Безымянные

      Как только мир перед глазами схлопнулся, превратившись в плоскую стену темноты, Рыжая сильнее схватилась за руку Черного Сталкера и, спотыкаясь, зашагала за ним куда-то в пустоту.       В интенсивном чёрном цвете она постепенно стала различать другой, едва заметный оттенок. И чем больше она старалась его рассмотреть, тем явственнее он становился.       Густо-багровый. Такой цвет можно увидеть, если надолго закрыть уставшие от света глаза. Такой цвет наверняка видят младенцы в материнской утробе. Будто кровь, разлитая по зрачкам, ослепляющая, и потому почти чёрная.       Ноги вязли во тьме, рука, держащаяся за единственную опору — чужую руку, предательски соскальзывала. И Рыжая вцепилась в эту руку ногтями, до самой плоти.       Окружающая тьма была вязкой. Она обволакивала её тело липкими касаниями, ложилась на лицо жирной плёнкой. Тьма была неоднородной — стекала сверху-вниз ржавыми струями, висела в воздухе багровым маревом, просачивалась в лёгкие горькими брызгами.       Она звучала — гулом и шёпотом, распадающимся на тысячи голосов, влажным чавканьем под сапогами. И она пахла мясом.       Не свежим, а пролежавшим на солнцепёке пару дней. Облепленным мухами, прогорклым и кислым.       — Держись за меня. Лучше не смотри.       — Почему? Мы здесь не одни?       Голос Рыжей прозвучал глухо, будто тут же утонул во тьме. И тьма встрепенулась в ответ на него — сгустилась, обрела форму, приблизилась.       К Рыжей ринулось нечто — страшное, безглазое, исполосованное порезами. И улыбающееся так счастливо, так наивно, что только по этой улыбке она смогла его узнать. Лишний.       Лишний открыл рот, коротко сказал что-то: слов она не различила, только поняла — он зовёт её. Он счастлив. Он хочет поделиться.       Он зовёт туда, где боли нет предела, где путём боли можно познать всё. Туда, где боль станет опорой, которой Рыжей так не хватает. Любящей матерью, вечно принимающей.       — Не слушай, — произнёс Черный Сталкер, но она уже не могла перестать воспринимать — не слова, не звуки, а смысл того, что Лишний хотел до неё донести.       Он просил не бросать его. Не бросать их всех. И если она не хочет пойти с ним, пусть выпустит их. Всех, кто томится с ним в тишине без времени и без надежды.       Он говорил, как они хотят вырваться и обрести воплощение — чтобы видеть, чтобы слышать, чтобы… Поглощать других, имеющих форму и тем самым становиться сильнее.       Рыжая шарахнулась от него, не выпуская из руки чужую ладонь, и тут, с другой стороны, её схватили за предплечье. Худые детские руки, бескожие и слабые. Сквозь гул тьмы звенящим колокольчиком зазвучал детский смех.       — Нет! — она рванула в сторону, высвобождаясь. И чуть не ослепла — мир резко обрёл цвета.       Они выпали в реальность, и Рыжая ощутила, насколько легче стало идти по земле. Горло царапнул поток свежего, сухого воздуха, пахнущего пылью и весной.       Она остановилась, согнулась пополам, сдерживая тошноту. Сделала несколько глубоких вдохов и услышала:       — Отпусти уже.       — Извини.       Она резко выдрала свои ногти из ладони Рэда Шухова. На секунду ей показалось, что его кожа была слишком жёсткой для человеческой. Рыжая рассмотрела свою руку, и не обнаружила на ней следов крови.       На одежде тоже ничего не осталось — липкая плёнка растаяла в воздухе, как только тьма рассеялась.       Впереди, в сумерках мерцали и шумели аномалии — Электры рассыпались бледными искрами и трещали, как сомкнутые меж собой оголённые провода, Газировки светились в темноте кислотно-синеватыми бликами.       Воронки и гравиконцентраты поднимали в воздух пыль, траву и листья, шуршали и давились ими, разбрасывая вокруг.       Аномалии располагались полукругом и светились вдали до самого горизонта — было похоже, что они огибают заброшенный посёлок плотным кольцом.       — Красиво здесь. Это ты сделал?       Рыжая обратила взгляд на Чёрного Сталкера — он возвышался над ней в отсветах аномалий, и в сумерках его тёмно-синие глаза загорелись ярче.       — Да. Нравится?       — Выглядит как отличное ограждение. И красиво очень.       — А ты смелая, — отметил он. — Журналиста после того, что он там увидел, полдня тошнило.       — Что это было? Это… — Рыжая достала сигарету, затянулась, стараясь собраться и вернуть себе здравомыслие, — Это что, мои кошмары?       — Нет. Это твари, которых не должно быть. Образы из тупиковых ветвей вероятностей, которые относятся к тебе напрямую.       — Эээ… Что? — Рыжая посмотрела на него, как на психа. — Тупиковые вероятности, образы. Как это вообще? И почему они ко мне лезли?       Чёрный Сталкер начал объяснять с таким видом, будто раскрывает скучную тему у школьной доски, а дети не хотят его слушать:       — Как бы тебе попроще объяснить… В общем, они хотели, чтобы ты помогла им выбраться в реальность. Там был тот монолитовец, с которым ты пришла к Болотному Доктору, так? Возможно, это то, чем он стал бы, оставшись в "Монолите". Но он таким уже точно не станет — он принял другое решение.       — А ребёнок? — ужаснулась Рыжая. — У меня мог быть ребёнок?       — Видимо, мог быть. И его уже не будет.       — Какая мерзость, — скривилась она. — Хорошо, что это не реально.       Рэд улыбнулся одними уголками губ.       — Я сейчас скажу тебе то, во что тяжело будет поверить. Но ты уж постарайся. Этого не будет знать никто, кроме нас. Одной из таких тварей когда-то был Монолит. Он вырвался оттуда вслед за Зоной и смог закрепиться на её теле, как паразит.       — Подожди, вслед за Зоной?       — Да. Первой была Зона. Но Зона… Это сложно объяснить. Она — создание иного толка, она скорее имеет положительный заряд. Она питается не уничтожением — её наоборот подпитывает созидание. Все те мутанты, которых мы здесь находим, артефакты, её чудеса — это, скажем так, форма творчества. А вот Монолит… Он просто хочет жрать.       — Похоже на то, что я о них слышала. О монолитовцах, — Рыжая усмехнулась. — Они какие-то дикие вещи творят. Я как-то раз мысли Лишнего услышала. Ну, этого парня, с которым пришла на Болота.       — Я знаю, как его зовут, — перебил её Рэд. — Последние пару дней за ним наблюдаю. С тех пор, как узнал о тебе от Марка.       — Лишний думал, что Монолит питается страхом, унижением, болью и ещё чем-то там. Получается, это правда? Я думала, они просто кучка фанатиков, собравшихся вокруг каменной глыбы…       — Кучка фанатиков, — Рэд покачал головой. — Если бы они сами по-настоящему верили в своё божество. Они — зомбированные Монолитом. Люди со сломленной волей, с повреждёнными пси-воздействием мозгами. Если Монолит прикажет им поклоняться, например, чумной пси-собаке, фанатизма в них не убавится, поверь. Они находятся под прямым ментальным контролем. Без шансов на свободу действий.       — Охотно верю, — согласилась Рыжая. — Глядя на то, что с Лишним стало… Но меня вот что интересует: ты сказал, Зоне и Монолиту удалось выбраться. Это как вообще? Их что-то приманило? Что сейчас сдерживает остальных от того, чтобы выйти к нам… Оттуда?       — Учёные «О-Сознания». Их приманили учёные О-Сознания. Их эксперимент, «Излучатель» — тот, который стоял рядом с Чернобыльской Станцией, стал маяком для них. Ты же слышала про то, что Зона появилась в результате экспериментов с Ноосферой?       — Слышала, конечно. И что, они до сих пор там? Экспериментируют?       — Нет, конечно. Я их убил. Излучатель сломал — его уже никто не включит, так что Зона уже не должна кардинально измениться. И второй излучатель, который в Рыжем Лесу стоял, я тоже взорвал — для надёжности.       Рыжая посмотрела на него с нескрываемым уважением:       — Ты убил их за создание Монолита?       — Нет. За другое. И это уже не важно.       — Ага… Хорошо. А Стрелок что? Все говорят, что он уничтожил Выжигатель мозгов, и убил учёных.       — А Стрелок посмотрел цветные сны и пошёл домой. Я решил — пусть про него сложат легенду. Так было проще.       — Ладно. Хватит с меня информации, а то у меня сейчас кукуха последний аккорд прокукует, — Рыжая устало рассмеялась и почесала в затылке. — Здесь можно выспаться спокойно?       — Вся деревня в твоём распоряжении. Кроме вон того здания — там живу я. И вот этого домишки, — Рэд указал на покосившийся сарай вдалеке. — Там живут мои контролёры.       — Чего?! — Рыжая не смогла сдержать удивления. — Твои контролёры? Это, типа, у тебя домашние питомцы, что ли?       — Типа да, — Рэд пожал плечами, — Они старые уже, в дикой Зоне не выживут. Попросили защиты, и я разрешил им здесь жить. И, пока не забыл: встретишь огромного кота — не обижай его.       — Понятно. — Рыжая развернулась на каблуках берцев и направилась в сторону домов.       — Встретишь огромного кота — не обижай. Встретишь Чёрного Сталкера — лучше беги. И, главное, Рыжая, не ешь жёлтый снег… — Ворчала она себе под нос, подходя к домам. Ворчала больше по привычке — как ни странно, приказной тон Чёрного Сталкера не вызывал в ней никаких негативных эмоций, никакого желания сделать всё наоборот просто из чувства противоречия.       Рэд показался ей каким-то уравновешенным, адекватным, что ли? Сила, которая исходила от него, казалась естественным продолжением его личности, она ему шла. И его просьбы-приказы потому не вызывали в Рыжей отторжения. И ещё…       Что-то тёплое было в нём. Будто смутно знакомое. Такое чувство бывает, когда всматриваешься в позабытое уже лицо давнего друга, ещё не узнаешь, но уже отчасти помнишь — этот человек не чужой тебе.       Свой?       — Ага, конечно, — сказала она себе. — Пока я его тут разглядываю, как чудо какое-то, он там себе думает, как кожу будет с меня сдирать и кости ломать. Или как он там рассчитается за Журналиста. Хоть сову об пенёк, хоть пеньком сову, всё равно сове не жить…       Рыжая подошла к двери первого попавшегося дома — хлипкой, висящей на одной петле. Потянула на себя заржавевшую ручку.       Внутри дома было прохладно и сумрачно, пахло землёй, мхом и плесенью — в наполовину прогнившем полу зияли дыры. Ощупывая носком берца доски на предмет прочности, она прошла сквозь опустевшую кухню с выбитым окном, в проёме которого подрагивали грязные занавески и добралась до спальни — в комнате стояла одна лишь голая кровать с провисшей сеткой.       — Идеально, — сказала Рыжая себе, и, подложив рюкзак под голову, упала на постель. И уснула, как в последний раз в жизни: крепко и почти без снов. ***       Проснулась она от ощущения чужого присутствия.       Не открывая глаз и никак не выдавая своего пробуждения, она прислушалась к ощущениям: существо, явно нечеловеческого происхождения, шарило по ней мутным взглядом. Существо опасалось: тревожно сипело и время от времени резко дёргалось: видимо, поглядывало в сторону входа. Сомневается? Правильно делает: любой другой сталкер уже напал бы на него.       Рыжая постаралась прислушаться к мыслям существа, но вместо смеси инстинктов, рефлексов и ощущений, как в голове у кровососа и снорка, на неё обрушилась каша из образов, предчувствий и обрывков слов. Понять эту мешанину было сложно, ещё сложнее — прочитать в ней эмоциональный посыл. Потому Рыжая просто открыла глаза.       В тёмном углу комнаты едва различалась серая фигура в лохмотьях. Тощая, сгорбленная, но при этом всё равно громадная. Лысая голова, вся в грязных струпьях, напоминала гнилой картофель — такой же сморщенной и круглой она была. Слепые, затянутые бельмом глаза смотрели осмысленно — взгляд был прикован к лицу Рыжей.       — Здравствуй, — сказала Рыжая, садясь на кровати, и подкрепила слово мысленным импульсом, чтобы существо точно её услышало. — Ты контролёр, да?       — Здравствуй, — повторило существо мысленно. — Я не контролирую, слабый. Раньше мог. Сталкер, я не враг.       — Я знаю, — ответила Рыжая. — Был бы враг, уже убил бы. Но ты не убил. Что ты хочешь? Рэд сказал, чтобы я с вами не разговаривала.       — Вожак защищает, — оживилось существо, и в его нечётких мыслях прорезался оттенок восхищения. — Он не запрещал нам говорить. Я хочу сказать.       — Что? — нахмурилась Рыжая, — Что ты хочешь сказать?       — Мы боимся. Что-то должно измениться. Вожак не понимает. Ты понимаешь?       — Не понимаю, — она действительно не понимала, но кожей ощутила страх мутанта. Безотчётный и ничем не обоснованный, но сильный. Мутант верил, что для страха есть причина, но ни в слова, ни в концепции оформить её не мог.       — Война придёт. Она будет, и мы все станем мёртвые. Или хуже… Ещё даже нет причин, ещё ничего не случилось. Но мы чуем. А Вожак говорит — всё ерунда. Почему Вожак не слышит? Он не защитит?       — Не знаю… — честно ответила ему Рыжая. — Если что-то случается в Зоне, Чёрный Сталкер должен об этом знать. Мне кажется, ты старый и бредишь. Всё будет хорошо.       — Хорошо, — повторил за ней мутант. — А если не будет? Ты поможешь?       — Как я вам помогу? — удивилась Рыжая. — Я, конечно, теперь покруче простых сталкеров, но чтобы мутантов от войны спасать? Да и что за война-то? Если группировки между собой будут разбираться, кто их остановит? Я тебе что, бронепоезд с омоном?       — Не сталкеры, — контролёр покачал головой. — Страшнее будет. Но мы верим тебе. Мы знали, что ты случишься. И что война случится. Обещай, что поможешь.       — Ну, если вы верите, — Рыжая нашарила в кармане пачку сигарет, с умным видом достала предпоследнюю. — Верьте дальше. Я-то здесь причём?       — Злая, — мутант, кажется, обиделся. Засопел громче и поднялся, опираясь о стену. — Ты для этого такая злая. Я понял — всё будет хорошо. Я пошёл.       — Иди, — махнула рукой Рыжая. — Не дуйся, что я твой бред всерьез не принимаю. Будет война — вы у Шухова за пазухой живёте, вам волноваться нечего. Так что спи спокойно, чудо ты чернобыльское.       Любуясь на сигаретный дым, тающий в солнечных лучах из окна, Рыжая удивлялась себе: с тех пор, как она начала слышать мутантов, понимать их разум изнутри, она совсем перестала их бояться. На смену страху пришло любопытство. Такое чистое и звонкое — как если в детстве знакомишься с новым ровесником во дворе, и вот через пять минут уже думаешь «мы станем друзьями».       Может, и прав этот мутант, и она должна будет помочь им? Не просто же так Зона возвращает её из мёртвых раз за разом. У всего этого явно должна быть какая-то цель. Если кто и знает наверняка об этой цели, то только Чёрный Сталкер. Рыжая решила — спросит его при случае. И отправилась обследовать деревню на предмет возможных опасностей. ***       Рэд давно ждал появления пятого. Ощущал — в весеннем воздухе Зоны витало предчувствие нового, Её вдохновение.       Пятый мог бы исполнить роль, которая изменит невидимый баланс в Зоне — так же, как это было с Доктором, с появлением которого здешняя жизнь людей и мутантов стала гораздо выносимее.       Пятый мог стать ему если не другом, то хотя бы достойным собеседником. Приятелем, с которым можно будет говорить на одном языке, ведь с живыми и неотмеченными Зоной людьми он давно потерял связь.       Шухов думал — пятый не будет создан Монолитом. Надеялся, что по этой причине новому существу достанется иная доля, чем всем им — и ему, чья агония длилась неделю под бетонной плитой Саркофага, и Семецкому, который не представлял, о чём просил; и Журналисту, чудом сохранившему в себе человеческие черты, и Болотному Доктору, превращённому в живую функцию.       Но всё оказалось гораздо прозаичнее. Пятый умер мучительно и страшно. Его участь сам Рэд никогда бы не предпочел своей. Пятый оказался всего лишь девятнадцатилетней девчонкой, не имеющей понятия о своей цели в этом мире.       И, очевидно, расходным материалом.       Когда Шухов лично убедился в том, что Зона — неиссякаемый источник нового, вдруг создала криво склеенный гибрид — копию его самого и Семецкого, он осознал это со всей ясностью.       Пятая — просто биомашина, заточенная под конкретную задачу. Когда будет достигнута её цель, её просто уничтожат, как отработанный материал.       Но Рэд знал, когда-то испытав это на себе — Зона никогда не может убить то, что породила. Она просто не способная на осознанное разрушение.       И, если она захочет смерти девчонки, то он, обязанный исполнять подобные прихоти — в любом случае воспользуется своим правом на отказ. ***       Рэд сидел на сцене заброшенного дома культуры и размышлял. Это больше напоминало молитву — обращаясь к Зоне, он каждый раз ощущал трепет, сравнимый разве что с чувствами религиозных адептов. Но покорно склонять голову перед своей создательницей он не собирался — подозревал: отдай он ей право на решение хотя бы однажды, и в следующий раз она заставит его силой. Сметёт, как карточный домик, последние его принципы — эти стены, на которых держался его разум. И он уже не сможет ей возражать.       Он спросил в пустоту:       — Разве так дела делаются?       Ответом ему была тишина. В проёмах разбитых окон шуршал ветер, в лучах солнца, пробивающихся снаружи во тьму огромного зала, кружилась пыль. Пыль уже замела его следы, или в этот раз он забыл их оставить?       Иногда он забывал подражать живым — дышать, мерить землю шагами, чувствовать боль и радость. Не хотел, и всё равно забывал.       Рэд переформулировал вопрос.       — Я знаю, что за всё время своего существования она только вредила. Она бракованная, так? Но раз она оживает, значит, у неё ещё есть шанс. Ты ещё не приговорила её окончательно. Я должен помочь ей исправиться.       — Можешь.       Он почувствовал прикосновение к своему разуму, лёгкое, едва ощутимое. Одобрение. И тут же — резкое и чуть болезненное.       — Под твою ответственность.       — Не удивила. — Он улыбнулся, искренне и открыто. — Здесь всё под мою ответственность. И за это тебе спасибо.       Он опустил глаза, собираясь с мыслями. И с лёгкой грустью произнёс:       — Ты создала её для чего-то. Но почему для этого не подхожу я? Ты же знаешь, я бы сделал всё, что нужно. Вынес всё, что нужно. Да и Семецкий… Она на него похожа — умирает почти каждый день, воскресает так же, как он. Нечестно было бы обрекать на такую судьбу ещё одного человека. Скажи, ты от нас устала? Если всё пройдёт успешно, ты нас заменишь?       — Нет.       Он снова ощутил прикосновение, на этот раз тёплое, убаюкивающее, словно его завернули в мягкий плед.       — Ты вынес слишком много. И всегда был один.        А затем, абсолютно нейтральное:       — Семецкий — ни при чём.       — Ладно… Я тебя понял. И, если тебя это интересует… — Он медленно вдохнул запылённый воздух, — В общем, я тебя тоже. Последний вопрос: она думала, что приговорена. Можно ведь сказать ей, что у неё есть шанс, когда я её исправлю? Если она будет постоянно бояться, это сделает только хуже. Так я не смогу переманить её на нашу сторону.       — Успокой её, — донеслось до него тихо, шипяще, как сквозь помехи, — Но сначала — исправь. Чтобы она больше не повторяла ошибок. — Понял.       Голос Зоны покинул его. И он остался один — принимать своё решение.       Рэд пошарил в карманах рваного плаща, наткнулся на холодный металл. Как назло, уже два дня подряд он носил в кармане старый бандитский нож. Теперь точно знал, зачем.       Обычно он не таскал при себе оружия. Ножи часто ржавели и распадались в труху прямо у него в руках, огнестрел работал не так, как нужно, или вовсе отказывался работать, несмотря на отсутствие поломок.       Он повертел хромированное лезвие в руках. Спросил то ли у ножа, то ли у самого себя:       — Может, обойдёмся малой кровью?       И сам же ответил:       — Обойдёмся. Но совсем без крови здесь никак. ***       Девчонка стояла у северного края посёлка — маленькая фигурка в коротком плаще. Курит, любуется на аномалии. Рэд подошёл беззвучно, глянул из-за плеча — в её глазах застыла безмятежность. Мыслей различить вновь не смог — только отголоски эмоций. Думает о хорошем. Сильный она, всё-таки, псионик — никто другой скрывать свои мысли от Шухова ещё не мог. Или её защищает сама Зона? Рэд ведь не видел её, пока не узнал о ней от Марка. Просто не чувствовал её присутствия в Зоне - ему казалось, что она и правда умерла.       Заметив его краем глаза, она вздрогнула и резко обернулась.       — Пойдём, — сказал Рэд. — Нам нужно обсудить кое-что.       Рыжая ссутулилась, отвернулась, пряча лицо. Похоже, и так поняла — начнётся тяжёлый разговор.       Ледяной волной вокруг неё всколыхнулся инстинктивный страх за жизнь. Но она всё же двинулась за Рэдом, медленно, неохотно.       — Ты не сможешь уйти, — произнёс он, не вкладывая в свои слова эмоций. — Аномальное поле закольцовано. Можешь не пытаться убежать.       — Я знаю, — глухо ответила Рыжая, всё так же глядя в сторону. — У меня есть предчувствие, что я не должна больше жить. И что это будет справедливо. Я даже почти верю в это. Почему ты в тот раз меня не прикончил? Оставил мне ещё один день?       — Я тебе не врал, — Рэд замолчал на секунду. Жаль её было, всё-таки…- Не хочу тебя убивать.       — А надо, — Рыжая вдруг нервно рассмеялась. — Ты тоже чувствуешь, что так надо?       — Это уж мне решать. — Отрезал он, подходя к поваленной ограде одного из домов. — Ты курить хочешь. Я подожду.       Рэд пропустил её вперёд, наблюдая. Рыжая приблизилась к дому, облокотилась на стену, и вновь закурила, глубоко затягивась.       — Ты мне солнце загораживаешь, — произнесла она дерзко. — Не стой над душой.       — Я всем его загораживаю. Особенно тем, кто убивает невиновных.       Шухов заметил, что она рассматривает его, но в её взгляде читался не просто интерес — что-то такое… Давнее, оставленное за Периметром. Так смотрели женщины, когда он был жив.       И подавил в себе сожаление — на корню, пока не разрослось внутри, пока не загноилось.       — Я кого-то убила?       Она казалась абсолютно невозмутимой. Только дрожащие руки выдавали её состояние.       — Семецкого. — Рэд больше не смотрел на девчонку. Он смотрел в стену. Старые доски — тёмное отсыревшее дерево. Считал на нём оставленные кем-то засечки — раз, два, три… И пытался не думать. Только зачитывать приговор.       — …Один раз — садистским способом, другой — выстрелом в спину. Не люблю, когда люди так поступают.       — Он бессмертный, — неуверенно ответила Рыжая. — Это ведь не в счёт?       — Ты этого не знала, — ответил Шухов.       И с размаху всадил в неё нож — слева, под рёбра.       — Больно?       Рыжая не успела отреагировать. Даже не дёрнулась — только мелко задрожала и глотнула воздух открытым ртом.       — Пока ещё не больно, — заверил её Рэд. — Но скоро шок пройдёт. Он резко потянул рукоять ножа на себя.       — Это было за первое убийство Семецкого. Это — за второе.       Он ударил её снова — кожа лопнула под лезвием ножа, девчонка вздрогнула, заваливаясь назад и вновь привалилась к стене. Хотела умереть стоя? Он придержал её за плечо, аккуратным жестом, почти заботливым. И прижал к стене, медленно вытягивая нож. По рукам лилось тёплое, липкое. Он не смотрел на свои руки.       На стене пять насечек, но зачёркнуты только четыре. Интересно, что это значит? Он узнает позже — если не сможет забыть всё это. А забывать он почти не умел, и прямо сейчас ощущал, как то, что он делает, врезается в память. Он никогда не казнил таких молодых. Никогда не казнил женщин.       По ушам резал скрип её зубов — словно пенопластом по стеклу.       — Ты угрожала Болотному Доктору. Зря.       Нож погрузился в вязкое, хлюпающее месиво, и что-то внутри лопнуло ещё раз. Рыжая тихо замычала, но Шухов услышал это как бы со стороны — словно всё вокруг было каким-то неубедительным ночным кошмаром.       — И последнее. Ты искалечила Журналиста. Его руку, конечно, восстановят, но…       Четвёртый удар дался ему легче — он вспомнил Марка, истекающего кровью у него на руках. И скрежет зубов сменился сдавленным хрипом — он проткнул лёгкое.       — Ты причинила вред одному из нас. Тот, кто поднял руку на меня, на Семецкого, на Журналиста, или на Доктора — тот поднял руку на саму Зону. Ты поняла меня?       — Да, — произнесла Рыжая одними губами, и уткнулась ему в грудь, медленно соскальзывая вниз — сил держаться на ногах у неё больше не было.       Рэд не дал ей упасть — потянул за плечи, осторожно усадил на землю, помогая опереться на стену. Устроился рядом, глядя прямо в её лицо — теперь отвернуться казалось неправильным. Он должен был смотреть на то, что сделал. Смотреть и помнить.       Девчонка давилась кровью, хрипела и роняла непрошенные слёзы - просто потому, что ей было нечем дышать. Он был уверен - иначе она бы не проронила ни единой слезинки. Кричать тоже не пыталась - видимо, привычки, приобретённые в Зоне, взяли над ней верх. Сильная личность. Он правильно сделал, что её сломал. В её распахнутых глазах застыло безумие — взгляд был блёклым, обращённым внутрь себя. Кроме боли, она уже ничего не видела и не воспринимала.       Пытаясь зажать раны пальцами, она только делала себе хуже, и Рэд отнял её ослабшие руки от живота.       — Так ты быстрее истечёшь кровью. Слышишь меня?       — Угу, — она сфокусировала на нём взгляд, и, глядя в глаза, беззвучно прошептала что-то. Её лицо стремительно синело от удушья — под глазами расплывались фиолетовые пятна, крапинки веснушек на щеках приобрели сизый оттенок. Рэду было странно от того, что в таком состоянии она ещё способна мыслить.       — Память, — разобрал Рэд. — Я выполню обещание, не бойся. Скоро всё закончится, и я помогу тебе вспомнить.       — Я… буд… ить? — сквозь булькающий хрип пробились обрывки слов.       — Да, будешь жить.       — …сибо…       Сказала она, и её взгляд окончательно погас.       Её тело ещё трепыхалось, вздрагивало рефлекторно в попытке вдохнуть. Рэд уложил её на траву, разжёг рядом Жарку — пусть согреется, когда очнётся. Укрыл агонизирующее тело своим плащом, давая знак мутантам — этого человека есть нельзя.       И шагнул во тьму.