя — напарник успевал за ней.       И тут из недр дома поднялась волна. Воздух завибрировал от высокочастотного, скрипящего, скрежещущего крика — оно звало своих.       Оглушённая, сталкерша согнулась пополам, хватаясь за голову, но не забыла, зачем остановилась — замахала рукой, маня Лишнего за собой, вытащила из кармана пистолет. И припустила вперёд — к далёкому холму, за которым можно было скрыться, отдышаться.       А из домов уже выходили навстречу первым лучам солнца другие существа — искривлённые, хромые, жирно блестящие на свету торчащими по всему телу прозрачными мешками из деформированных органов. И визжали, вопили, стрекотали на разные голоса…       Рыжая стреляла беспорядочно — в кого попало, отдача билась в раненную ладонь, вталкивая осколок стекла глубже.       Взгляд выхватывал детали — многосуставчатые вывернутые руки и ноги, тяжёлые животы, что мешали тварям двигаться быстро — внутри них, в розовом месиве, виднелись какие-то чужеродные вкрапления.       Только остановившись у края села, чтобы отогнать их от Лишнего, выбивая последние патроны, Рыжая разглядела: в животе одного из существ, ковыляющего на коротких, неровных ногах, торчал чёрный наёмничий шлем.